Помоги проекту - поделись книгой:
Стивен Кинцер
Перевороты. Как США свергают неугодные режимы
Stephen Kinzer
Overthrow: America's Century of Regime Change from Hawaii to Iraq
© 2007 by Stephen Kinzer
© Ксения Гусакова, перевод на русский язык, 2016
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“, 2016»
Настоящее и прошедшее,
Полагаю, присутствуют в будущем,
Как и в будущем было уж прошлое.
Предисловие
Зачем сильной стране нападать на слабую? Обычно – чтобы навязать свою идеологию, упрочить власть или завладеть ценными ресурсами. Комбинации этих трех факторов и подтолкнули США подминать под себя все больше территорий на протяжении прошлого столетия и далее. Данная книга исследует самую откровенную форму американской политики вмешательства: государственный переворот.
Вторжение в Ирак 2003 года – не единичный случай, а кульминация стодесятилетнего периода, в течение которого американцы свергли четырнадцать правительств, неугодных Штатам по разным идеологическим, политическим и экономическим причинам. Как и остальные операции, «смена режима» в Ираке сперва – очень недолго – казалась удачной. Однако теперь ясно: непредусмотренные последствия операции ужасают. Тем же заканчивались и прочие перевороты, революции и вторжения, что осуществляла Америка, дабы низложить правительства, которых боялась или которым не доверяла.
У США есть масса способов убедить другие страны плясать под свою дудку. В основном это проверенные временем дипломатические приемы. Например, Штаты предлагают властям вознаграждение за поддержку интересов Америки, а в случае отказа угрожают ответными мерами. Иногда США защищают дружественных лидеров от народного гнева или восстаний. Во многих местах Штаты исподтишка поддерживают перевороты и революции, организованные иными лицами. Дважды, во время мировых войн, Америка помогла уничтожить старые порядки и ввести новые.
Однако книга не обо всех методах, которыми американцы создали современный мир таким, каков он теперь. Она сосредоточена лишь на самых радикальных примерах: когда Штаты свергали лидеров стран. Ни одна нация в современной истории не совершала подобного настолько часто и в местах, настолько далеких от собственных берегов.
Рассказы об операциях по смене власти чрезвычайно увлекательны. В них говорится о патриотах и негодяях, благих намерениях и злом цинизме, отчаянной смелости и жестоких предательствах. Данная книга впервые соберет все эти истории вместе, но ее цель – не просто пересказать события. Рассматривая эти операции как единый процесс, а не случайные, ничем не связанные эпизоды, она стремится выявить общие черты. Автор ставит два основополагающих вопроса и пытается на них ответить. Первый: зачем США проводили все эти операции? И второй: каковы их последствия в перспективе?
Составить перечень стран, чьи правительства свергла Америка, не так просто, как кажется. В данной книге упоминаются только те случаи, в которых Штаты сыграли решающую роль. Например, в список попадает Чили, так как, невзирая на многие предпосылки к перевороту 1973 года, роль Америки в нем была ключевой. Индонезия, Бразилия и Конго, напротив, не учитываются, ведь в шестидесятых, во время переворотов, американские агенты выступали лишь как помощники. Так же как и Мексика, Гаити или Доминиканская Республика: Америка вторглась в эти страны, но потерпела неудачу – свергнуть лидеров не удалось.
Заря долгого столетия политики «переворотов» США пришлась на 1893 год, когда была свергнута гавайская монархия. Пробная попытка для Штатов, но трагедия для местной культуры, которую разыграли как комическую оперу. Операция не считалась военной, хотя без высадки американских войск она вряд ли завершилась бы успехом. Президент США одобрил план действий, но, вскоре после его выполнения, к власти пришел иной президент и осудил произошедшее. И мнения американцев, правильно ли свергать правительства других стран, разделились.
Из-за свержения гавайской королевы разгорелись политические дебаты, которые впервые вспыхнули во время Американо-мексиканской войны за полвека до этого. Споры, по сути, о том, какую роль должна играть Америка в мире, не утихают по сей день. После вторжения в Ирак они вновь ворвались на передовицы.
Во время гавайской революции 1893 года образа великой американской власти еще не существовало. Другое дело – время Испано-американской войны, которая разразилась через пять лет. На самом деле войн было две: в одной США поддержали повстанцев, боровшихся против испанского колониализма, а во второй подавили этих же повстанцев, чтобы едва освобожденные народы в итоге остались под протекторатом Штатов, а не приобрели настоящую независимость. Принципиально новая идея Америки, куда более амбициозная, родилась именно из этих конфликтов. Они обозначили начало эпохи: США присвоили себе право вмешиваться в дела любой страны в мире, не просто путем влияния или принуждения к сотрудничеству, но и свергая неугодные правительства.
