Манекен Адама

– Хорошо, я подумаю! – пообещал Артём.

– Когда подумаешь? – засмеялась отчего-то Катя.

– Сейчас и подумаю! – вызывал новые приступы веселья у Кати Артём.

– А может, лучше поближе пересядешь ко мне? – спросила Катя. – На диване удобнее. Вместе и подумаем.

Артём очень неловко подсел к Кате и положил ей на плечо руку. Катя развернулась к Артёму лицом, чтобы Артёму было удобнее заглянуть ей в глаза и подступиться к губам.

7

Они бесконечно долго целовались, пока у обоих не засаднило кожу у рта. А потом Артём снял с Кати платье и трудно – долго и нудно – пытался расстегнуть лифчик. Застёжки никак не поддавались, и тогда Катя, заведя руки за спину, в это время они всё ещё целовались, стала помогать Артёму. Это создало напряжённую неловкость в их несинхронных движениях, прежде чем лифчик, повиснув на лямочках в следующую же секунду, соскользнул с плеч.

Артём, на секунду оторвавшись от Катиных губ, чтобы взглянуть на её крохотную грудь со стоячими рыжими сосками, не смог сдержать удивления:

– Такая маленькая! – Формы Кати под платьем казались ему несравненно больше.

– У меня аккуратная французская грудь, – надув губы, оттолкнула его Катя, – такая грудь не обвиснет с возрастом.

– А у меня большая немецкая? – расправил плечи Артём, стараясь за глупой шуткой скрыть своё смущение.

– Если тебе нравится большой размер, – сказала Катя, – то иди волочись за такими доярками, как Полина.

– Да нет, я не то хотел сказать, – опомнился Артём и вновь впился губами в Катю, в губы, в подбородок, в шею. Они целовались так жадно и так обжигающе, будто, иссохнув от жажды, лакали чай с алычовым вареньем, который в это время остывал в чашках. При этом Артём периодически пытался стянуть с девушки тугие колготки, однако каждый раз, когда Артём, казалось, был в шаге от успеха, он почему-то встречал яростный отпор.

– Хочу отдать себя в надёжные руки, – вдруг заявила Катя, и Артём увидел в её глазах страх, – у тебя надёжные руки?

– Надёжные ли у меня руки? – посмотрел, отстранившись, на свои ладони Артём. На пальцы, которые ещё полчаса тому назад были такими неловкими и онемевшими, а теперь вдруг стали такими шустрыми и наглыми, как опарыши. Будто сама природа и инстинкты подсказывали им, как поступать.

– Да! – кивнул Артём. – Вполне себе надёжные.

– У тебя уже… был опыт? – поставила вопрос по-другому Катя.

– Конечно! – соврал Артём, мол, я известный в округе бабник.

– С кем это? – удивилась Катя.

Артём хотел было назвать какую-нибудь девчонку с плохой репутацией, но не мог вспомнить ни одного имени. В голове только крутилось имя опозорившейся американской училки Дженифер. Что само по себе звучало глупо.

– Первый раз со стюардессой в самолёте. Второй – с танцовщицей гоу-гоу в туалете одного модного клуба. Третий – с женой капитана на прогулочном кораблике. А дальше уже и не помню, – важно ответил Артём.

– Да, целуешься ты классно! – Устав ждать, девушка закрыла глаза и придвинулась ближе к Артёму. – А тебе нравится, как я целуюсь?

– А то, – втянул в себя обжигающее дыхание Кати Артём.

8

– Тогда я на тебя полагаюсь! – Решившись, видимо, для себя на что-то важное, Катя завалилась на диван, потянув за шею Артёма. Поцелуи стали откровеннее – с языком сквозь зубы, и даже колготки вдруг легко поддались.

Артём понял, что путь открыт. А ещё через несколько минут нервозной обстановки Артём достиг желаемой цели. Перед ним лежала абсолютно голая Катя, и в неярком свете торшера её тело казалось каким-то неестественно бледным, а волосы на лобке на ощупь были странно шелковистыми с фиолетовым отливом. И тут Артём вспомнил о помятых фиолетовых упаковках презервативов, которые уже полгода таскал в заднем кармане. «Вот наконец-то и сгодились».

А ещё Артём почему-то подумал о Полине, которой повезло меньше, чем Кате: «Полине теперь никогда так круто не обломится». Но вдруг, глядя сверху вниз на белое неподвижное Катино тело, он решил, что ему всё-таки больше нравится пышная, колеблющаяся при малейшем движении грудь Полины.

И в следующую секунду Артёму вдруг стало очень нелегко. Сильное возбуждение, которое Артём ощущал всё время прелюдии, разом пропало, лишь только Катя призывно чуть раздвинула бёдра.

Застонав от бессилия, Артём на миг повалился на бок, но, тут же взяв себя в руки, с усиленной яростью начал нацеловывать каждый сантиметр Катиного тела, чтобы скрыть то, что и так норовило скрыться в кучерявых зарослях, как испуганный зверёк в джунглях.

Артём насмотрелся фильмов и потому вновь и вновь бросался в шелковистые бездны, пытаясь там поймать пропавшую волну возбуждения. Теперь им двигало лишь одно навязчивое желание реабилитировать себя в своих собственных глазах и в глазах подружки.

Прежде Артём отчего-то старался не смотреть Кате в глаза, но теперь от отчаянья, как тот котёнок, он перевёл взгляд от плоского и белого, как тарелка с молоком, живота к плоскому, как блюдце, лицу и увидел в голубых глазах Кати столько любви и света, столько тепла и сочувствия, что это сразу придало ему сил.

Теперь он готов был погрузиться в космические бездны, в те бездны, из которых в наш мир приходит новая жизнь и бессмертие. Он вновь навис над Катей, прижав губы к солоноватой и раздражённой от поцелуев Катиной шее, точнее к пульсирующим, бьющим жизнью венам. В некоторых местах шея была до неприличия красной. И тут Артём увидел, как у ключицы Катерины появилась новая красная капля, а следом за ней упала ещё одна. Он прикоснулся рукой к губам, затем сжал пальцами ноздри и, не отводя руку, почувствовал, что вся ладонь его в тёплой склизкой жидкости.

Это была не её девственная кровь и не его сперма, а его девственная кровь.

«Первая кровь», – понял Артём, будто они не целовались, а дрались с Катей до первой крови. Он сел на диване и отвёл руку от лица, чтобы лучше разглядеть кровяные тельца (тельца можно только в микроскоп). А затем прижал руку к лицу и бросился искать в большой квартире ванную комнату с колыбелью раковины.

9

Открыв краны с холодной и горячей водой, Артём сидел на унитазе, запрокинув голову и поддерживая кровоточащий нос оторванным бинтом туалетной бумаги.

Он вспомнил, как первый раз подрался не до первых слёз, а до первой крови. Кажется, классе в шестом, когда они сцепились с Колей в школьном коридоре из-за глупой шутки, брошенной однокашником в адрес Полины. И ему хотелось больше плакать от обиды, чем драться, и он еле сдерживал слёзы.

Взглянув на себя в зеркало, Артём увидел бледное испуганное лицо подростка, почти мальчика, у которого только-только начали расти усы, и вот пушок на подбородке и над пухлыми губами красный, словно их макнули в сладкий кетчуп или кизиловое варенье. Кровь на лице напоминала боевую раскраску, и Артём сам себе напомнил тигра с утренника в «Макдоналдсе», который набросился не на торт, а на сочное мясо гамбургера.

В этот момент Артём ещё подумал, что зря не залупился из-за Полины. Что зря не попёр против решения парней и не полез в драку. С Катей всё равно не складывается, а нос так и так весь в крови.

Но с другой стороны, теперь ему Катя тоже стала нравиться. Даже очень. Они так быстро, легко и естественно сблизились. И вот теперь Катя лежит совершенно голая и ждёт, когда он вернётся, а с Полиной неизвестно, срослось бы ещё что-нибудь или нет.

В ванной хорошая акустика, и Артём раза два вслушивался, как кто-то поднимается или спускается по лестнице или на лифте. Не Катина ли это мама вдруг решила нагрянуть с дачи? Не заскребётся ли сейчас ключ в замочной скважине?

Умыв лицо, Артём вышел из ванной, но, подойдя к дивану, заметил, что вся простыня и голое хрупкое тело Кати покрыты крупными мурашками и кровяными разводами.

– Полежи со мной, – еле слышным голоском промурлыкала Катя, свернувшись калачиком, – мне так холодно.

И Артём запрыгнул к стенке и прижался к Кате всем телом, накрывая её рукой и ногой одновременно, словно они концы сползшего одеяла. Артёму хотелось немедленно согреть и защитить Катю, дать ей возможность снять нервное напряжение и расслабиться. Поэтому Артём долго лежал, не шелохнувшись, дожидаясь, когда она согреется и уснёт.

А затем, услышав Катино ровное сопение, Артём осторожно поднялся, оделся и уже глубокой ночью вышел к винтовой лестнице.

10

Это был хороший дом и хорошая квартира, и поэтому в этом доме было совсем мало жителей, и никто не был свидетелем фиаско Артёма. Хотя с каждой ступенькой, с каждым его шагом вниз загоралась новая лампочка подсветки на стене. Ночью кто-то включил освещение в подъезде, и теперь свет яркими пятнами, словно тот папарацци с резкой фотовспышкой, выскакивал с каждым новым шагом из-под полы и из-за угла, сильно смущая оконфузившегося Артёма.

Того и гляди завтра фото его растерянного лица появится в школьной стенгазете или на городской доске позора с подписью: «Он опозорил имя реального пацана».

«После стюардессы, модной танцовщицы и жены капитана Артём Белов не смог справиться с одноклассницей Катей Ворониной».

С облегчением Артём выскользнул на улицу, всеми жабрами ловя свежий воздух с Финского. Пока они с Катей прятались в укрытии, прошёл сильный дождь, и теперь освежающий фреш-коктейль из дождя, ветра и ионизированного грозой воздуха бодрил кровь.

Артём был ещё слегка пьян и потому пребывал одновременно в двух реальностях.

Одно из его «я» по-прежнему отражалось в зеркале уставшим, понурым, растерянным лицом подростка, из носа которого сочилась кровь и, смешиваясь с водой из-под крана, утекала в водосток из Катиной квартиры.

А вторая реальность была здесь, за пределами дома, на улице, где по мостовым текла бурая от земли и глины дождевая вода. Текла уже в таких объёмах, будто все школьники города в этот всеобщий выпускной слили по каплям свою девственную кровь в общий поток. И вот теперь рыжая волна, кружась и куражась по сети улиц, впитывала в себя всё новые и новые потоки и ручейки первой женской жертвы.

Артём вдруг инстинктивно, каким-то шестым чувством, понял, что отныне его жизнь не принадлежит ему, что он перестал распоряжаться ею, что теперь его жизнь будет течь помимо его воли. И самое лучшее – поддаться этому потоку.

И осознав это, он пошёл вслед за потоками дождя туда, где, возможно, ребята его класса ещё продолжали пить из-под полы водку, тиская девчонок и бутылки и произнося взрослые речи и скабрезные слова.

11

Но идти после бессонной ночи было нелегко. Лужи с прелыми листьями хоть и напоминали выжимку крепкого зелёного чая, не могли до конца протрезвить Артёма. Выйдя на бульвар, он уселся на лавочку напротив торгового центра ДЛТ, в витринах которого манекены разыгрывали сценки любви, ревности и счастливой семейной жизни, будто это кукольный театр, уличный вертеп в нишах храма потребительства.

Вот одна девушка с платиновыми волосами развалилась в кресле, изображая на лице усталость и равнодушие, а другая, наоборот, вся внимание. Ни дать ни взять Полина и Катя. А эта в строгом костюме – их учительница Наталья Викторовна.

Артём вспомнил, как классная руководительница в младших классах водила их в кукольный театр, потом она стала водить их в кино, а когда они ещё подросли – на выставки и в музеи. В музей гигиены и музей печатного дела, в Кунсткамеру и даже на прерафаэлитов.

И во время этих походов по музеям всё внимание Артёма было сосредоточено не на экспонатах, а на Полине. А теперь благодаря последним нескольким часам его жизнь уже крепко связана с Катей, связана надолго, если не навсегда, узами крови и нежности. Он понимал, что влюбляется в Катю, привязывается к ней помимо своей воли.

А началось всё у них с глупого жребия и первого касания в танце. А может, с прогулки под руку, в которой их связь крепла от шага к шагу, от слова к слову? Пока они не оказались в одной кровати, и вот уже эта близость голых тел, эти объятия, это прикосновение сначала к груди, потом к бедру, а потом и к внутренней стороне бедра, и всё в его жизни переменилось.

Случайность ли его толкнула в нежные объятия Кати или всё это было предначертано на небе? Предначертано всё от начала и до конца, начиная с его многолетней тайной любви к Полине, когда он вот так же не спал по ночам и терзал себя глупыми вопросами, и заканчивая стремительным сближением с Катей?

Последний раз Наталья Викторовна затащила их на выставку «Миры тела» анатома Гюнтера фон Хагенса, где человеческие останки: отдельные органы и целые трупы – пугали и веселили. Доктор смерти Хагенс сохранил рельеф и клеточную структуру мёртвых тканей, используя придуманный им метод пластинации.

На выставке были трупы, играющие в баскетбол, делающие стойку на кольцах, и даже идущие вместе с трупами дохлые собаки, и даже трупы, гарцующие на мёртвых же конях; всадники Апокалипсиса с гравюры Дюрера. Они всем классом пошли на выставку сразу после урока физкультуры, на котором играли в баскетбол, и Артём до сих пор помнил резиновую упругость мяча, как сейчас его пальцы помнили бледное замершее тело Кати, которое он пытался согреть, когда вышел из ванной комнаты.

Ему больше всего сейчас хотелось вернуться, оказаться там, наверху, лежать, обнявшись с Катей, соединившись с ней в единое целое и слушая её дыхание. Ведь это он своими поцелуями разбудил в Катином холодном теле страсть.

А как же тогда Полина? Куда вдруг делась из его жизни Полина?

«Неужели, – затрясло вдруг Артёма, – неужели всё в этом мире механистически и какая-то ерунда, какая-то случайность, какое-то первое касание определяют всё в нашей жизни? С кем нам быть и что нам делать? Как поступить, куда поступать и как жить дальше?»

12

Нет, не может всё быть случайно и механистически! – встрепенулся Артём. Не может всё определяться глупым жребием, когда в темноте и суматохе танцевального зала тебе, словно шар в барабане, выпадает твоя избранница, с которой ты сближаешься после первого же поцелуя! Не может быть, что у него, Артёма, по-настоящему не было выбора, с кем ему быть – с Полиной или Катей.

«Я сам хозяин своей судьбы! – твёрдо решил для себя Артём, срываясь с места. – И если я смог поцеловать Катю, то смогу поцеловать и влюбить в себя Полину!»

Артём бежал к школе так быстро, как мог, словно стараясь вернуть тот момент, когда они ещё не начали с Катей танцевать, и даже ещё раньше, когда они с пацанами ещё не бросили жребий и когда Артём ещё не вытянул из шапки бумажку и дрожащими руками не развернул её и не прочёл слово «Катя».

– Катя, Полина, – считал шаги Артём, но когда он, запыхавшись, взлетел по лестнице и ворвался в актовый зал, там уже не было ни Кати, ни Полины. Лишь сгребала объедки со стола одинокая и уже уставшая, валившаяся с каблуков Наталья Викторовна.

– О, привет, это ты! А я тут решила порядок навести. – Она и правда пыталась убираться и улыбаться.

– А где ребята? – отступил к порогу Артём.

– Поехали кататься на речном трамвайчике.

– Все?

– Наверное, – пожала плечами Наталья Викторовна, которой действительно тяжело давались эти утренние часы. – Артём, помоги мне, пожалуйста, если тебе не трудно.

– Не вопрос, Наталья Викторовна. – Не в силах отказать последней, как он думал тогда, просьбе училки, Артём принялся с энтузиазмом собирать остатки еды в мусорный пакет.

Но вскоре он увидел, что нетронутые нарезки и закуски Наталья Викторовна складывает в отдельно приготовленные коробочки. А бутылки, которые можно сдать за деньги, тоже в отдельные пакеты.

– Мало ли, может быть, ещё кому-нибудь пригодится! – поймав взгляд Артёма, заметила, как бы извиняясь, Наталья Викторовна.

– Нет базара, – засуетился Артём, вспомнив, что Наталья Викторовна получает очень маленькую зарплату и не может позволить себе яства, которые они купили в складчину по случаю выпускного: красную рыбу, сервелат, зефир в шоколаде.

– Только нашим это вряд ли уже понадобится. Все обожрались. Если захотите, отдайте какой-нибудь бабушке.

– Я вот тоже так думаю, – улыбнулась Наталья Викторовна, – у меня как раз соседка – одинокая старушка. Ты не поможешь мне донести сумки до дома?

13

Артём взял коробку побольше, Наталья Викторовна запихнула свои в пакеты.

– Можно, я за тебя буду держаться? – Не дожидаясь ответа, Наталья Викторовна ухватила Артёма под руку, наваливаясь на его предплечье большой грудью.

– Конечно, конечно, – услужливо оттопырил локоть Артём.

Так они пошли по улице, юный мальчик и пьяная дама средних лет. По пути Наталья Викторовна несколько раз чуть не завалилась на Артёма со своих каблуков. После бессонной ночи и выпитого её прилично пошатывало, но она пыталась ещё о чём-то говорить с Артёмом и даже шутить.

Наталья Викторовна жила недалеко – в комнатушке в коммунальной квартире на Садовой. Жила с задиристым котом и хабалистыми соседями. На этот угол она обменяла квартиру в провинциальном сибирском городе, в котором, по слухам, её доставал ревнивый ухажёр-пьяница. А может, ревнивый ухажёр-пьяница её доставал уже здесь, в коммуналке.

– Эх, какая прекрасная ночь, – окинула гуляющих по Невскому выпускников классная дама. – Может быть, одна из самых прекрасных и счастливых ночей в вашей жизни! Ты это понимаешь, Артём?

– Не такая уж она и прекрасная, и счастливая! – вздохнул Артём, вспомнив ночное фиаско с Катей.

– Тебе грустно расставаться со школой? Перестань! Незачем смотреть назад, когда вся жизнь впереди! Такая счастливая и насыщенная!

– Да ладно вам. У вас тоже ещё всё впереди! – ляпнул невпопад Артём.

– Речь сейчас не обо мне, – отмахнулась Наталья Викторовна, – меня уже ничего хорошего не ждёт. Разве что старость, смерть, темнота. А потом и встреча с Богом.

– С Богом? – удивился Артём.

– Да, я верю в Бога, – призналась Наталья Викторовна, – хотя у меня есть некоторые вопросы.

– Вопросы к Нему?

– Я вот часто думаю, если Бог сотворил всё это великолепие и всю эту землю, если он слепил этот город со всеми зданиями, как слепил Адама из куска глины, а потом вдохнул в этот манекен дух из уст своих, то где эта точка касания потустороннего – посюстороннего? Где точка касания потустороннего и нашего мира, после которой ожил кусок глины? Где она, эта точка касания, в которой Бог дал жизнь мёртвой пластмассе манекена?

– Ничего себе вопросики, – хмыкнул Артём.

Но Наталья Викторовна будто не услышала его удивления.