Помоги проекту - поделись книгой:
Однако это был чересчур решительный ход для четырех министров, чья преданность и так, мягко говоря, склонялась то в одну, то в другую сторону. Они боялись гнева Стивенса и Соединенных Штатов. Уилсон обозвал их «проклятыми трусами», но министры уже подозревали, чем кончится вся эта история.
Тёрстон и остальные конспираторы восприняли предупреждение Уилсона всерьез. После его ухода они сразу же приняли решение запросить военную поддержку. Мятежники написали обращение к Стивенсу – не особо красноречивое, однако убедительное:
«Мы, нижеподписавшиеся жители Гонолулу, с уважением доводим до вашего сведения, что в свете недавних событий, которые завершились чередой революционных действий королевы Лилиуокалани в прошлую субботу, жизнь и имущество населения оказались под угрозой. Мы обращаемся к вам и силам Соединенных Штатов под вашим командованием за помощью.
Использовав военных и угрозы применить насилие, королева попыталась провозгласить новую конституцию. Обстоятельства заставили ее отказаться от этой затеи, однако королева прилюдно заявила, что задержка временная и она все равно примет меры.
Действия королевы вызвали панику и ужас. Мы не способны защитить себя самостоятельно и уповаем на поддержку Соединенных Штатов».
Под этим текстом поставили подписи тринадцать человек, представлявших собой «Комитет безопасности». Все белые и, за исключением двоих, владельцы плантаций или иных предприятий на островах. Среди этих людей были богатейшие жители Гавайев, в том числе Уильям Касл и корабельный магнат Уильям Уайлдер.
Отправив послание Стивенсу, мятежники договорились встретиться после обеда у оружейной, где должно было состояться общее собрание, и разошлись. На улицах они увидели копии официального заявления, которые развесили по всему городу, – торжественную клятву королевы, что в будущем она будет стремиться изменить конституцию «лишь теми способами, которые указаны в ней самой».
Однако было уже поздно. Такая уступка не могла утихомирить более тысячи людей, собравшихся в два часа дня у оружейной. Почти все были теми, кого некий историк называл «белыми приезжими мужчинами», и никто не желал искать мирный выход из ситуации. Собрание проводил Уайлдер. Среди выступавших присутствовал Генри Болдуин, один из влиятельнейших сахарных баронов.
Естественно, и тут Тёрстон был ключевой фигурой. Он зачитал шумной толпе резолюцию. В ней говорилось, что королева «действовала незаконно и нарушила конституцию» в попытке вести «изменническую и революционную политику». В завершение Тёрстон объявил, что «Комитету безопасности» дается право «разработать такие способы действий, которые необходимы для поддержания закона и защиты жизни, свободы и частной собственности на Гавайях».
«Говорю вам, джентльмены, пришел час действовать – здесь и сейчас, – прогремел Тёрстон, и толпа радостно отозвалась. – Тот, у кого не хватит духа восстать после такой угрозы нашим свободам, не имеет на них право. Что, тропическое солнце охладило нашу кровь? Или у нас в жилах все-таки кипит горячая любовь к свободе и готовность за нее умереть? Я выступаю за резолюцию!»
Выступавшие осуждали Лилиуокалани за попытку провозгласить новую конституцию. Однако никто не призывал свергнуть королеву. Тёрстон позже объяснил, что не считал это необходимым, так как «все единодушно понимали, что мы намеревались ее низложить». Ему также приходилось задуматься, что если он и его друзья открыто призовут население к мятежу, то даже терпению трусливых министров может прийти конец и те прикажут арестовать заговорщиков. А мятеж он все же планировал, и благосклонная реакция толпы только укрепила его решимость.
В это же время возле дворцовой площади собралось несколько сотен сторонников королевы. Мало кто из них представлял, насколько мятежники продумали свой план. Сторонники монархии вели осторожные и в основном вежливые речи, однако один выступающий заметил, что «любой мужчина, который смеет высказываться против женщины, тем более против королевы, – лишь животное ничем не лучше свиньи». Затем сторонники королевы разошлись, а вот мятежники продолжали без устали работать. В четыре часа тринадцать членов «Комитета безопасности» собрались в доме Смита, дабы спланировать следующий шаг. После обсуждения они решили, что им необходим еще день на подготовку. То есть Стивенсу придется отложить высадку солдат. Тёрстон и Смит сразу же отправились к американскому дипломату с этой просьбой. Однако, к их изумлению, Стивенс отказался.
«Господа, – сказал он, – солдаты сойдут на землю сегодня в пять часов вечера, неважно, готовы вы к этому или нет».