На Гавайях и в странах, восставших против Испании в 1898 году, американские президенты испытывали и развивали новую политику вмешательства. Однако там они реагировали на условия, созданные иными лицами. Впервые президент выступил самостоятельно, чтобы свергнуть лидера другой страны, в 1909 году. Уильям Говард Тафт приказал свергнуть президента Никарагуа, Хосе Сантоса Селайю. Тафт заявил, что защищает Америку и продвигает принципы демократии. Истинной его целью было защитить право американских компаний действовать на территории Никарагуа, как им заблагорассудится. То есть, по большому счету, он помогал Штатам устанавливать свои условия в других странах. Таким образом, появилась схема действий. На протяжении двадцатого века, а также начала двадцать первого США раз за разом использовали военную мощь и секретные службы, дабы свергать правительства, не желавшие блюсти американские интересы. И каждый раз Америка прикрывала свое вмешательство демагогией на тему национальной безопасности и равноправия. Однако США действовали в основном из экономических соображений: в частности, чтобы установить, продвинуть и защитить право американцев беспрепятственно заниматься предпринимательством по всему свету.
В двадцатом веке мир изменили огромные силы. Одной из самых значимых было возникновение международных корпораций, которые, обосновавшись в одной стране, получали прибыль за границей. Подобные организации и их руководители накопили огромные богатства и приобрели значительное влияние в политике. Им в противовес появились общественные движения, профсоюзы и политические партии, но не смогли даже близко подойти к такой же власти. В общественном сознании корпорации олицетворяли идеалы свободного предпринимательства, усердной работы и личного вклада. Они также сумели привести своих друзей и сторонников на важные посты в Вашингтоне.
По иронии судьбы и истории, Америка приобрела огромную власть одновременно с тем, как международные корпорации стали решающей силой на мировой арене. Корпорации со временем привыкли ожидать от правительства действий от их имени за рубежом, вплоть до таких крайних мер, как свержение несговорчивых лидеров. Последующие президенты считали, что это хороший способ отвечать интересам Америки.
Но едва ли защита корпораций – единственный повод для организации госпереворотов. Сильные государства и кланы на протяжении всего хода истории нападали на слабые. Причина проста: отобрать все, что только можно. В современном мире корпорации – это именно те учреждения, которые помогают странам подгребать под себя богатства. Они стоят в авангарде американских сил, и бросить им вызов стало равносильно вызову самим Штатам. Свергая лидера, осмелившегося перечить, американцы не только утверждаются в его стране, но и недвусмысленно намекают остальным, что их ждет в случае неповиновения.
Влияние экономических факторов на американскую внешнюю политику резко возросло с тех пор, как честолюбивые гавайские плантаторы поняли: если их острова станут частью США, то отправлять сахар на рынки материка можно будет беспошлинно. А с течением двадцатого века индустриальные гиганты и их адвокаты вышли за пределы простого влияния на высшее руководство страны. Они сами им стали. Джон Фостер Даллес как нельзя лучше воплотил собой объединение политических и экономических интересов. Прежде чем занять пост Госсекретаря США, он десятки лет проработал на несколько самых влиятельных корпораций. Именно Даллес в 1953 году приказал совершить переворот в Иране, что должно было открыть Ближний Восток для американских нефтяных компаний. Через год Даллес распорядился свергнуть правительство Гватемалы, где националисты у власти угрожали компании
Заработав огромную народную и политическую поддержку, американские корпорации относительно легко смогли призывать армию или Центральное разведывательное управление для защиты своих привилегий в странах, где у них возникали трудности. Вероятно, им не удалось бы столь просто это проворачивать, если бы корпорации и президенты, сотрудничавшие с ними, действовали открыто перед лицом американского народа. Американцы всегда были идеалистами. Они хотят, чтобы их страна поступала, исходя исключительно из благих намерений, и, вполне возможно, отказались бы поддерживать вмешательство в дела других стран, которое откровенно являлось защитой корпоративной власти. Есть две стратегии, дабы перевороты проводились при минимуме протестов. Порой, сохраняя истинные причины в тайне, президенты объявляли, что действуют исключительно для защиты Америки и освобождения коренного населения от гнета. А бывало, что они и вовсе просто-напросто отрицали участие США в данных операциях.
Историю госпереворотов под руководством США можно разделить на три этапа. Первой шла эра империализма, когда американцы свергали режимы более-менее открыто. Никто из людей, замешанных в низложении гавайской монархии, не пытался скрыть свое участие. Испано-американская война проходила на глазах у всего мира, и президент Тафт четко обозначил свои цели: свергнуть правительства Никарагуа и Гондураса. Да, стоявшие за этими переворотами могли не объяснять причины своих действий, но брали на себя всю ответственность.
