(Your jester, Eva)
Красный колпак с зеленым, к плечу бубенчик приник, и глупым таким фасоном топорщится воротник. Кукла ты, статуэтка, отодвинут, чтоб не мешать, я только редко-редко должна тебя вспоминать. Потому что, хоть твои губы искривились зло и молчат. Мне ничто так не будет любо, как твой игрушечный взгляд! 1926
10. «Есть остров в океане. Ни коралл…»
Есть остров в океане. Ни коралл, ни жемчуга его не украшают. На голых гранях почерневших скал растений корни молча умирают. Там в полдень не проходят облака, чтоб освежить каленый камень тенью. и Божья вездесущая рука не трогает опального владенья. Есть в океане памяти моей погибший мир. В нем нет дневного света. Он Атлантиды царственной мрачней, певучими преданьями одетой. Туда летят развенчанные сны. забытые осенними ночами. Там мертвый лоб желтеющей луны туманы кроют мокрыми плащами. 1926
11. «Слышишь ли ты, море…»
Слышишь ли ты, море, я тебя зову? Чуешь ли ты, море, я тебя люблю? Море! Ты не слышишь, ты не внемлешь мне; ты так тихо дышишь в сонной глубине, ты струей трепещешь, чистой, как хрусталь, ты как солнце блещешь, убегая вдаль… Стаю птиц ласкаешь, любишь с ней играть, а меня не знаешь и не хочешь знать. 1920
12. «Рапсодия спустившихся планет…»[49]
Рапсодия спустившихся планет, ушедших солнц, испуганных туманом, и жизнь грустит по незнакомым странам, и мысль стремится в небывалый свет. Была любовь; светлей ее не быть. Одни глаза другим глазам сверкали. Алмазы в ожерелье бога Кали таких огней не смели бы затмить. И больше нет. Звенит другой мотив. В бездонность древних скачок скрылась чара. Так блекнет лотос в храме Пешавара. И день приходит пуст и некрасив. 1926
13. «Тихие, лесистые ручьи…»
Тихие, лесистые ручьи, синих мхов молчанье вековое, сны о днях, которые ничьи, шепоты в полуночном покое. Хочется понять, и нету слов, и язык и тех, певучих, разный. И пришедший день на смену снов кажется пустой и безобразный. 1926
14. «В высоком, тихом ивовом саду…»
В высоком, тихом ивовом саду, где лилии стояли, словно свечи, я верила, что благодать найду, ища твоей благословенной речи. Шипы ложились лаской на руке, когда в кустах я ночью пробиралась, и думала, что близко на песке твоих шагов шуршанье раздавалось. Но почему же месяц предсказал, что до зари исчезнут все сомненья, когда зарей ты дальше убежал, задев мои глаза мелькнувшей тенью? Мне в желтый месяц веры больше нет. Я затушу бездонным вздохом свечи и сглажу на песке остывший след шагов, ведущих к небывалой встрече. 1926
15. «At night I see the barges on the ocean…»[50]
W.F.
At night I see the barges on the ocean, each light a spectre, every hull a ghost, and doubt within me stirs a strong commotion wonder if it's the sea or you I love the most. Far in the blackness, breaking loose its tether one after one, launches a fishing crew. Here on the beach where we have sat together, speechless, the sands keep footprints made by you. What can I know? I feel the whitecaps reaching only to quench the need of you in me. Coldheartedly the sea is always teaching that men are midgets. And I love the sea. 1926
16. «За рекою — отдаленный…»
За рекою — отдаленный медный звон монастыря… На курган посеребренный рассыпает свет заря. Долгим стоном звон несется из-под старческой руки… Скоро ль белый день проснется над остывшим льдом реки? Старичок веревку тянет, раз потянет да вздохнет, он не первый раз устанет, он не первый раз зовет чернецов поторопиться к ранней службе поутру, о несчастьях помолиться, что гуляют по миру. День за днем, тихонько всходит но ступенькам винтовым, дряхлым взором долго водит но курганам снеговым, сядет тяжко на колоду и, напрягши сил, что есть, к христианскому народу зазвонит Господню весть. 1922
17. «Я уйду, где холоден песок…»[51]
Гале Ивановой
Я уйду, где холоден песок, где лишь ночь назад была с тобою. Там, где говор праздничный далек, можно тихо встать лицом к прибою. Вот такой же черный океан и такой же месяц остророгий нас с тобою из далеких стран привели изменчивой дорогой. Ты была частицей моего, только что-то ярче и светлее. Ты ушла, — не знаю, для чего. И туман поднялся, холодея. Пусть туман! Ведь лунный блеск не мне, лунный блеск — сияньям черным взгляда. Я не знаю, что шепнуть волне, я сегодня ничему не рада. 1926
18. «Стою в пыли и слышу снизу…»
Блоку
Стою в пыли и слышу снизу твои молитвы и мечты. Твою серебряную ризу мои украсили цветы. Твое лицо теперь — икона, твоя в сиянье голова, и медного не нужно звона, когда звенят твои слова. Ты далеко, но я спокойна, пусть никогда не взглянешь ты — мое кадило недостойно твоей слепящей высоты. 1927
19. Water Lillies. Sara Teasdale («Возможно, ты забыл, как лилии стояли…»)[52]
Возможно, ты забыл, как лилии стояли по темному пруду, в вечерних гор тени, как сонным и сырым они благоухали: тогда вернись туда, не бойся, и взгляни. Но если помнишь ты — то лучше отойди в равнины, что лежат далеко от озер — там лилий водяных случайно не найти, — и на сердце тебе не ляжет тень от гор. 1926
20. «Меня к неласковой судьбе…»[53]
Gladys Willman
Меня к неласковой судьбе зовут изменчивые дали, — зачем же я приду к тебе, тебя тревожить и печалить? Ведь если б письма те дошли, что я тебе не посылала, до солнечной твоей земли. — тебе бы сразу грустно стало, и океан бы даже стал тебе враждебным и немилым, за то, что он меня украл к таким чужим и странным силам. 1928
21. «Мне сказали, что я побледнела…»[54]
Леле Мосоловой
Мне сказали, что я побледнела, и спросили, куда я иду? Подожди: я дойду до предела, и тогда я к тебе приду. Все забуду: горе и промах, от обиды прочь улечу, и в твоих золотых хоромах навестить тебя захочу. И когда над высью туманной ты услышишь шелест крыла, — может быть, с тоской несказанной. ты поймешь, что я умерла. 1928
22. «Есть встречные немые корабли…»[55]
Есть встречные немые корабли, которые проходят ночью мимо, в чужих морях, далеко от земли. И встречи те — неповторимы. Такой корабль, как призрак или сон, свой беглый свет за черной гранью прячет, и не узнать, кем этот свет зажжен, и где ему пристать судьба назначит. Летящей птицей дрогнут и уйдут его огни, и станут тенью снасти, и от людей, что призрак гот ведут, не ждите ни привета, ни участья, и будет ночь полна тоской тупой, и будет больно так и непонятно, что тот корабль серебряной тропой уже ничто не повернет обратно. 1928
23. «Скелеты эвкалиптов на заходе…»
Скелеты эвкалиптов на заходе насмешливого солнца. И в туман ползут немые призраки, обходят окрестности задумавшихся стран. Все отошло, что днем крутилось злобно, как горсть пылинок в солнечном столбе, и стало вдруг спокойно и удобно сесть на траву и вспомнить о тебе. 1926
24. «Я сломала немые заставы…»[56]
Я сломала немые заставы всепобедною песней своей, и нашла только сорные травы, где искала цветущих полей. Что вдали будто солнцем сияло, было ближе опутано тьмой, и та башня, что гордо стояла, оказалась бездонной тюрьмой. Я вернулась опять на граниты, где лежала в осколках стена, и рыдала, что были разбиты золотые прообразы сна. 1926
25. «Твоя таинственная сила…»[57]
Твоя таинственная сила, которой ты не знаешь сам, меня ночами приводила к твоим закрытым воротам. Но, приходя, я не стучала и не звонила никогда, а только долго наблюдала, как молча падала звезда. Потом, устав от звезд немного, пересекавших небосклон, я засыпала у порога… И это все бывало — сон. 1926
26. «Верно, долго жить я не буду…»
Верно, долго жить я не буду что с людьми всегда я одна, точно я какому-то чуду на служенье обречена. Точно между мной и другими кто-то встал высокой стеной, ослепительными такими вея крыльями за спиной, и сказал: «Иди и не трогай, не пугайся и не зови, те — сильнее тебя, их много, им не нужно твоей любви. Пусть дорога твоя такая, — ты грустней и ласковей их, видишь: крылья твои, сверкая, защитят тебя от других». 1928
27. «Ведь в мире может быть уютно…»
Ведь в мире может быть уютно, и в жизни может быть покой, — зачем же биться бесприютно с неутолимостью такой? Как будто все чего-то мало у этих праздничных полей — как будто сердцу недостало чего-то ярче и милей, — что вечно надо к звездным далям по непробитому пути за золотым идти Граалем и за мечтой своей идти. 1928
28. Claremont («Серый сумрак, холоден и злобен…»)[58]
Серый сумрак, холоден и злобен, в городские входит ворота. Холод мысли сумраку подобен, и часовня сердца заперта. Я иду куда-то вдоль забора, а в краю, который снится мне, далеко в ущелье сикамора подымалась к синей вышине. Белой свечкой юкка украшала золотой и розовый простор, и вились дороги, убегали в тишину молитвенную гор. Это все когда-то, где-то было, это все прошло, и кончен сон, мне не нужно помнить, я забыла между гор затерянный каньон. 1928
29. You Did Not Go (Alexander Blok)[59]
You did not go. But maybe you in your unapprehended worth escaped and banished all I knew and all I loved about the earth. And life no sadder parting knows: within my many-colored jail I sing, a gray-hued nightingale, to you — as silent as a rose. 1929
30. Voice from the Chorus (Alexander Blok)[60]
We weep so often, — I and you about this morbid life of ours, — oh, friends, but if you only knew the cold and gloom of coming hours! You press your loved one's fingers, ay, you play with her, beguiled, and weep when you have seen her lie, or in her hand a dagger try, Oh, child, child! There is no end to lies and spite, and death's not near. Still blacker will grow the awful light, and madder the whirling planets' flight, for many a year! And we will witness, you and I, the last, most horrid, day: hideous sin will hide the sky, laughter on every mouth will die, and life will pass away, You'll wait for spring to come again — but spring will fly. And you will call the sun in vain to light the sky. And as a rock will fall the strain of your lone cry. Be then content with living so, stiller than water, lower than grass, children, if you could only know the gloom of what will come to pass! 1929
31. «Я — полярный медведь за железным забором…»
Я — полярный медведь за железным забором, я как пленник живу в незнакомом саду, ухожу только ночью в полярные горы, к бесконечному снегу и синему льду. Когда солнце дневное, такое чужое, отойдет и погаснет, я буду один, я вернусь в полосу голубого покоя, я отдамся виденьям вечерних равнин. Только ночь исцелит, если день утомляет, только сон в неземные края унесет, где холодное море, где ветер гуляет, где уставшую голову солнце не жжет. 1928
32. «Ты мне вручил сосуд с зарею…»
Блоку
Ты мне вручил сосуд с зарею, блеснувший ярким солнцем шар, и я пошла твоей стезею искать края заветных чар. Кусочек солнца золотого ты дал мне и велел идти, но умер, не сказав ни слова, и мне дороги не найти. В какой-то сокровенной башне теперь стоишь ты по ночам, где не печально и не страшно, где не бывать, наверно, нам. и где за синими зубцами тебе не видно до земли, до тех, что робкими руками твои лампады понесли. 1927
33. «Ведь огни только в сказках горят…»
Ведь огни только в сказках горят, над верхушками призрачных гор, о незримых мирах говорят, непонятный выводят узор. Вздохом этих огней не вспугнуть, и над ними руки не согреть… Чтобы на горы эти шагнуть, надо только сперва умереть. 1923
34. «Где опушкой кусты всколыхнутся…»[61]
Где опушкой кусты всколыхнутся и поникнут вечерней тоской, наши лица себе улыбнутся, мы коснемся друг друга рукой. Отойдем, завернувшись с глазами в непроглядную серую шаль, попрощавшись слепыми словами, — и чего-то покажется жаль. Нам, что были так долго чужими, будет слишком мгновенным закат и в скрывающем призраки дыме будет жаль недопетых баллад. 1926
35. «Иду болотной дорожкой…»
Иду болотной дорожкой, с кочки на кочку скользя, подберу кое-где по цветочку, — разве нельзя? Мне ведь нужно очень немножко! Вот желтенький, вот голубой, клонится прямо в траву: он ведь ничей, он — мой, я сорву, — Бог не накажет, на меня не посмотрит строго: у Него их так много. Я только один цветочек возьму у Бога. 1926
36. «Я тебе не дам своей руки…»[62]
Я тебе не дам своей руки и не поведу к садам нирваны, где летают ночью мотыльки под луной, любовью пьяной. Я тебе и сказки не скажу: ты теперь большой и незнакомый. ласково простившись, ухожу к своему оставленному дому и, забравшись на свою полать, где свернулся котик мой мохнатый, постараюсь снами доказать, что и без твоей любви богата. 1926
37. «В хрустальный гроб, с цепочкой драгоценной…»
В хрустальный гроб, с цепочкой драгоценной, запрятали любовь и отошли. И не было заката над вселенной, и тени на поляну не легли. А нужно было, чтобы смолкли птицы в печалью очарованных кустах, и призраки собрались поклониться на сделанных священными местах; и чтобы содрогнулись сами боги, взглянув совсем случайно с высоты, и вдруг поняв, как хрупки и убоги придуманные ими же мечты. 1926
38. «От луны до солнца протянула…»
От луны до солнца протянула золотую, призрачную нить; день и ночь оковами сомкнула, и весенней чары не забыть. Я колдунья. Я властна над всеми, кто мою дорогу пересек! Ты со мною встретился на время, и теперь не можешь быть далек. Пусть чужим путем, к чужому раю ты ушел, — но ты мой видел след, и тебе нельзя забыть, я знаю. то, что было за мильоны лет. 1926
39. «You camе from quite a distant land…»[63]
То Eva Doyle
You camе from quite a distant land, — perhaps a dream land, — from a place where sycamores and poplars stand in infinite and golden grace. Yet you, whose words were clear to me, you somehow had to drift away, till many countries and a sea — an endless sea — between us lay. And now my house is desolate, for neither you nor others such will come to knock upon my gate with hands I used to like to touch. 1928