У Стивенса было много общего с Тёрстоном и прочими революционерами, чью победу он собирался обеспечить. Он родился в штате Мэн в 1820 году, как раз когда на Гавайи прибыла первая группа миссионеров, и еще в молодом возрасте стал проповедником. Позже между ним и Блейном, тогда еще лишь местным амбициозным политиком и редактором газеты
После Гражданской войны у Блейна начался карьерный рост в политике. Его избрали в конгресс, затем он стал спикером палаты, а в 1884 году – кандидатом в президенты от республиканцев, но проиграл Гроверу Кливленду. Пять лет спустя президент Бенджамин Гаррисон назначил Блейна Госсекретарем. Одним из его первых действий на новом посту было назначение Стивенса спецпредставителем на Гавайях.
Таким образом образовалось командование Гавайской революцией. Госсекретарь Блейн дал «добро» и отправил Стивенса в Гонолулу для необходимой подготовки. Оказавшись на месте, Стивенс нашел готового к свершениям Тёрстона. Вместе они спланировали и устроили мятеж.
Днем шестнадцатого января 1893 года Стивенс сел за стол и написал короткое судьбоносное сообщение Гилберту Уилтзу, капитану «Бостона». Единственное предложение – классический пример дипломатической лжи, полный намеков, которые американцы еще не раз услышат в будущем столетии:
«Ввиду сложившейся критической ситуации в Гонолулу и некомпетентных действий законных сил, я приказываю высадить морскую пехоту на берег для защиты дипломатической миссии и консульства Соединенных Штатов, а также для обеспечения безопасности и собственности граждан Америки».
В пять часов того же дня сто шестьдесят два американских моряка высадились на пирсе в конце Нууана-авеню. Среди них был артиллерийский расчет и три роты морпехов. У каждого солдата на шее висела винтовка, а на поясе – патронташ. Артиллеристы тянули за собой пулеметы Гатлинга и небольшую пушку.
Тёрстон наблюдал за высадкой и проследовал за солдатами несколько кварталов. По пути в свою контору он столкнулся с У. Рикардом, управляющим плантацией, который занимал место в законодательном собрании и всецело поддерживал королеву. Рикард был в ярости.
«Черт бы тебя побрал, Тёрстон! – крикнул он, потрясая кулаком. – Твоих рук дело!»
«Натворил что?»
«Привел солдат!»
«Это насколько же я должен быть влиятелен, чтобы приказывать солдатам армии США? – отозвался Тёрстон. – Нет, я непричастен к их высадке, равно как и вы, и точно так же понятия не имею, зачем они здесь».
Тёрстон скромничал. Он тесно сотрудничал со Стивенсом. Они не были постоянно на связи в те январские дни и не делились ежечасными планами – зачем? Они понимали действия друг друга и оказывали помощь в ключевых моментах. Устроить революцию в одиночку ни Тёрстону, ни Стивенсу не удалось бы. Партнерство дало им эту возможность.
Гавайцы озадаченно выглядывали из домов и останавливались на ходу, глазея на марш американцев по улицам Гонолулу. Мало кто в этих краях видел западные военные формирования. А зачем солдаты высадились, и вовсе почти никто не понимал. Только когда гавайцы увидели членов «Комитета безопасности», радостно приветствующих отряды, большинство сообразило, что они выступили против монархии. Министры собрались на срочное заседание. Вскоре после него Сэмюэль Паркер, министр иностранных дел, отправил жалобное обращение к Стивенсу:
«Так как ситуация не требует вмешательства со стороны правительства США, мои коллеги и я со всем почтением обращаемся к вам с вопросом о том, кто уполномочил данные действия. От себя хочу добавить, что необходимую защиту дипломатической миссии или интересов Соединенных Штатов с готовностью предоставит правительство Ее Величества».
На послание Стивенс не ответил. Он как раз осматривал подходящие места для военного лагеря и наконец выбрал здание под названием Арион-холл. Оттуда было нелегко охранять американцев, ведь мало кто из них жил или работал в округе. Однако явным преимуществом было соседство с Домом правительства и близкое расположение Дворца Иолани.
Когда солдаты разбили лагерь, «Комитет безопасности» вовсю праздновал в доме одного из своих членов, уроженца Тасмании, Генри Уотерхауса. Все они понимали: настал момент триумфа. Высадка американских морпехов гарантировала их победу. Чтобы сложить революционный ребус, оставалось лишь провозгласить новую конституцию, которую Стивенс должен признать. А американские военные подавят сопротивление со стороны королевы или ее сторонников.
Встреча в доме Уотерхауса была знаменательной по двум причинам. Во-первых, по странной случайности трое главнейших заговорщиков – пылкий адвокат Тёрстон, «сахарный» барон Касл и корабельный магнат Уилдер – заболели и не смогли прийти. А во-вторых, вполне возможно, на этом сборе отмечали появление человека, которому предстояло править Гавайями на следующем отрезке их истории. Этим джентльменом оказался Сэнфорд Доул, внук миссионеров, выпускник колледжа Уильямс и уважаемый судья Верховного суда. Несколько лет спустя Доул поможет Джеймсу, сыну своего двоюродного брата, основать фруктовую компанию, названную по их фамилии.