После Второй мировой войны, когда ситуация в мировой политике стала безмерно сложнее, чем в начале столетия, американские президенты нашли новый способ свергать правительства. Уже было невозможно просто требовать, чтобы недружественные лидеры осознали мощь Америки и отступили. Аналогично оказалось нельзя и отправлять войска к чужим берегам, не думая о последствиях. Впервые в мире появилась сила, способная ограничить свободу американских действий: Советский Союз. Во время «холодной войны» прямое вмешательство Америки рисковало вызвать мгновенную реакцию СССР, возможно – разрушительную. Чтобы приспособиться к новой реальности, Штаты начали применять более тонкий метод – тайный переворот. В Ираке, Гватемале, Южном Вьетнаме и Чили инструментами для вмешательства были уже не генералы, а дипломаты и агенты разведки.
К концу двадцатого века американцам стало тяжелее организовывать перевороты – лидеры стран научились им сопротивляться. Да и сами перевороты уже оказались не нужны. Развал Советского Союза и исчезновение Советской армии означали, что Штаты больше ничто не сдерживает. То есть они могут, как в прежние времена, отправлять войска на чужие земли. Обе небольшие страны, оккупированные в восьмидесятых, Гренада и Панама, находятся в местности, которую США традиционно считают своей сферой влияния, и уже были охвачены смутой. Следующие два вторжения, в Афганистан и Ирак, оказались и масштабнее, и значимее в историческом плане. Многие американцы поддерживали операцию в Афганистане, так как считали ее адекватной реакцией на террористические группировки в стране. Меньшее, но по-прежнему достаточное количество граждан поддержало и кампанию в Ираке после того, как сообщили, что и это государство представляет собой неумолимую угрозу миру. После американского вмешательства обе страны утонули в жестокости и разрухе.
Большинство операций по смене власти своих кратковременных целей достигли. Например, до того, как ЦРУ свергло правительство Гватемалы в 1954 году, компания
Хотя история себя не повторяет, она обожает алгоритмы и симметричные схемы. Достаточно поставить рядом все примеры переворотов под руководством Америки, и становится ясным, почему США свергают режимы в других странах и какие последствия таким образом на себя навлекают. Из этого можно извлечь ценные уроки на будущее.
Эра империализма
Переполох во дворце: Гавайи
На Гонолулу опустилась темнота. Двое элегантно одетых заговорщиков постучали в едва ли не самые величественные двери в городе. Человек, к которому пришли эти двое, был ключом к революции. За массивными дверями скрывался не воин и не полководец, не финансист, не политик и даже не торговец оружием. А Джон Ливитт Стивенс, представитель Госдепартамента США на Гавайях. Этой ночью он примкнул к дерзкому плану свергнуть гавайскую королеву и присоединить ее страну к Штатам.
Стивенс и господа, посетившие его вечером четырнадцатого января 1893 года, всецело осознавали серьезность своей затеи, однако понятия не имели, какую длинную тень они отбросят на историю. Они станут первыми американцами, запланировавшими и осуществившими переворот в чужой стране. Той ночью они не просто обозначили ее судьбу. Они положили начало бурному столетию переворотов, революций и вторжений при поддержке США.
Гавайи оказались посреди грандиозного столкновения между древними традициями и современностью. Неумолимо растущая сахарная индустрия разрушала этническую культуру. Несколько дюжин американских и европейских семей успешно держали под контролем и экономику, и правительство. Местные монархи стали в их руках просто марионетками.
Для элиты отлаженная система работала идеально, а вот местные жители на своей же земле превратились в мелкие сошки. Среди желавших восстановить справедливость была и королева Лилиуокалани. В тот январский день она собрала совет и сделала поразительное объявление. Королева намеревалась провозгласить новую конституцию, согласно которой право голоса будут иметь только гавайцы. Высокий имущественный ценз отменят, и неместная элита резко лишится власти.
Все четверо министров пришли в ужас. Они предупреждали королеву, что обосновавшиеся на Гавайях американцы никогда не допустят такой конституции. Но Лилиуокалани настаивала, что имеет на это полное право. Спор продолжился на повышенных тонах, и двое министров, извинившись, выскользнули из дворца. Джон Колберн, министр внутренних дел, помчался в центр города, чтобы предупредить своего давнего друга Лоррина Тёрстона, адвоката и заговорщика против короны.
«Лоррин, – начал Джон, – во дворце ужасный переполох».
Тёрстон и другие
Все было готово к новому витку истории. Никогда еще не случалось такого, чтобы американский дипломат помог свергнуть власть в стране, к которой был официально приставлен. Рассказ о том, что подвигло Стивенса на этот поступок, и более масштабный – как США подмяли под себя Гавайи – полны мотивов, которые всплывут снова и снова: устраивать перевороты войдет у американцев в привычку.
Почти все пять миллионов лет, с тех самых пор, как острова вышли из пучины Тихого океана, судьбу Гавайев определяла их отдаленность. Считается, что первые обитатели, возможно полинезийцы с островов южнее, поселились там примерно во времена Иисуса Христа. Многие столетия гавайцы почти ни с кем не контактировали: никто не мог преодолеть океана, окружавшего эти земли, на которых процветали тысячи уникальных растений и животных. Такого разнообразия не встретишь больше нигде.
Люди, населявшие Гавайи, создали особую общину, что связала их хитросплетенной паутиной обязанностей, ритуалов и благоговения перед природой. Может, Гавайи и не назовешь тропическим Эдемом, но именно там многие поколения людей сохраняли гармоничную культуру, которая делала их сильными и физически, и духовно. Некий историк описывает ее как «крайне успешную» и «не столь жестокую, как большинство современных ей культур по всему миру, даже включая Европу; точно так же она и не столь безжалостна, как уклад многих цивилизованных общин в наши дни».
Все изменилось слишком внезапно. На рассвете восемнадцатого января 1778 года у побережья острова Кауаи развернулось зрелище, которое ошеломило гавайцев не меньше, чем теперь бы они изумились, завидев космический корабль. На горизонте возникли… два плывущих острова. Люди пришли в возбуждение, кто от волнения, кто от страха. Многие побросали работу и помчались по ущелью Уэймеа к берегу.
«Вожди и простой люд с восхищением наблюдали за этим прекрасным зрелищем», – говорится в источнике. – Один спросил другого: «Что за ветвистые штуковины?» А тот ответил: «Деревья, которые плавают по морям».
На самом деле к островам приближались британские корабли под командованием одного из известнейших путешественников того столетия – капитана Джеймса Кука. Трепещущие перед пришельцами островитяне сперва приняли его за божество. Потом, наверное, неизбежно (сказывалась разница в культурах) вспыхнул яростный конфликт. Многие туземцы радовались отплытию чужаков, а когда через год те приплыли снова, отчаянно нуждаясь в продовольствии, их забросали камнями. Голодные моряки начали попросту отбирать необходимое. Но когда они убили гавайского вождя, местные воины отомстили: гурьбой напали на Кука и разрезали его на куски, а позже зажарили останки в земляной печи. Это был чуть ли не последний раз, когда коренные гавайцы сумели поступить с белыми по собственной воле.
Вскоре отомстил и Кук. Он и его люди привезли чуму настолько яростную, какую даже сами не могли представить. Несколько недель их общения с местными, от рукопожатий до половых контактов, едва не уничтожили всю гавайскую расу.
Люди Кука, как он лично и предсказал в бортовом журнале, вызвали на островах эпидемию венерических заболеваний. И это было только началом. Сотни тысяч гавайцев впоследствии погибли от лихорадки, дизентерии, гриппа, болезней легких и почек, рахита, диареи, менингита, тифа и проказы.
Как только острова нанесли на карту, к Гавайям стали приходить самые разные суда. Однако эти места привлекали не только моряков. Заинтересовалась ими и группа набожных пресвитерианцев и конгрегационалистов из Новой Англии. Из нескольких источников – от капитанов кораблей; из популярной книги о гавайском сироте, что проделал огромный путь до Коннектикута и принял христианство; из серии статей в газете под названием
Многое, что обнаружили там миссионеры, привело их в ужас. Дружная гавайская община, с присущим ей анимизмом, кардинально отличалась от суровой, холодной жизни, к которой привыкли жители Новой Англии. То, что в глазах миссионеров считалось краеугольными камнями цивилизации – амбиции, бережливость, индивидуальность и частная собственность, – гавайцам было неизвестно.
Зато они верили в божественное происхождение холмов, деревьев, животных, ветра, молний и даже росы. Некоторые не брезговали инцестом и полигамией, детоубийством и
Воодушевившись уверенностью, которая может исходить исключительно из глубокой веры, миссионеры без устали навязывали окружавшим их людям свои ценности. Или, как сами же это называли, – спасали души дикарей от вечных мук ада.
«Улицы, когда-то полные жизни, теперь пусты, – рассказывал путешественник, побывавший в Гонолулу в 1825 году. – Игры, даже самые невинные, – запрещены. Пение стало наказуемо, а за открытый разврат – попытку танцевать – к нарушителю не проявят ни капли милосердия».
Шли годы, некоторые миссионеры утратили пыл и перестали следить за исполнением строгих нравственных норм. То же самое чувствовали многие их сыновья и внуки. Они проходили обучение в США, а на Гавайи возвращались исполненные беспокойного духа своей растущей как на дрожжах родины, где возможности, казалось, поджидали за каждым углом. И, оглянувшись, вновь прибывшие увидели, как гавайская земля буквально изнывает, готовая к возделыванию.
Истинным олицетворением того, как община
Но чтобы выращивать сахар в таких количествах, нужна земля. Приобрести ее было сложно – местные гавайцы мало что знали о частной собственности или наличном расчете. Туземцы почти не понимали, как сделка – или вообще что угодно, если на то пошло, – может лишить их земли.
В конце 1840-х годов Амос Старр Кук помог убедить короля Камеамеа III, своего бывшего ученика, что следует объявить земельную реформу. Именно эта реформа уничтожила один из столпов гавайского общества. Согласно ее положениям, огромные общинные земли оказались разделены на маленькие участки, большинство которых стало «королевскими владениями». Таким образом, благодаря реформе появился принцип землевладения, и честолюбивые плантаторы, включая многих миссионеров с их сыновьями, теперь обрели законное право покупать сколько угодно земель. Десятки людей так и поступили. Вскоре миссионеры и элита плантаторов слились в один класс.
На пути к богатству по-прежнему оставалось еще одно препятствие. Рынок находился в Америке, и страна защищала своих промышленников: за ввоз сахара взимались запретительные пошлины. В 1850-х гавайские плантаторы хотели решить проблему просто: сделать Гавайи частью США. Однако Вашингтон пока не вкусил в полной мере удовольствие иметь заморские колонии и отказал. Позже плантаторы пытались уговорить власти подписать соглашение о свободной торговле или «договор на основе взаимности», который позволил бы обойти пошлины, но и это им не удалось.
С течением лет новое поколение американских бизнесменов, политиков и военных стратегов США заинтересовалось внешней торговлей. Гавайские плантаторы тут же выступили со встречным предложением: в обмен на вышеупомянутый договор они даруют Штатам исключительное право расположить на Гавайях военные базы. Под влиянием плантаторов податливый король Калакауа, подписавшись под планом, представил его в Вашингтоне. Президент Улисс Грант посчитал, что соблазн слишком велик, и летом 1876 года должным образом составленный договор был подписан и утвержден.
Его положения гласили:
«Покуда договор является действительным, Его Гавайское Величество обязуется не передавать в аренду или не распоряжаться каким-либо другим способом портами, гаванями и прочими участками своих владений в пользу иных государств, стран или властей, а также не заключать договоров, согласно которым другая нация обретет привилегии, сходные с беспошлинным входом судов, дарованным настоящим соглашением Соединенным Штатам Америки».
Этот договор сохранял внешнюю независимость Гавайев, но на деле перевел острова под протекторат Америки. Знаменитый историк того периода, Уильям Адам Расс, писал, что «таким образом, Гавайи, по сути, перешли в сферу влияния Америки, но плантаторы остались довольны… Политические последствия соглашения нельзя переоценить. Когда Гавайи, наконец, присоединили к США в 1898 году, почти все сошлись во мнении, что договор стал первой ступенью, то есть экономическим захватом».
Весть о соглашении привела многих коренных жителей в ярость. Когда протесты ожесточились, взволнованный король счел необходимым попросить защиты у Америки. Штаты ее предоставили, отправив на Гавайи сто пятьдесят морских пехотинцев.
Сахарная индустрия развивалась быстро. За первые пять лет после подписания договора количество плантаций на Гавайях утроилось. Экспорт сахара в США в 1876 году составлял двадцать один миллион фунтов. В 1883-м он вырос до ста четырнадцати миллионов, а в 1890-м – уже до двухсот двадцати пяти. Деньги хлынули к плантаторам рекой, и они прибрали к рукам всю экономику Гавайев.
Выращивание сахара – занятие трудоемкое. Однако ни белые поселенцы, ни местные жители не хотели работать в полях. Рассмотрев несколько вариантов, плантаторы стали ввозить рабочих из Японии и Китая. Счет им шел на тысячи, что только отвратило плантаторов от демократии, так как благодаря всеобщему праву голоса в правительстве оказалось бы большинство небелых.
Договор был заключен на восемь лет. Когда срок истек, плантаторы из Луизианы попытались не допустить перезаключения, что сильно обеспокоило их гавайских коллег. Король Калакауа был вынужден идти на новые уступки. Новый договор включал пункт о передаче Штатам гавани Перл-Харбор на острове Оаху, которая считалась лучшим естественным портом на севере Тихого океана.
Спустя несколько лет король Калакауа утвердил конституцию, которая узаконила власть плантаторов. Большинство полномочий легло на плечи министров, причем король не имел права отстранить никого из них от должности без соответствующего одобрения законодательного органа. Для выборов в последний был назначен имущественный и денежный ценз. Все это получило название «Конституция штыка», так как ее ввели насильно, незримо угрожая военным ударом. Все американцы и европейцы, даже являясь негражданами, имели право голоса, в отличие от рабочих-азиатов. Автором конституции выступил Лоррин Тёрстон. После того как Калакауа неохотно ее подписал, плантаторы заставили его назначить Тёрстона на пост министра внутренних дел.
Неспособность Калакауа противостоять принуждению показывала, насколько сильно гавайская монархия прогнулась под контроль белых. Конечно, они добились своего положения не сразу, а цепочкой уверенных шагов. Уильям Адам Расс писал, что они «год за годом, медленно подбирались к королю все ближе, завоевывали его благосклонность, пока наконец не превратились в серых кардиналов. Удерживая в руках всю торговлю и богатство островов, они, пусть и в меньшинстве, высоко встали над людьми, которые еще недавно радушно принимали их как гостей».
Благодаря такой системе гавайские плантаторы процветали еще более десяти лет. Затем последовали два удара. Первый – в 1890 году, когда конгресс ввел «пошлину Маккинли». Она позволяла беспошлинно ввозить в США сахар со всего мира и «щедро» возмещала местным плантаторам ущерб в размере два цента за каждый фунт. Таким образом были уничтожены условия, при которых сахарная промышленность на Гавайях приносила огромную прибыль, и плантаторы погрузились, как говорил один из их лидеров, в «глубины отчаяния». В течение двух лет экспорт сахара рухнул с тринадцати миллионов долларов до восьми.
А второй – в 1891 году умер король-марионетка Калакауа, и на трон взошла его своевольная сестра, Лилиуокалани. Новая королева посещала миссионерскую школу и приняла христианство, но не утратила связи с корнями. Когда ее брат отдал американцам Перл-Харбор, она написала в личном дневнике, что это «день позора в гавайской истории». Позже, в том же году, когда Лилиуокалани находилась в Лондоне на праздновании пятидесятилетия королевы Виктории на троне, она узнала о «Конституции штыка» и написала, что таким образом «получило силу революционное движение, которое создали чужаки, американцы». Лилиуокалани было пятьдесят два, когда двадцать девятого января 1891 года председатель Верховного суда Гавайев Альберт Джадд объявил ее королевой. После церемонии Джадд отвел Лилиуокалани в сторону. «Если кто-то из министров выступит с предложением, – наставлял он, – отвечайте „да“». Последуй королева этому совету, прими она роль очередной марионетки – и переворот ей не грозил бы.
Среди врагов королевы были ничтожные спекулянты, которые плевать хотели и на страну, и на людей вокруг. Другие, напротив, достаточно пожили на островах или там родились. Некоторые любили Гавайи и считали себя истинными патриотами. К их числу принадлежал и Лоррин Тёрстон.
Его бабушки и дедушки прибыли на Гавайи в качестве миссионеров. Он посещал школы – из одной его исключили как «отпетого» нарушителя дисциплины, – где учились и коренные гавайцы. В отличие от многих своих товарищей-
Он так и не окончил старшую школу, но получил работу секретарем в суде, а затем надсмотрщиком и счетоводом в сахарной компании «Уайлуку». На заработанные деньги он отучился на правовом факультете Колумбийского университета. Потом Тёрстон вернулся на Гавайи и вместе с другом, Уильямом Смитом, взялся за юридическую практику. Вскоре Тёрстон возглавил заговор против гавайской монархии. Он настолько проникся мыслью, что лишь белые способны успешно править островами, что считал это тоже проявлением патриотизма.
В начале 1892 года Тёрстон основал «Клуб захвата», поставивший целью присоединение Гавайев к Соединенным Штатам. На первом собрании Тёрстона избрали председателем. Вскоре он убедил сообщников, что ему необходимо отправиться в Вашингтон и заручиться там поддержкой. Тёрстон захватил с собой рекомендательное письмо от Джона Л. Стивенса, представителя американского Госдепа в Гонолулу, и так убедительно изложил причины для аннексии министру Военно-морских сил США Бенджамину Трэйси, что тот отвел его в Белый дом для встречи с президентом Бенджамином Гаррисоном.
«Мистер Трэйси велел подождать у двери, пока он говорит с президентом. Примерно через полчаса министр появился, и мы вышли наружу. Там он сказал: „Я передал президенту все, что вы мне поведали. Могу сообщить следующее. Президент считает, что ему не обязательно вас принимать, однако он уполномочил меня вас уведомить, что если обстановка на Гавайях вынудит действовать так, как вы намереваетесь, и вы прибудете в Вашингтон с предложением об аннексии, то оно найдет здесь полную поддержку“. Именно это я и хотел услышать».
Тёрстон привез домой известия, которых с нетерпением ждали товарищи: США на их стороне. Стивенс удивлен не был. Прежде чем покинуть Вашингтон и занять пост министра, он подробно обсудил вопрос аннексии с Госсекретарем Джеймсом Блейном, который горячо поддерживал идею. Командующий военно-морским флотом США в Гонолулу Феликс Маккёрли заверил Стивенса, что моряки исполнят любой приказ. Таким образом, Стивенс удостоверился, что и Госдепартамент, и военно-морской флот дают ему полную свободу действий, дабы свергнуть гавайскую монархию.
Спустя несколько месяцев после возвращения в Гонолулу Тёрстон получил необычайное письмо от своего представителя в Вашингтоне Арчибальда Хопкинса, судебного секретаря с отличными связями. Он сообщал, что кабинет Гаррисона хочет предложить королеве взятку. «Я уполномочен донести до вас информацию, – писал Хопкинс, – что правительство Соединенных Штатов заплатит королеве Лилиуокалани и ее приближенным двести пятьдесят тысяч долларов в обмен на переход Гавайев под власть США». Тёрстон ответил, что королева, к сожалению, вряд ли согласится на такое предложение, ведь она «себе на уме и упрямо настроена… ревностно относится к королевским правам и скорее намерена их приумножать, нежели расставаться с той властью, которой она уже обладает».
Тёрстон и его сообщники стремились создать работоспособное, добросовестное правительство. То есть, по их мнению, править должно было белое меньшинство. Перепись 1890 года показала, что на архипелаге проживает сорок тысяч шестьсот двенадцать коренных гавайцев, двадцать семь тысяч триста девяносто один китайский и японский рабочий и, в общей сложности, всего лишь шесть тысяч двести двадцать американцев, британцев, немцев, французов, норвежцев и белых людей, рожденных уже на Гавайях. С такими цифрами становилось ясно, что демократия местным
Утром четырнадцатого января 1893 года королева Лилиуокалани провела тщательно спланированную церемонию, ознаменовавшую конец ежегодной законодательной сессии. Королева вошла в зал совещаний в лиловом платье из шелка и бриллиантовой короне. Ее сопровождали министры, камергеры, придворные дамы. Стражники несли традиционные украшенные перьями шесты под названием
Как только Лоррин Тёрстон узнал, что Лилиуокалани пытается объявить новую конституцию, он моментально взялся за дело. Едва перевалило за полдень, как он и его соратники собрали всех четверых министров. Те пребывали в панике. Совет Лоррина, в равной степени радикальный и провокационный, звучал так: они должны устроить бунт и объявить престол свободным, а затем передать власть в руки тех, кого он любил называть «образованной частью общества».
План был смелым. Однако оставался вопрос: как удержать коренных гавайцев, включая личную стражу Лилиуокалани, от восстания в защиту своей королевы? Ответ лежал неподалеку от берега. На якоре у Перл-Харбора стоял крейсер «Бостон». Над махиной возвышались две мачты, две трубы, а на носу развевался американский флаг. На крейсере находилось множество пушек и почти двести морпехов.
Тем же днем Тёрстон собрал несколько дюжин соратников в адвокатской конторе Уильяма Смита, своего ближайшего друга и компаньона. Там он предложил, чтобы его новый протеже, Генри Купер, недавно прибывший из Индианы, выбрал представителей некоего «Комитета безопасности», в обязанности которого войдет «разработка способов выйти из сложившейся ситуации». Никто не возражал. Купер выбрал тринадцать человек, включая себя и Тёрстона. Все они активно участвовали в жизни «Клуба захвата». Девятеро были урожденными американцами. Коренных гавайцев среди них не оказалось.
Мемуары Тёрстона содержат разворот с личными фото каждого члена «Комитета безопасности». Выглядели они впечатляюще. Все при параде. Большинство молоды (самому Тёрстону было тридцать пять). У всех на лицах красуются усы или борода, причем разные: от элегантно закрученных кверху усов у Смита до аккуратно подстриженной черной бороды Тёрстона или более длинной и кустистой у Купера. Никаких улыбок. Словно торговая палата из американского городка или делегация, прибывшая с материка для проверки.
Объявив участников «Комитета», Купер попросил остальных удалиться, дабы новая группа провела первое совещание. Едва дверь закрылась, Тёрстон заговорил: «Полагаю, смысл этого собрания в том, что единственный выход из сложившейся ситуации – присоединение к США». Его мнение приняли без возражений.
Революционеры жаждали столкновения, а королева – напротив. Пока Тёрстон собирал силы, она находилась во дворце, где выслушивала доводы в пользу того, что предложенная конституция излишне радикальна. Наконец Лилиуокалани сдалась. В середине дня она вышла из кабинета и предстала перед ожидавшими вердикта сторонниками. «Я была готова и намеревалась провозгласить новую конституцию сегодня же, – объявила она с балкона. – Но возникли преграды. Возвращайтесь в свои дома тихо и мирно… Я вынуждена перенести провозглашение новой конституции на несколько дней».
Однако ее слова нисколько не уняли революционеров. Напротив, те еще сильнее вспыхнули. Сказав, что она собирается возобновить попытки через «несколько дней» или даже через «некоторое время», как еще можно было перевести ее фразу с гавайского, королева дала ясно понять, что она не оставит попытки вернуть всю власть в руки коренных гавайцев. Значит, покуда Лилиуокалани сидит на троне, положение
Тем же вечером Тёрстон пригласил самых доверенных людей в свой деревянный домик на так называемое «небольшое собрание». Пришло шестеро, включая Уильяма Касла, сына миссионера, ставшего плантатором, и Сэмюэля Касла, крупнейшего землевладельца страны. Все они понимали, что ключ к победе – отряды на борту «Бостона». Также они знали, что Стивенс, который обладал властью призвать морпехов на берег в любую секунду, всецело поддерживал затею. И теперь, решили заговорщики, пришел час к нему обратиться. Таким образом должна была свершиться судьба Гавайев.
Когда «небольшое собрание» подошло к концу, пятеро из шести гостей покинули дом Тёрстона и отправились к себе пешком. Друг и соучастник Тёрстона, Уильям Смит, задержался. Кратко посовещавшись, эти двое решили, несмотря на поздний час, тут же отправиться к Стивенсу – рассказать о планах и обратиться за помощью.
Стивенс только вернулся из десятидневного путешествия на борту «Бостона» и вряд ли ожидал услышать стук в дверь. Впрочем, гости и их цели были ему знакомы, поэтому он пригласил их зайти. Согласно последовавшему отчету, Тёрстон и Смит раскрыли Стивенсу все свои планы.
«Они опасались ареста и наказания. Стивенс обещал защиту. Им нужны были солдаты, чтобы мгновенно сразить сторонников королевы. На это Стивенс также согласился и действительно предоставил морпехов. Оружия у мятежников не было, как и обученных воинов, сражаться они не собирались. Тёрстон и Смит договорились с американским посланником, что манифест о свержении королевы и создании временного правительства следует зачитать с балкона правительственного здания. Тем временем вооруженные солдаты должны дежурить вокруг».
Пятнадцатого января Тёрстон проснулся на рассвете. Он по-прежнему надеялся переманить на свою сторону министров королевы и уже в шесть тридцать встретился с теми, кого считал наиболее сговорчивыми: министром внутренних дел Джоном Колберном и с министром юстиции Артуром Питерсоном. Тёрстон объяснил им, что он и его соратники не собираются «ждать извержения этого вулкана» и твердо намерены свергнуть королеву. Не соблаговолят ли джентльмены присоединиться к мятежу? Оба министра были поражены и ответили, что им нужно время, дабы поразмыслить над столь смелым предложением. Тёрстон остался недоволен и предупредил, чтобы они не делились его планами с остальными министрами. Тем не менее они поделились.
После этой неприятной встречи Тёрстон направился в двухэтажный дощатый дом Уильяма Касла, где ожидал «Комитет безопасности». Тёрстон доложил о неудаче, но заметил, что по-прежнему уверен в успехе предприятия. О революции, сказал он, должно быть объявлено завтра, на общественном собрании. Заговорщики согласились. Оставалось уладить небольшую формальность. Когда королеву свергнут, Гавайям нужен будет временный правитель, который и приведет острова в состав Штатов. Очевидной кандидатурой казался неутомимый подстрекатель Тёрстон.
Однако он сделал характерно хитрый ход. Долгая яростная борьба против монархии превратила его, наверное, в самого ненавистного человека на Гавайях. Вдобавок он был излишне категоричным, несдержанным и крайне бестактным, что знал и сам. Поэтому Тёрстон поблагодарил друзей за доверие, но взять на себя такую ответственность отказался, ведь он «чересчур радикален» и у него «чересчур много иных дел». Хотя пообещал подыскать подходящего человека.
Утром в понедельник Комитет безопасности собрался у Касла, чтобы завершить приготовления. Работа была в самом разгаре, как вдруг, ко всеобщему удивлению, в двери постучал Чарльз Уилсон, начальник полиции и предполагаемый любовник королевы. Он позвал Тёрстона наружу.
«Я знаю, чем вы там занимаетесь, и хочу, чтобы вы оставили эту затею и разошлись по домам», – заявил Уилсон.
Тёрстон покачал головой: «Нет, Чарли, домой никто не пойдет, – ответил он. – Все уже зашло слишком далеко».
Уилсон лично поручился, что королева не провозгласит новую конституцию, «даже если для этого ее придется запереть в комнате». Тёрстон остался непоколебим: «Бесполезно, Чарли, – отозвался он. – Мы больше не станем рисковать».
Бросив напоследок, что он их предупредил, Уилсон ринулся во дворец и ворвался в зал совещаний. Он без предисловий сообщил министрам, что единственная надежда спасти королеву и действующее правительство – в их руках. Что министры должны отдать приказ о моментальном аресте всех заговорщиков.
Поделиться книгой: