Статуи никогда не смеются

Голос его звучит как-то странно. И толстяку кажется, что офицер просит прощения. Он сочувственно смотрит на него, ему досадно, потому что он не знает, как ответить.

Лейтенат повторяет:

— Я из Влашки. У нас сейчас, должно быть, очень жарко… Этот подойдет? — спрашивает он и показывает клетчатый заплатанный пиджак.

— Нет.

— В такую погоду самбе лучшее — выкупаться. У нас во Влашке…

— Я нашел, — перебивает его толстяк и начинает раздеваться.

Офицер стыдливо отворачивается. Он так занят своими мыслями, что не замечает, как толстяк уходит.

— У нас во Влашке… — он поворачивается и видит, что остался один. Это его не удивляет, скорее радует.

Он сбрасывает китель и ищет подходящую гражданскую одежду.

В воротах тюрьмы толстяк, ослепленный ярким солнцем, протирает глаза. Он еще не привык к свету. Часовой у будки смотрит отсутствующим взглядом. Он получил приказ ни во что не вмешиваться, спокойно стоять на посту.

Толстяк подносит к виску два пальца, отдавая ему честь.

2

В городе повсюду чувствуется оживление. Центральные магистрали запружены грузовиками с солдатами в серо-зеленых мундирах. Мостовая содрогается под стальными гусеницами танков.

Толстяк стоит на краю тротуара в толпе зевак, с улыбкой наблюдая за этим бегством. Прямо перед ним проносятся немецкие грузовики. Толстяк, насмешливо приветствуя их, подносит два пальца к виску.

Его раздражают равнодушные, занятые своими будничными делами прохожие. Схватить бы кого-нибудь из них за шиворот и встряхнуть хорошенько: «Черт тебя подери! Разгуливаешь, бездельник, а…» Может быть, именно поэтому он и не вынимает рук из карманов: как бы не натворить глупостей. Перед витриной магазина игрушек толстяк на мгновение останавливается. Никогда еще он не возвращался из тюрьмы с пустыми руками. Его дочурке говорили, что он уехал куда-то по делам. Но теперь уже не важно, узнает она или нет, что он сидел в тюрьме. Толстяк хотел было уйти, как вдруг заметил в витрине оловянных солдатиков, одетых в немецкие мундиры. Надо бы сказать хозяину, чтобы их выбросили на помойку. Но он не входит в магазин и, свистнув, идет дальше. Ему весело. Как много, однако, предстоит сделать! Там, заключенный в четырех стенах камеры, он и не думал, что когда-то придется проводить чистку даже среди игрушек… «Да о скольких вещах я еще не думал…»

У вокзала какой-то рабочий, опершись на перила мостика, играет на губной гармонике. Знакомая мелодия: «Вперед, товарищи!» «Наверное, подает кому-нибудь сигнал», — думает толстяк и идет дальше.

Прохожие все куда-то спешат. Они прямо бегут. У одной женщины прорвалась сумка, и на тротуар сыплются овощи. Кто-то говорит ей об этом, но женщине некогда даже обернуться, так она торопится.

Где-то радиостанция «Ильза II» передает последние известия с фронта: «Под Яссами немецкие войска, попавшие в окружение, в течение четырех дней оказывают героическое сопротивление».

Все знают, что Яссы уже освобождены.

На вокзале в зале ожидания не протиснуться. Особенно человеку довольно плотной комплекции. Все же заключенный пробирается сквозь толпу и выходит на перрон. В эту минуту железнодорожник вывешивает на крыше склада красный флаг. Толстяк смотрит на флаг, и лицо его расплывается в улыбке. Улыбка у него необычная: лицо становится еще шире, глаз почти не видно, только узкие щелочки. Пожалуй, он даже не улыбается, а смеется. Если бы толстяк не торопился, он бы не ушел отсюда, так и стоял бы возле флага и улыбался или собрал бы всех, кто был в зале ожидания, чтобы и они полюбовались этим зрелищем. Ему досадно, что есть люди, которые в эти торжественные минуты стоят за лотками и торгуют мятными конфетами. Так бы, кажется, и дал пинка вон тому типу, который, лежа на цементном полу, играет в двадцать одно с безногим инвалидом в военной форме. Но сейчас некогда заниматься разъяснительной работой. Перебегая через пути, толстяк совсем запыхался. Давно уже ему не приходилось так много двигаться. И все же он не сдается и находит наконец товарный состав, на котором мелом написано «Тимишоара — Арад». Присмотревшись хорошенько, он видит в голове состава несколько пассажирских вагонов и бежит туда. Резкий свисток извещает об отправлении. В последнюю минуту толстяк все же успевает вскочить на подножку вагона. То ли он слишком устал, то ли ему хочется подышать свежим воздухом, но только толстяк так и едет на ступеньках.

Все чаще, чаще перестук колес. Дома, строения попадаются все реже, и вот уже до самого горизонта, насколько хватает глаз, расстилаются бескрайние поля. Тянутся бесконечные нотные линейки телеграфных проводов, нагоняя сон. Вместо нот — птицы. Толстяк начинает напевать, тихонько, словно про себя. Эту песню он услышал на мосту. Колеса подхватывают мелодию, отстукивают тот же ритм.

Прямоугольные участки, засеянные кукурузой, полоски земли медного цвета, поля зеленого клевера как бы накручиваются на ось колес. Забавная оптическая игра, грациозный танец природы.

Вдруг кто-то хлопает его по плечу. «Какого черта!» Толстяк поворачивается и видит усатого человека в железнодорожной форме. «Никак контролер».

— Ну, чего тебе?

Лицо усача принимает официальное выражение, и он показывает компостер.

— Предъявите билет!

— У меня нет билета, — говорит пассажир и с невинным видом пожимает плечами.

— Тогда слезай! — И чтобы придать больше убедительности своим словам, усач толкает его ногой.

Шпалы мелькают так быстро, что, кажется, между ними нет промежутков. Под ступеньками все сливается в одну сплошную бесцветную ленту. Толстяк с силой сжимает поручни, затем, рассердившись, встает во весь рост. Усач напуган этим толстым великаном. Он становится вежливее:

— Ну, тогда я составлю акт.

И он действительно достает из кожаной сумки несколько листков бумаги, вынимает из-за уха огрызок химического карандаша, слюнявит его и строго спрашивает:

— Фамилия?

— Хорват, — отвечает толстяк.

— Профессия?

Эти формальности кажутся Хорвату смешными. Несколько часов назад все в мире перевернулось, а этот железнодорожник продолжал автоматически, упрямо выполнять свой долг, словно ровным счетом ничего не произошло. Что ему сказать? Что он прядильщик?.. Может быть, контролер никогда и не слыхал о такой профессии… У толстяка мелькает мысль. Он улыбается:

— Политический заключенный.

Пассажиры на площадке смеются.

Контролер смущенно покашливает, потом, рассердившись на столпившихся вокруг пассажиров, требует и у них билеты.

Хорват снова опускается на ступеньку. По-прежнему навстречу бегут шпалы, с той же быстротой сменяют друг друга телеграфные столбы, а мысли текут все медленнее, все спокойнее. Лица товарищей по заключению блекнут в памяти, отступают, проносящиеся мимо поля теряют свои очертания, расплываются. Причиной тому сон или слабость, наступившая после долгого напряжения. В общем, это одно и то же. На стуле против камеры мелодично похрапывает ночной надзиратель; в длинных тюремных коридорах раздаются шаги хромого священника, словно танцующего вальс, из соседней двадцать седьмой камеры слышится сухой чахоточный кашель заключенного, его голос похож на голос прислуги Бухольтца с улицы Фенешан, где когда-то жил Хорват. Как он ни старается, он не может представить себе ее лицо: помнит только, что у нее был чересчур выпуклый лоб и волосы песочного цвета. В свободные часы, примерно после четырех, закончив мыть посуду, она выходила на балкон и, приподымая кончиками пальцев подол, напевала: «Adié, adie, mein kleiner Gardeoffizier, adie…»[2]

«Где-то она теперь? Может, вышла замуж, и у нее есть дети?.. Знает ли она, что мы перешли на сторону русских?.. Но что это я вдруг вспомнил о прислуге Бухольтца с улицы Фенешан?.. Вот чушь-то! А контролер, который потребовал у меня билет, понимает ли он, какой сегодня день? Пойти к нему и спросить, но ведь тогда нужно подниматься». Толстяк отказывается от этой мысли. А впрочем, что ему скажет контролер? «Оставь меня в покое, будь доволен, что я не составил акта. Я не занимаюсь политикой, мне сорок восемь лет, и у меня пятеро детей, а жена страдает ревматизмом. Она простудилась, когда рожала Енаке, восемь месяцев пролежала в постели, теперь ей лучше. Жена сама белит стены в наших комнатах старой платяной щеткой вместо малярной кисти, и никто на свете не умеет делать такой вкусный сливовый мармелад, какой делает она. Второй ребенок у нас очень умный, у него светлая голова, во втором классе лицея он получил награду — четыре толстые книги. За дом в Микалаке мы уже выплатили, остались должны только черепичному заводу Мушонга в Лугоже».

Поезд замедляет ход, вдали появляются первые станционные постройки Арада, затем перрон. Хорват спрыгивает с подножки и, отыскав глазами контролера, подносит два пальца к виску, приветствуя его.

3

Мать Андрея Хорвата Маргита не была повенчана с мужем. Поэтому она дала Хорвату свою фамилию. Отец его, угрюмый моц[3], кое-как обосновавшийся в городе, счел лишним тратить деньги на такие пустяки, как венчание. Это был по-своему рассудительный человек, лишь в отношении цуйки не знал меры. Весной в начале первой мировой войны он сорвался с лесов и разбился насмерть; его бесплатно похоронило благотворительное общество. Дом помощи и Строительное общество уплатили госпоже Хорват 4 500 леев.

На полученные деньги вдова прожила полгода, потом нанялась прачкой в мастерскую химической чистки. Она проработала там десять лет, пока не уволили. В течение нескольких лет по средам и субботам она мыла окна на станции. Она и не заметила, как ее мальчик вырос. В один прекрасный день вдруг оказалось, что Андрея забирают в армию, потом, к своему удивлению, она узнала, что мальчик женится. И когда только успели пролететь годы?.. Но кто мог ей ответить?.. Позднее, невестка как раз родила ей внучку, она спросила себя, бывало ли ей хоть раз за все эти годы грустно. Да, бывало… Андрей связался с людьми, вечно сидевшими по тюрьмам. Она никак не могла понять, почему нужно арестовывать тех, кто не ворует, не убивает, кто хочет только добра другим. Видно, уж так положено господом богом. Правда, несколько раз она пыталась наставить сына на правильный путь, но Андрей был неизлечим.

Смерть застала ее с тряпкой для мытья окон в руке два года назад, в субботу, после обеда. Андрей сидел тогда в тюрьме. С тех самых пор он не был дома.

И вот он снова здесь.

Жаль, что Маргита умерла, так и не поняв, зачем ее сыну понадобилось столько лет провести в тюрьме.

Город, как показалось Хорвату, нисколько не изменился, разве что стал еще грязнее, еще запущеннее. Но и такой, с печальными серыми домами, он был ему родным и близким. Радуясь окружающему, чувствуя какую-то легкость во всем теле, Хорват быстро шел по направлению к Бужаку, туда, где высились трубы ТФВ — текстильной фабрики Вольмана.

В детстве эти трубы казались ему огромными пальцами, прибитыми к небу, они пугали его. И всякий раз, выходя вечером из дому, он поворачивался лицом к кирпичным пальцам, желая удостовериться, что они не сомкнулись в гигантский кулак, чтобы сокрушить все вокруг. Ни за что на свете он не подошел бы к ним поближе. Позднее страх прошел, высокие трубы теперь безмерно восхищали его.

Он считал их своей собственностью. Если бы он не стеснялся, он постарался бы узнать, так же ли высоки американские небоскребы. Он досадовал на себя за то, что у него никогда не хватало терпения проследить, как трубы рвут на части облака. Но он любил представлять себе это зрелище: трубы, как зубья гигантского гребня, рвут облака на белые длинные полосы, похожие на ленты.

Он подошел к воротам фабрики. Вахтер Мариан стоял, как всегда, прислонившись к своей деревянной будке. Этот человек не ощущал бега времени. Для него все определялось концом дежурства, приходом смены. Не важно, было ли это часом раньше или часом позже.

— Ты опоздал, толстяк.

— Да, есть немного, — сказал Хорват и улыбнулся. К чему объяснять, что он опоздал почти на три года.

Фабричный двор совсем не изменился. Только асфальтовые дорожки кое-где потрескались от времени и жары. В остальном все было так же, как и три года назад.

Сквозь большие высокие окна цехов проникают тяжелые запахи кислот. Здесь расположены прядильня, граверный цех, красильня, чесальня. А за ней котельная. Туда-то и направляется Хорват.

Когда он впервые пришел на фабрику, в котельной была всего одна кирпичная стена. Остальные три были сложены из бревен и обмазаны красной известью. Старый барон не пожелал ни гроша вложить в это здание:: он мечтал заменить котлы дизелями. От жары и пара красная известь отваливалась от бревен. Котельная напоминала жалкую деревенскую лачугу. Работавшие во дворе поденщики в морозные дни вваливались сюда греться и выходили только под угрозой снижения поденной платы. Трифан, кочегар, гнал их лопатой: они мешали ему поддерживать нужное давление в котлах.

Хорват открывает железную дверь.

— Трифан!

Кочегар поднимает глаза! Обрадованный, он бросает лом.

— Вернулся…

Они обнимаются.

Трифан замечает, что выпачкал друга сажей. Смеется.

— Ты черный, как черт…

— Ничего… Так не забудь… Трифан…

— Нет, нет. Не беспокойся. А дома ты уже был?

— Сейчас пойду.

— Иди.

Хорвату сорок пять лет, весит он больше ста килограммов. Когда он родился, акушерка, глухая старуха предсказала, что он не проживет и двух недель: младенец был совсем лысый и красный как рак. Ее пророчество не испугало родителей: они были бедны и не хотели иметь детей. Если бы в свое время у них нашлись деньги, маленький Андрей так и не появился бы на свет. Однако вопреки предсказанию старухи десять дней спустя мальчик окреп и кричал так громко, что соседи проклинали его на чем свет стоит.

В десять месяцев Андрей начал ходить, с тех пор он часто спал в собачьей конуре. Собака, помесь овчарки с борзой, привязалась к нему и считала его своим квартирантом. В пять лет Хорват воровал фрукты на рынке и впервые познакомился с полицией. Сержант с бляхой номер 392 дал ему такую затрещину, что мальчика отвезли в больницу. Дежурный врач, немец в очках с двойными стеклами, заверил Маргиту, что малыш не очень пострадал, но все же потеряет слух. Однако через полтора месяца после этого маленький Хорват уже без труда различал гудки всех фабрик. Гудок вагоностроительного завода звучал ниже и гуще, чем сирена ТФВ. К всеобщему удивлению, Хорват хорошо учился в школе, хотя мать никогда не покупала ему книг. Пятнадцати лет, в первый год мировой войны, он поступил учеником на текстильную фабрику. В 1919 году, когда румынские войска вступили в Арад, Хорват был уже первоклассным ткачом. Он обслуживал два ряда ткацких станков и хорошо зарабатывал.

Десять лет спустя, в период кризиса, его уволили, как принадлежащего к национальному меньшинству. Полтора года он просидел без работы, затем поступил помощником ткача на половину зарплаты. Вот тогда-то Андрей и познакомился с Суру. Суру работал сборщиком на вагоностроительном заводе, он был секретарем городского комитета партии. Их обоих арестовали в тридцать втором. Так как в руках Суру находились все партийные связи, Хорват принял на себя основную тяжесть наказания: он был приговорен к двум годам, Суру — к четырем месяцам. Позднее у Хорвата было еще три провала. Последний — когда он организовал партийную ячейку на ТФВ.

Полиции он был настолько хорошо известен, что обычно его уже не избивали: все равно не вытянешь из него ни слова. И все-таки однажды Матееску, начальник сигуранцы, желая, по-видимому, добиться продвижения по службе, избил его так, что Хорват не смог предстать перед судом: его отправили домой умирать. Однако две недели спустя он встал с постели. Тогда дело возобновили и Хорвата перевезли в Айуд.

Там он привык к одиночеству, научился видеть в пустоте, слушать тишину, третировать память. Терпеливо, не спеша, восстанавливал он в памяти картины пережитого. Было достаточно посмотреть на белые стены, чтобы перед ним, словно на экране, возникла фигура Матееску, его морщинистое, усталое лицо и послышался его голос:

— Почему ты не хочешь давать показания, Хорват?

— Я рад бы доставить вам это удовольствие, господин комиссар, ей-богу рад бы, но мне нечего вам сказать…

Матееску всегда выходил из себя, если люди, которых он допрашивал, не трепетали перед ним. Лицо его наливалось кровью, мешки под глазами дрожали, как листья тополя, он часто моргал, корчился, точно его прищемили дверью.

— Хорват, сознавайся, слышишь, а то я с тебя шкуру спущу.

Вначале, когда его месяцами держали в одиночке, Хорват все время лежал на спине и вспоминал свое раннее детство. Позднее он стал рассказывать себе содержание прочитанных книг, пытался решать в уме задачи на деление и умножение. Прошли долгие недели, прежде чем он выработал целую систему, по которой запоминал цифры, колонки чисел, затем все стало просто, как выученное наизусть стихотворение.

В первый же день после возвращения из Айуда он познакомился с Флорикой. Проходя по чесальному цеху, он толкнул седую женщину. Вежливее, чем обычно, Андрей извинился:

— Прости меня, мамаша…

— Черт тебе мамаша, а не я… Другой раз гляди получше!..

Только теперь Хорват увидел, что за седину он принял очесы. Работнице было лет двадцать пять, не больше.

— Острый у тебя язычок.

— Верно.

— Это мне нравится. Как тебя зовут?

— А ты случайно не из полиции?

— Нет.

— Тогда зачем тебе?

— Так просто. Ты мне нравишься.

— А ты мне нет! Ты нахал, да еще к тому же толстый. Всего хорошего!

И на второй, и на третий день Хорват заглядывал в чесальню. На четвертый день они вместе ушли с фабрики.

— Говоришь, тебя зовут Флорика?..

— Да.

— Красивое имя.

— Говорят.

— Многие тебе это говорили?

— Я не считала.

— Хм… Понимаю.