Хотя Доул не был на той встрече в доме Уотерхауса и даже не входил в «Клуб захвата», он присутствовал на маленьком собрании Тёрстона и знал о дальнейших планах. Когда Комитет безопасности стал гадать, кого же выбрать для правления островами после революции, кто-то упомянул Доула, что, по словам одного из участников обсуждения, «мгновенно вызвало одобрение всех присутствовавших». За седобородым юристом тут же послали.
«Миссис Доул и я сидели в гостиной, как вдруг из дома мистера Уотерхауса к нам пришел человек, живущий в Канеохе, и сообщил, что мятежники хотят, дабы я взял на себя этот пост. „Нет, – сказал я. – Почему его не займет Тёрстон?“ Посыльный сказал, что Тёрстон болен и лежит в постели после того, как с самого начала днями и ночами работал над этим делом. Я согласился заглянуть к ним…
Посыльного отправили к министру Стивенсу, узнать, правда ли он с нами солидарен. Я вернулся домой и решил отложить вопрос об их предложении до утра, но спал плохо, беспокойно, то и дело просыпался с мыслью об этой затее, так что пережил ужасную ночь».
Ранним утром четверга, семнадцатого января, Доул заглянул к прикованному к постели Тёрстону. Они кратко обсудили будущее Гавайев. Доул сказал, что еще не решил, возглавить ли новое правительство. Однако он согласился передать Стивенсу письмо. В послании Тёрстон говорил, что о создании нового правительства объявят уже днем, и просил как можно быстрее его признать.
Уже дома Доул долго сидел на веранде в одиночестве и смотрел на пальмы и теплый океан вдали. Наконец он решил взять на себя временное президентство будущей Республики Гавайи. Он считал, как писал позже, что «пробудет на посту несколько месяцев», пока подготовят все необходимое для присоединения Гавайев к США.
Первым шагом Доула стал визит к покровителю всей затеи. Доул вручил Стивенсу письмо Тёрстона. Ознакомившись с посланием, Стивенс произнес: «Думаю, вам выпала прекрасная возможность».
Затем Доул заглянул в контору Смита, где собрались заговорщики. Доул сообщил им, что готов возглавить будущее правительство, чем вызвал массу радостных возгласов. Будучи крайне порядочным человеком, он отправился в Дом правительства и подал в отставку из Верховного суда. Лишь покончив с формальной письменной частью, он понял, что ее попросту некому отдать.
Начальник полиции, Чарльз Уилсон, по-прежнему отказывался смириться со смертью монархии. Он приказал личной страже королевы приготовиться к сражению, и какое-то время даже казалось, что оно может состояться. В распоряжении Кабинета министров было около пятисот пятидесяти солдат и полицейских, практически все вооруженные винтовками, и четырнадцать артиллерийских орудий. Однако министры и не думали, что им когда-либо придется принимать решение, бросать ли эти силы в бой. Министры отчаянно желали, чтобы кто-нибудь подсказал им, что делать. Не имея иного выбора, они созвали зарубежных послов. Явились все, кроме Стивенса, который сослался на болезнь. Послы единогласно советовали не сопротивляться.
Тем утром все же пролилась кровь. Джон Гуд, один из заговорщиков, несколько часов собирал оружие и снаряжение. Когда он проезжал на загруженной телеге угол Форт-стрит и Кинг-стрит, полицейский попытался его задержать. Гуд ранил полицейского в плечо выстрелом из пистолета и как ни в чем не бывало продолжил путь.
Надеясь предотвратить неизбежное, королева приказала всем министрам немедленно отправиться к Стивенсу. Тот согласился принять лишь одного из четверых, Питерсона, который заявил, что они по-прежнему являются законным правительством Гавайев. Стивенса это не впечатлило. Он отправил Питерсона обратно с предупреждением: «Если на мятежников нападут или их арестуют силы королевы, вмешаются американские солдаты».
Его слова безошибочно подтвердили, что военные вовсе не намерены поддерживать мир и порядок. Они высадились, дабы обеспечить победу заговорщиков. Судьба монархии была решена. Мятежникам лишь оставалось узаконить акт, что они и сделали вскоре после двух пополудни. Они собрались перед Домом правительства, где была сосредоточена вся политическая власть Гавайев. Генри Купер, проживший на островах от силы два года, шагнул вперед. В руке он держал манифест, который продиктовал хворающий Тёрстон. Купер, стоя в окружении шестидесяти солдат, зачитал этот манифест небольшой толпе.
Первой шла суть: «Монархический строй упразднен». В остальных пунктах утверждалось создание временного правительства, которое «будет существовать, пока ведутся переговоры о союзе с Соединенными Штатами Америки». Сэндорд Доул получал пост главы, а все должностные лица могли сохранить рабочие места, за исключением шести: Уилсона, четырех министров и королевы Лилиуокалани.
Несколько дюжин зрителей отозвались радостными возгласами. Когда они утихли, Доул и трое, представлявших его новый «исполнительный совет», вошли в Дом правительства. В помещениях, где обычно работали министры королевы, они обнаружили лишь немногочисленных клерков. Сами министры отправились в ближайшее отделение полиции и составляли очередное обращение к Стивенсу. Даже в последний момент они по-прежнему надеялись, что палач вдруг передумает и придет им на помощь. Других путей не было – приказать дружественным силам атаковать мятежников министры не могли.
«Некие личности, замешанные в государственной измене, в настоящий момент захватили здание правительства в Гонолулу, – сообщали они Стивенсу в своем последнем послании в качестве должностных лиц. – Кабинет министров Ее Величества с почтением обращается к вам с вопросом о том, признает ли Ваше государство вышеупомянутое временное правительство, и если нет, то правительство Ее Величества со всем уважением просит Вас оказать помощь в сохранении мирной ситуации в стране».
Пока министры сочиняли это послание, Доул с товарищами уже вовсю работал в Доме правительства – усердно отправлял поручения и письма. Американские солдаты дежурили снаружи. Затем, около половины пятого, прибыл посланник с документом, утвердившим победу заговорщиков, – кратким заявлением от Стивенса:
«Временное правительство на законных основаниях заняло место прежнего правительства королевы Лилиуокалани и владеет правительственным зданием, архивами и казначейством, а также контролирует столицу Гавайских островов. Настоящим документом я признаю данное временное правительство правительством де-факто».
Ни Лилиуокалани, ни ее министры еще не сдались мятежникам. Сэмюэль Дэймон, бывший советник королевы, который по-прежнему оставался с Лилиуокалани в хороших отношениях, решил, что именно ему стоит наконец потребовать ее капитуляции. Дэймон прошел краткое расстояние до полицейского участка, где обнаружил четверых министров за спором о дальнейших действиях. Несколько минут министры осаждали его вопросами. Дэймон простыми словами объяснил, что случилось и что это означало. Соединенные Штаты признали новый режим – значит, старый должен сдаться.
Неважно, сколько мучений причинила эта новость министрам, – с американским крейсером и почти двумя сотнями солдат на берегу они ничего не могли поделать, поэтому согласились отправиться с Дэймоном к королеве.
«Министры и прочие присутствующие на совещании настаивали, что спорить бесполезно – ведь заговорщиков поддерживали Соединенные Штаты», – написал позже один историк. Королева приказала делегации удалиться и написала ловкое, тщательно сформулированное заявление: да, она сдалась, но не отреклась от престола и ясно указала, что вынуждена склониться лишь под давлением со стороны Америки.
«Я, Лилиуокалани, милостью Божьей и властью, данной мне Конституцией, королева, настоящим документом торжественно выступаю против деяний, совершенных против меня и конституционного правительства Королевства Гавайи группой лиц, заявивших о создании временного правительства.
Я вынуждена сдаться перед превосходящими силами Соединенных Штатов Америки, чей уполномоченный министр, Джон Л. Стивенс, приказал солдатам США высадиться в Гонолулу и заявил о поддержке вышеупомянутого временного правительства.
Дабы избежать военных столкновений и, возможно, человеческих жертв, я выражаю протест и склоняюсь перед вышеупомянутыми силами. Я уступаю свой трон до тех пор, пока правительство Соединенных Штатов, рассмотрев предоставленные факты, не отменит решения, принятые его представителями, и не восстановит мою власть, по праву данную мне как конституционному правителю Гавайских островов».
Подписав документ, королева приказала своим министрам сдать полицейский участок и военные казармы. «Комитет безопасности» завладел этими местами без малейшего сопротивления. Доул отправил Стивенсу письмо, в котором выразил «глубокую благодарность за столь скорое признание нового правительства».
Тёрстон сверг гавайскую монархию при помощи рабочей группы, что насчитывала меньше тридцати человек. Они считали, что устроили революцию. В каком-то смысле они были правы. Однако без содействия Стивенса или иного мыслящего аналогично министра мятежники могли даже не приступать к ее разработке. Иначе настроенный министр сделал бы им выговор, а не предложил военную поддержку, и таким образом все их предприятие стало бы безнадежным.
Стивенс действовал не без покровительства вышестоящих лиц. Его отправили на Гавайи, чтобы способствовать аннексии островов. Президент Гаррисон и Госсекретарь Блейн прекрасно знали, к чему это приведет. Да, Стивенс в самом деле, как позже стали утверждать его оппоненты, действовал без прямых указаний из Вашингтона. Он, вне всяких сомнений, превысил свои полномочия, когда приказал солдатам высадиться на берег, зная, что «Комитет безопасности» выдумал все жалобы о «панике и ужасе» в городе. Однако Стивенс выполнял волю президента и Госсекретаря. Он использовал свою и их силы, чтобы свергнуть гавайскую монархию. Таким образом, он стал первым американцем, что своими руками устроил переворот в чужой стране.
По пути в «страну гуков»: Куба, Пуэрто-Рико, Филиппины
Эйфорию, охватившую кубинцев в конце 1898 года, было сложно даже представить. Их страну уже тридцать лет раздирало восстание, а в последние годы и вовсе творилось страшное. Летом 1898-го восстание достигло пика. Прибывшие американские войска помогли нанести финальный удар и окончить трехсотлетнее правление испанцев.
Наконец одержав победу, кубинские партизаны и их американские товарищи готовились к величайшему празднеству в истории острова. Главы «революционных патриотических комитетов» планировали провести в Гаване неделю фестивалей, начиная с Нового года. Грандиозные балы, лодочные гонки, фейерверки, публичные выступления и торжественный ужин в честь мятежных командиров-победителей… Тысячи кубинских солдат должны были пройти маршем по улицам под радостные возгласы благодарного народа.
Однако перед самым началом празднеств новоизбранный военный губернатор Кубы, американский генерал Джон Брук, сделал ошеломляющее заявление. Он отменил не только парад, но и постановил, что любого желающего попасть в Гавану попросту развернут обратно. Далее генерал объявил, что Соединенные Штаты не признают повстанческую армию и требуют ее роспуска.
Такой резкий поворот событий привел кубинских патриотов в ярость, особенно тех, кто так долго и мучительно сражался за независимость родины. США в последний момент выхватили победу у них из-под носа. Еще много лет они и их потомки будут с растущим разочарованием наблюдать, как новый господин использует множество способов, включая назначение тиранов на ключевые посты, дабы удержать Кубу под контролем.
Кубинцы одними из первых ощутили значительные перемены в менталитете американцев, которые произошли в конце девятнадцатого столетия. Наступил момент, когда американцы внезапно осознали, что им мало одной лишь континентальной Северной Америки. Их поглотила новая, грандиозная цель: подмять под себя весь мир. По словам историка Луи Переса, 1898-й можно считать «переломным годом, развязка которого определила судьбу мира, она стала одновременно концом и началом: тем стечением исторических событий, что зачастую отделяет одну эпоху от другой».
Расширение территорий американцам было не в новинку. Они проталкивались на запад с тех самых пор, как первые переселенцы впервые приехали в Джеймстаун и Плимут. В процессе они выселили или убили практически все коренное население и таким образом присвоили себе огромный континент. В 1840-х, в первой вспышке имперской войны, американцы захватили половину Мексики. Многие поверили, что США «предначертано» захватить все земли, что лежат, окруженные Канадой, Мексиканским заливом, а также Атлантическим и Тихим океанами. Однако мысль, что можно двинуться и дальше, стала новой и необычной.
Через несколько месяцев после революции на Гавайях главы новой республики попытались присоединить острова к Штатам, но президент Гровер Кливленд, сменивший на посту Бенджамина Гаррисона в марте того года, и слышать об этом не желал. Он не ошибся, когда заявил, что большинство американцев выступали против захвата чужих земель, ведь это «не только противоречило национальной политике, но и извращало основные задачи, которые ставила перед собой Америка».
Пять лет спустя это единое мнение сошло на нет. Практически за одну ночь оно сменилось бурными призывами к расширению за океан. Так произошла самая быстрая и глубокая смена общественного мнения в истории американской внешней политики.
Основу для удивительного разворота на сто восемьдесят градусов заложила горстка дальновидных писателей и интеллектуалов. В 1893 году один из них, Фредерик Джексон Тернер, опубликовал едва ли не самый провокационный очерк, каких еще никогда не писали американские историки. Как отправной пункт он использовал перепись населения 1890 года, из которой сделал вывод, что фронтир прекратил существование. Это «положило конец первому периоду истории Америки», объявил Тернер и поставил страну перед неизбежным выбором: признать, что Соединенным Штатам достаточно уже захваченных территорий (чего еще не случалось), или искать новые земли вне Северной Америки. В очерке и последовавших за ним статьях Тернер ясно давал понять читателям, какой вариант он считает более мудрым.
Почти три сотни лет главным в жизни американцев была экспансия. Когда они заселили побережье Тихого океана и заняли свободные земли, им пришлось остановиться. Однако полагать, что силы экспансии сойдут на нет, было рано. Народ требовал решительной внешней политики, создания путей через океан, расширения американского влияния на острова и соседние страны. Все это подтверждало – дальнейшей экспансии быть.
Капитан Альфред Тайер Мэхэн, президент тогда еще только созданного военно-морского колледжа, разработал план действий на основе подобных призывов. В своей книге под названием «Влияние морской мощи на историю» он утверждал, что ни одна страна не смогла бы достичь величия, не обладая властью над зарубежным рынком и доступом к природным ресурсам других государств. Чтобы захватить эту власть, считал Мэхэн, государство должно содержать достаточно мощный военный флот, чтобы защищать торговые судна и насильно склонять к сотрудничеству непокорные страны. Такому огромному флоту необходима сеть из точек снабжения. Применяя свои рассуждения к Соединенным Штатам, Мэхэн настаивал, что необходимо не только как можно скорее построить канал через Центральную Америку, но и создать базы в Вест-Индии, Тихоокеанском районе, а также везде, где Штаты желали вести торговлю.
«Хотите вы этого или нет, американцы должны смотреть дальше своих границ, – писал Мэхэн. – Того требует растущая производительность страны».
В 1890-е годы Мэхэн стал известным человеком в Вашингтоне. Он выступал перед комиссиями конгресса и завязывал тесную дружбу с влиятельными политиками. Генри Кэбот Лодж, сенатор от штата Массачусетс, ярый сторонник экспансии, считал труды Мэхэна едва ли не священными. Теодор Рузвельт написал хвалебный отзыв на его книгу и обращался к Мэхэну по вопросам морской мощи и захвата дальних островов. Эти трое – Лодж в конгрессе, Рузвельт как представитель исполнительной власти и Мэхэн, закрепившийся в умах народа, – стали «святой троицей» американского экспансионизма.
Однако взгляды единомышленников по этому вопросу разделялись. Некоторые полагали, что США должны захватывать новые территории, дабы не позволить им попасть под влияние Европы или даже Японии. Другие подчеркивали миссионерскую сторону колонизации, ведь более «развитые» расы обязаны помогать остальному миру прийти к цивилизованности. Военные командиры понимали, что более мощная стратегическая позиция страны даст еще большую силу и множество новых ресурсов. Впрочем, самые убедительные доводы сводились к единому, важнейшему тезису.
К концу девятнадцатого века количество продукции фабрик и ферм США намного превысило нужды самих американцев. Чтобы государство продолжало процветать, необходим доступ к заграничным рынкам. Сбывать товары в Европе Америка не могла – местные правительства точно так же защищали свою индустрию высокими налогами на импорт. Американцам пришлось обратить взор на далекие, слабые страны, у которых были большие рынки и богатые ресурсы, страны, еще не прогнувшиеся под иную силу.
Жажда расширения зоны влияния за рубежом охватила Америку в 1898 году. Желание распространять демократию, навязывать христианство язычникам, выстроить мощный флот и контролировать правительства других стран не возникло само по себе. Такими способами США получали и удерживали доступ к мировым рынкам, ресурсам и инвестиционному капиталу других земель.
Несмотря на огромный рост американской экономики за последнюю четверть девятнадцатого века, почти все богатство сосредоточилось в руках нескольких тысяч промышленных магнатов. Условия жизни простых людей постоянно ухудшались. К 1893 году из каждых шести тружеников один оказывался без работы, а остальные зачастую получали минимальную зарплату. Резко упавшие цены на сельскохозяйственную продукцию в 1890-м практически уничтожили поколение мелких фермеров. От Нью-Йорка до Чикаго и Калифорнии прокатилась волна забастовок и беспорядков. Множество людей примыкало к социалистическим и анархистским движениям. В 1894 году Госсекретарь Уолтер Гришам выразил распространенные страхи словами о том, что видит, как по стране расползаются «проблески революции».
Крупные предприниматели и политики пришли к выводу, что единственным способом быстро поднять экономику Америки был поиск новых рынков сбыта за границей. Этого мнения придерживался и министр финансов при президенте Кливленде Джон Карлайл. В своем отчете за 1894 год он предупредил, что «благосостояние нашего народа главным образом зависит от способности продавать излишек продукции на заграничных рынках по выгодным ценам». Сенатор от Индианы, Альберт Беверидж, согласился: «Наши фабрики производят больше, чем американцы могут потребить; наша почва дает больше урожая, чем необходимо. Сама судьба обозначила нам политику. Мировая торговля должна быть нашей и таковой станет».
Куба, крупнейший остров в Карибском море и последний бастион того, что когда-то являлось огромной Испанской империей на Американском континенте, во второй половине девятнадцатого века была охвачена волнениями. Повстанцы целое десятилетие сражались за независимость. Война закончилась в 1878 году так ни к чему и не приведшим перемирием, и бои продолжались еще два следующих года. Третий раз конфликт вспыхнул в 1895 году. За ним стоял невероятно одаренный адвокат, дипломат, поэт и очеркист Хосе Марти. Из ссылки в Нью-Йорке он ухитрится объединить множество группировок и на Кубе, и среди диаспоры. Его успех побудил известных командиров первой войны, Максимо Гомеса и Антонио Масео, вернуться к борьбе. Тщательно спланировав действия, они втроем высадились на острове весной 1895 года и подняли очередное восстание. Марти, настаивавший, что должен вести колонну солдат, был убит в одной из первых стычек. Товарищи повесили его последнее, незаконченное письмо на доске в лагере повстанцев: Марти побуждал собратьев не только освободить страну от гнета Испании, но и «не позволить Соединенным Штатам подмять под себя Вест-Индию и ударить всей этой массой по землям нашей Америки».
Армия повстанцев упрямо продвигалась вперед, и испанский генерал, Валериано Вейлер, применил радикальные меры. Он приказал своим войскам согнать огромное количество кубинцев в концентрационные лагеря, где погибли тысячи, и объявил значительную часть сельской местности зоной свободного огня. В ответ повстанцы жгли фермы, вырезали скот и разрушали сахарные заводы. Вскоре множество кубинцев, оголодав, обозлились и еще яростнее выступили за независимость.
Весной 1897 года Уильям Маккинли, республиканец, которого поддерживал среднезападный деловой мир, сменил антиимпериалиста и демократа Гровера Кливленда на посту президента США. Как и большинство американцев, Маккинли давно считал, что испанская власть душит Кубу. Однако кубинцы у руля своей страны не устраивали его еще больше. Он опасался, что независимая Куба станет слишком самоуверенной и не подчинится влиянию Вашингтона.
Волновался Маккинли не зря. Лидеры повстанцев обещали провести широкие социальные реформы, начиная с перераспределения земли. Это поселило страх в сердцах американских предпринимателей, которые вложили в остров более пятидесяти миллионов долларов. В начале 1898 года Маккинли припугнул обе стороны конфликта. Он приказал броненосному крейсеру «Мэн» отплыть в сторону Гаваны. Официально это считалось «дружеским визитом», но на Кубе объяснению никто не поверил. Было ясно, что таким образом Америка демонстрирует твердое намерение контролировать события в Вест-Индии. Три недели крейсер мирно простоял на якоре в порту Гаваны. Затем, вечером пятнадцатого февраля, мощнейший взрыв разнес корабль на куски. Погибло более двухсот пятидесяти моряков. Известие о катастрофе потрясло Америку. Во взрыве обвиняли испанцев, и когда военно-морской флот сообщил в докладе о «внешнем взрыве», предположения перешли в уверенность.
Многие американцы и без того страстно ненавидели испанский колониализм и с долей романтики думали об идее «Куба либре», свободной Кубы. Их чувства подогрела череда сенсационных газетных материалов, которые вместе представляют собой один из самых позорных эпизодов из истории американской прессы. Уильям Рэндольф Херст, владелец
«Вейлер – зверь, разрушитель асьенд, любитель надругаться над женщинами… безжалостный холодный уничтожитель, – сообщалось в подобной заметке. – Ничто не в состоянии удержать его развратный животный мозг от буйных фантазий о новых пытках и гнусных кровавых разгулах».
Как только Херст услышал о потонувшем «Мэне», он осознал – это великолепная возможность. Он неделями публиковал лживые сенсации, фальшивые интервью с безымянными правительственными источниками и заявления, что крейсер «предательски потопили» и его «разломила пополам тайная дьявольская машина врага».
Через месяц ежедневный тираж газеты Херста удвоился. Другие печатники подхватили эту волну безумия, чем довели американцев чуть ли не до массовой истерии.
При таком накале страстей в стране Маккинли мог легко отклонить повторные предложения испанского премьер-министра, Пракседеса Сагасты, о мирном разрешении кубинского конфликта.
Сагаста, будучи либералом с современными взглядами, понимал, что колониальная политика вплотную подвела Испанию к краху. Вступив на пост в 1897 году, Сагаста тут же отозвал ненавистного Вейлера и попытался утихомирить повстанцев, предложив им самоуправление. Однако кубинцы, уже чувствовавшие близость победы, отказались. После этого Сагаста принялся еще сильнее ратовать за мир: весной 1898-го он несколько раз предлагал США сесть за стол переговоров. Отвергнув эти инициативы как «неискренние», Маккинли и его сторонники заявили, что утратили терпение и намереваются решить кубинский конфликт с применением вооруженных сил.
У резких слов оказалось весьма простое объяснение. Переговоры, вероятнее всего, привели бы к независимости Кубы; тогда ни американцы, ни другие страны не смогут расположить там свои военные базы. Маккинли такой исход не устраивал, а сторонников экспансии, вроде Рузвельта, Лоджа и Мэхэна, это и вовсе приводило в ужас. Лодж даже предупредил Маккинли, что если тот не вмешается, то убьет все шансы республиканцев на победу на выборах.
«Если война на Кубе протянется все лето без сдвига, – сказал он президенту, – то мы потерпим такое поражение, каких еще свет не видывал».
Много лет спустя историк Сэмюэль Элиот Морисон исследовал попытки Испании выйти из войны мирным путем и пришел к следующему выводу: «Любой президент с твердым характером воспользовался бы возможностью разрешить ситуацию достойно». Однако подобное решение отняло бы у США желанную добычу, которую можно было получить лишь силой. Маккинли это понимал и одиннадцатого апреля запросил у конгресса право на «силовое вмешательство».
Такой шаг встревожил кубинских революционеров. Они давно верили, что, по словам генерала Масео, «лучше победить или пасть без чьей-либо помощи, чем связать себя узами долга с таким влиятельным соседом». Нью-йоркский юрист повстанцев, Горацио Рубенс, предупредил, что американское вмешательство в конфликт воспримут «не иначе как объявление войны против кубинской революции», и поклялся, что повстанцы будут сопротивляться американским попыткам захватить остров силой «так же ожесточенно и яростно, как сражались с армиями испанцев».
Подобные протесты значительно влияли на ситуацию в Вашингтоне, где призывы о «свободной Кубе» по-прежнему бередили многие сердца. Члены конгресса отказывались голосовать за военное вмешательство Маккинли, пока кубинцы выступали против. Ранее они отказались присоединить Гавайи, когда стало ясно, что большинство жителей островов этого не желали. Теперь, пять лет спустя, американцы точно так же сомневались насчет Кубы. Многих смущала мысль, что необходимо отправлять солдат на помощь туда, где не хотят американского содействия. Чтобы заручиться поддержкой конгресса, Маккинли согласился принять непредвиденную поправку, которую предложил сенатор от Колорадо Генри Теллер. Она начиналась с объявления, что «жители острова Куба являются по праву свободными и независимыми», и заканчивалась торжественной клятвой: «Настоящим документом Соединенные Штаты подтверждают отсутствие умысла и целей устанавливать свой суверенитет, юрисдикцию или контроль на вышеупомянутом острове, но лишь стремятся восстановить мир на его территории и заявляют о намерении, по завершении операции, оставить управление и власть над островом в руках его населения». Сенат открыто проголосовал «за».
Обещание, ставшее известным как «Поправка Теллера», успокоило повстанцев. «Да, они не во всем согласны с нашим правительством, – писал один из их лидеров, генерал Каликсто Гарсия, – однако они признали за нами право на свободу. Мне этого достаточно».
Двадцать пятого апреля конгресс объявил войну Испании. Члены палаты представителей отметили голосование, дружно разразившись на выходе куплетами «Земли Дикси» и «Боевого гимна Республики». «Обычно спокойных депутатов охватил дух необузданного патриотизма», – писал в своем дневнике секретарь президента Маккинли.
Страна, которая еще ощущала на себе последствия Гражданской войны, наконец получила цель, объединившую всех. Маккинли призвал сто двадцать пять тысяч добровольцев, однако в пункты призыва явилось в два раза больше. В газете
«Люди вступили в эту войну безо всякой задней мысли, с самыми благородными намерениями, – написал тридцать лет спустя военный историк Уолтер Миллис. – В истории редко встретишь столь простой повод для военной агрессии, и редко войны начинались с такой уверенностью в их праведности».
В следующие недели события развивались быстро. Рузвельт приказал коммодору Джорджу Дьюи отправить корабли в Манильскую бухту у Филиппин и уничтожить испанский флот, там размещавшийся. Дьюи с удивительной легкостью выполнил задание всего за один день, первого мая, отдав ставший знаменитым приказ: «Стреляйте по готовности Гридли».
Шесть недель спустя американские солдаты высадились у Сантьяго-де-Куба, на южно-восточном побережье острова. Произошли три однодневные стычки, в самой известной из которых Рузвельт, одетый в форму от
Двенадцатого августа, спустя едва ли два месяца с высадки американцев, дипломаты со стороны Соединенных Штатов и Испании встретились в Белом доме и подписали «протокол о мире», который и положил конец войне. Во время боевых действий погибло всего триста восемьдесят пять американцев, немногим больше, чем полегло от рук индейцев сиу в битве при Литтл-Бигхорне в последнем крупном конфликте двадцать два года назад. Около двух тысяч скончались позже от ран и заболеваний, но даже это количество значительно уступало числу павших за считаные дни напряженных стычек в Гражданской войне. По словам американского государственного деятеля Джона Хэя, это была «маленькая победоносная война».
После победы Соединенным Штатам пришло время вывести войска с Кубы и, цитируя «Поправку Теллера», «оставить управление и власть над островом в руках его населения». Однако американцы поступили с точностью до наоборот.
Поддержка независимости Кубы в Штатах быстро утихла. Уайтло Рейд, издатель газеты
Поделиться книгой: