«Русский Инвалид»,
г.Париж (Франция), май 1938 г.
Моему брату
В семнадцать лет я начал воевать. А ты в четырнадцать. И, слава Богу, Нам никого не надо упрекать За нашу слишком раннюю дорогу. Какая жизнь нам будет не легка? Господь глядит на нас веселым взглядом: В небесной сотне Атаманского полка, Конечно, мы с тобою будем рядом. 1938 «Ковыль».
Избранные стихи современных казачьих поэтов.
Казачья библиотека, № 11, 1944 г.
Ветер
Дуй, ветер, дуй! Сметай года, Как листьев мертвых легкий ворох. Я не забуду никогда Твой начинающийся шорох, Твоих порывов злую крепь Не разлюблю я, вспоминая Далекую, родную степь, Мою от края и до края. И сладко знать: без перемен Ты был и будешь одинаков. Взметай же прах Азовских стен, Играй листвою буераков, Кудрявь размах донской волны, Кружи над нею чаек в плаче, Сзывай вновь свистом табуны На пустырях земель казачьих, И, каменных целуя баб В свирепой страсти урагана, Ковыльную седую хлябь Гони к кургану от кургана. 1924 Азов
Эту землю снова и снова Поливала горячая кровь. Ты стояла на башнях Азова Меж встречающих смерть казаков. И на ранней росе, средь тумана, Как молитва звучали слова: За Христа, за Святого Ивана, За казачий Престол Покрова, За свободу родную, за ветер, За простую степную любовь, И за всех православных на свете, И за свой прародительский кров. Не смолкало церковное пенье, Бушевал за стеною пожар, Со стены ты кидала каменья В недалеких уже янычар, И хлестала кипящей смолою, Обжигаясь сама, и крича… Дикий ветер гулял над тобою И по-братски касался плеча: За Святого Ивана, за волю, За казачью любовь навсегда!.. Отступала, бежала по полю И тонула на взморье Орда. Точно пьяная, ты оглянулась ― Твой сосед был уродлив и груб, Но ты смело губами коснулась Его черных запекшихся губ. 1940 Предки
(отрывок)
Мы плохо предков своих знали, Жизнь на Дону была глуха, Когда прабабка в пестрой шали, Невозмутима и строга, Надев жемчужные подвески, Уселась в кресло напоказ, ― И зрел ее в достойном блеске Старочеркасский богомаз. О, как старательно и чисто Писал он смуглое лицо, И цареградские мониста, И с аметистами кольцо, И шали блеклые розаны Под кистью ярко расцвели, Забыв полуденные страны Для этой северной страны. …А ветер в поле гнал туманы, К дождю кричали петухи, Росли на улице бурьяны, И лебеда, и лопухи; Паслись на площади телята, И к Дону шумною гурьбой Шли босоногие ребята, Ведя коней на водопой; На берегу сушились сети, Качал баркасы темный Дон, Нес по низовью влажный ветер Собора скучный перезвон, Кружились по ветру вороны, Садясь на мокрые плетни, Кизечный дым под перезвоны Кадили щедро курени. Казак, чекмень в грязи запачкав, Гнал через лужи жеребца, И чернобровая казачка Глядела вслед ему с крыльца. 1929 «Можно жить еще на свете…»
Можно жить еще на свете, Если видишь небеса, Если слышишь на рассвете Птиц веселых голоса, Если все дороги правы, И зовет тебя земля Под тенистые дубравы, На просторные поля. Можешь ждать в тревоге тайной, Что к тебе вернется вновь Гость желанный, гость случайный ― Беззаботная любовь; Если снова за стаканом Ты в кругу своих друзей Веришь весело и пьяно Прошлой юности своей. Можно смерти не бояться Под губительным огнем, Если можешь управляться С необъезженным конем, Если Бог с тобою вместе Был и будет впереди, Если цел нательный крестик На простреленной груди. 1942 Стихи к дочери
Над ковыльной степью веет Жаркий ветер суховей, И донская степь синеет С каждым часом горячей. И опять в полдневной сини, Как в минувшие века, В горьком запахе полыни Вековечная тоска. Знаешь ты, о чем тоскует Эта горькая полынь? Почему тебя волнует Эта выжженная синь? И тебе, рожденной где-то В европейском далеке, Так знакомо это лето В суховейном ветерке? Почему счастливым звоном Вся душа твоя полна, Как полна широким Доном Эта легкая волна? Почему у перевоза И песчаных берегов Ты почувствуешь сквозь слезы Дочериную любовь И поймешь, моя родная, Возвращаяся домой, Что нет в мире лучше края Чем казачий край степной. 1944 «Кружок казаков-литераторов»,
г.Париж (Франция),
сборник № 11-12, май-июнь 1946 г.
Атаман Дутов
Властью, данной мне от Бога, Утвержденный казаками, Страшной властью атамана ― Повелителя дорог, У последнего порога, Над казачьими костями, Всех зову идти за нами: С Богом мы и с нами Бог. Содружество. 1966.
Из современной поэзии Русского Зарубежья.
Вашингтон. Издательство Русского книжного дела в США.
Viktor Kamkin, 1966,
Николай Туроверов (Франция)
«Кровь да кровь. Довольно крови…»
Кровь да кровь. Довольно крови. Мы и так уже в крови, И в своем казачьем слове Ты другое назови, ― Что-то главное, такое, Отчего в душе светлей; Поднебесье голубое Станет вдвое голубей. И на самом дальнем небе, Соберя святых в чертог, О земном насущном хлебе Призадумается Бог, А в земной печальной шири, В муках, в рабской нищете, Все подумают о мире, О любви и о Христе. «Был мальчонком. И тетка старуха…»
Был мальчонком. И тетка старуха, Казачьей гордясь стариной, Проколола мне левое ухо Тмутараканской серьгой, Рассказав о серьге Святослава, Про Саркелы ― хазарскую быль ― Что лежат по-над Доном направо, Где теперь лишь полынь да ковыль. Не такая ль попала татарам, От татар перешла к казаку И досталась ахтырским гусарам, Да второму Донскому полку. «Покидал я родную станицу…»
Покидал я родную станицу, На войну уходя, наконец, На шипы подковал кобылицу У моста наш станичный кузнец. По-иному звенели подковы. И казачки глядели мне вслед, И станица казалася новой Атаманцу семнадцати лет. Казаки, расставаясь, не плачут, Не встречают разлуку в слезах. Что же слезы внезапные значат На веселых отцовских глазах? Почему материнские руки Так дрожат, холодея, как лед? Иль меня уже смерть на поруки Забрала и назад не вернет? Ах, отцовские горькие думы, В полумертвом спокойствии мать! Я в свои переметные сумы Положил карандаш и тетрадь. Это ты, ― еще детская муза, ― Уезжала со мною в поход, И, не чувствуя лишнего груза, Кобылица рванулась в намет. «Сотни лет! Какой недолгий срок…»
Сотни лет! Какой недолгий срок Для степи. И снова на кургане У своей норы свистит сурок, Как свистел еще при Чингиз-хане. Где-то здесь стоял его шатер, Веял ветер бобылевыми хвостами, Поднебесный голубой простор И костров приземистое пламя. Приводили молодых рабынь, Горячо пропахнувших полынью, Так, что даже до сих пор полынь Пахнет одуряющей рабыней. Тот же ветер. Тот же свист сурка О степном тысячелетнем счастье, И закатные проходят облака Табуном коней священной масти. «Как молния ночь озарила…»
Как молния ночь озарила, Так все осветила любовь… Еще не просохли чернила Моих неокрепших стихов, И вот, как без зерен солома, Становятся эти стихи, Грузнее железного лома, Как щебень мертвы и сухи. И вот, я уже им не верю. И, ненавидя, страшусь… Никто не разделит потерю, Ни с чем не сравнимую грусть. «Читаю историю Рима…»
Читаю историю Рима. Никто ее толком не знает. Полдневное солнце пылает, Как раньше, неукротимо. Над Римом, над миром, над нами Пылает полдневное пламя. Триумфы. Арены. От гула Оглох на песке гладиатор, А в ложе сидит император, Какой-нибудь там Калигула, Кому-то пришедший на смену, Устало глядит на арену. И все победила усталость. И вот ничего не осталось. Какое-то римское право, Какая-то смутная слава, Какая-то грусть, но не жалость. Мне дочь принесла ежевику, Богат ее маленький остров, Куда мы приехали просто Для ежегодных каникул. И, легче случайного дыма, Исчезла история Рима. «Родимый Край»,
г.Париж (Франция),
№ 70, май-июнь 1967 г.
Дума
(перевод с калмыцкого)
Солнце, как ни было бы жарко, С материнской теплотой не имеет сравненья. Друг, как бы ни был он хорош, С родственником не имеет сравненья. Чужая земля, как бы ни была хороша, С Родиной нет ей сравненья. Родина, как бы ни была далека, Никогда не удаляется от думы. Из архивного собрания
И.И. Туроверовой
«Ах, Боже мой, как это мило…»
Ах, Боже мой, как это мило, Какое счастье мне дано. В одной руке держу чернила, В другой ― веселое вино, И вновь я полон вдохновений И для стихов, и для труда. Спасибо Вам, мой юный гений, Ваш благодарный навсегда. «Конь горяч, и норовист, и молод…»
Конь горяч, и норовист, и молод, Конь еще не верит седоку, ― С этим чертом не распустишь повод Не подремлешь, наклонившись на луку. 27 июня 1944 «Зачем нам быть в пресветлом стане…»
Зачем нам быть в пресветлом стане Иль в вечной адской полумгле? Зачем нам выдано заранее, Что мы лишь гости на земле? Все, что оно дает ― приемлю, И все люблю, и все пою, И не забуду эту землю Ни в адском пекле, ни в раю. И все испытанные муки, И все божественные сны Не умолят моей разлуки, Моей любви земной весны. Почувствую я дуновенье За той таинственной чертой, Куда ― хотя бы на мгновенье ― Не заглянул никто живой. 17 ноября 1944 Военщина
1
«Я из Африки принес…»
Я из Африки принес Голубую лихорадку, Я в Париж к себе привез Деревянную лошадку. Иностранный легион. Первый конный полк. Конечно, Самый лучший эскадрон, На рысях ушедший в вечность. 2
«Восемь строчек завещанья…»
Восемь строчек завещанья К уцелевшим другам, чтоб В неизбежный день прощанья Положили мне на гроб Синеглазую фуражку Атаманского полка, А прадедовскую шашку С лентой алой темляка. 24 февраля 1967 Улица
Был полдень не жарок, Париж не в бреду. Целуется пара У всех на виду. Есть нежность и муки, И сдержанный пыл. От уличной скуки Я снова запил. 1966 «Всегда найдется, чем помочь…»
Всегда найдется, чем помочь, И словом, и делами, И пусть опять приходит ночь С бессонными глазами. Она другим еще темней, Настолько мир им тесен, Что будто нет живых людей, И нет чудесных песен. Ведь только у слепых в ночи Нет близкого рассвета. И, ради Бога, не молчи: Он не простит нам это! Два восьмистишия
1
«He считаю постаревшие года…»
Jour oùj'abdiguerai, sur le funèbre abîm.
L’espace et cette chair où j’étais prison.
Vinsent Murelli He считаю постаревшие года, Только дни неделями считаю, В никуда опять я улетаю, Снова возвращаюсь в никуда. И среди моих последних странствий По необитаемым местам, Все еще живу в пространстве, Но, пожалуй, ближе к небесам. 2
«Я не знал, что одинаково…»
Я не знал, что одинаково Бьется сердце у тебя и у меня, Я не знал, что лестница Иакова Так похожа на крылатого коня. В этом легком и счастливом расставании И с землей, и с жизнью, и с тобой ― До свиданья, только до свидания В неизбежной встрече мировой. «О сроках ведает один Всевышний Бог!..»
О сроках ведает один Всевышний Бог! Но нечего таиться и бояться, ― На перекрестке всех дорог Нам надо устоять и удержаться. Не даром ― кровь, и муки, и гроба, Скупые слезы казаков ― не даром! Как ветер зерна, так и нас судьба Над всем земным пораскидала шаром. И надо не страшиться помирать, И знать, за что еще придется биться. У нас ведь есть глагол: «казаковать», Что значит: никогда не измениться. И тайной музыкой казачьих рек, И песнями ветров над ними, Мы крещены из века в век, Из рода в род мы рождены родными. Пройдет орда. И вырастет трава, Дубок расправится, грозою смятый. Над нами вечные покровы Покрова: Любить все человечество как брата. Придет пора. И будет край родной От вод Хопра и до калмыцких станов, Где плакал над последней целиной Мой друг Бадьма Наранович Уланов. Каникулы
1
«Глухой перелесок. Летают грачи…»
Глухой перелесок. Летают грачи. Такое безлюдье ― кричи, не кричи ― Никто не поможет, никто не спасет, Когда лиходей на тебя нападет. Но нет лиходея. Желтеет трава. От ожидания болит голова. Такая стоит непробудная тишь, Что завтра же утром ― в Париж. 2
«Я от реки сидел невдалеке…»
Я от реки сидел невдалеке И пил вино, как надо, по заслугам, А ты в реке плыла на тюфяке, Надутом добродетельным супругом. И хорошо, что над тобой закат, Что мне уже безумие не снится. Подумать только: двадцать лет назад Была ты непорочная девица. 3
«В какой-то хате под Парижем, без простынь…»
В какой-то хате под Парижем, без простынь Лежу в халате, при свече, не зная, Что мне приснится ветерка полынь Давным-давно покинутого края. Я все любил и все любить готов, Расцеловать неподходящий возраст, Мой дальний край, и Францию, и кров Хатенки этой, потонувшей в звездах. 4
«Голубое, белое, зеленое…»
Голубое, белое, зеленое Небо, облако, луг. Ни в каких боях не опаленное, Наше знамя, разлученный друг, Будет нам везде служить порукою В том, что мы с рождения одни, Что ни ссорой, ни разводом, ни разлукою Невозможно нас разъединить. «Не стихи, а что стоит за ними…»
Не стихи, а что стоит за ними, Только то еще волнует нас ― О любви, непонятой другими, Краткий целомудренный рассказ. «Не съест глаза нам едкий дым…»
Не съест глаза нам едкий дым, Ведь мы с тобою не такие, Чтоб дым нас ел. Вообразим Себя на юге. Но в России. Среди левады. У костра Над приазовскою водою Пора, мой милый друг, пора Тебе воображать со мною. Что это не французский лес, И что поет по-русски птица. Христос Воскрес, Христос воскрес, Чтоб никогда не ошибиться. Праздник
Ему объявили сквозь слезы, Что в этом печальном году Не будет Деда Мороза И елок в дворцовом саду. Все будет и бедно, и просто, Что все ожидания зря: Но не заплакал подросток, Последний наследник царя. Приметы
Ты верна своим приметам, И котятам, и луне, Ты верна себе, при этом Ни на грош не веришь мне. Что ни день, то испытанье: Перешел дорогу кот, И луна, как в наказанье Кривобокая встает. 1959 «Века веков ― все обратится в прах…»
Века веков ― все обратится в прах: Не будет тьмы, но и не будет света. Но вот любовь еще цветет в сердцах И вдруг дождется полного расцвета. «Мы их знавали по войне…»
Мы их знавали по войне: Всегда в папахе, на коне, Они делили с нами, Того не зная сами, Всю славу незакатных лет. Теперь их с нами больше нет. Их нет давно, и мы не те. В сорокалетней пустоте Осталась только память О верности меж нами. Таверна
Жизнь прошла. И слава Богу! Уходя теперь во тьму, В одинокую дорогу Ничего я не возьму. Но, конечно, было б лучше, Если б ты опять со мной. Оказалась бы попутчик В новой жизни неземной. Отлетят земные скверны, Первородные грехи, И в подоблачной таверне Я прочту тебе стихи. «Сегодня в первый раз запел…»
Сегодня в первый раз запел Какой-то птенчик на рассвете, И я опять помолодел ― Конец зимы! За годы эти Я полюбил тепло весны, Как нестареющие сны, Как мимолетное свиданье, Как поэтический рассказ, Как это пылкое лобзанье, Как этот блеск счастливых глаз. «Скоро успокоюсь под землею…»
Скоро успокоюсь под землею Навсегда я от земных трудов. Над моей могильной, черной мглою Стаи пролетят других годов… Будет биться жизнь еще под солнцем, Будут плакать так же, как и я, Будут мыслить все над Чудотворцем, Спрашивая тайны бытия… Однолеток
Подумать только: это мы Последние, кто знали И переметные сумы, И блеск холодной стали Клинков, и лучших из друзей Погони и похода, В боях израненных коней Нам памятного года В Крыму, когда на рубеже Кончалась конница уже. Подумать только: это мы В погибельной метели, Среди тмутараканской тьмы Случайно уцелели. И в мировом своем плену До гроба все считаем Нас породившую страну Неповторимым раем. Совесть
Эти кресла, в которых никто не дремал, Неприступные эти диваны, На которых никто, никогда не поспал, Ни влюбленный, ни трезвый, ни пьяный. Эти книги, которых никто не читал, Эти свечи еще не горели, ― Этот зал без гостей, удивительный зал, Где ни разу не пили, не пели. И фарфор, и хрусталь: но никто уж не пьет Из него за подругу, за друга, И коснувшись, нечаянно, вдруг разобьет, От смертельной тоски, от испуга. Эта жизнь для вещей, эта жизнь без людей. Без пылинки на звонком паркете. Это совесть твоя: молчаливый лакей, Бритый черт в полосатом жилете. «Короче, как можно короче…»
Короче, как можно короче, Яснее, как можно ясней ― Двенадцать сияющих строчек Любви неповторной моей. «Что тебе, мой тайный и чудесный…»
Что тебе, мой тайный и чудесный, Самому мне не подвластный дар ― Этот страшный, беспощадный, тесный, Жизнь испепеляющий пожар; Бесприютный, беспокойный, устремленный, Задохнувшийся в телесной тесноте, Умирающий, но все еще влюбленный Голос мой, взывающий к тебе. «Без значенья, без причины…»
Без значенья, без причины Просто так: Шалтай-болтай ― Туроверовой Ирине Туроверов Николай. 1960 Анафема
Для всех грехов есть милость и забвенье ― Господь клеймит злопамятных людей ― И распятый с Христом разбойник и злодей Поверил первый в жертву искупленья; Но есть среди людских богопротивных дел Одно, которому не может быть прощенья, Оно одно не знает снисхожденья ― Предательство ― мазепинский удел! И страшная анафема гремит, Как гром небесный, церкви сотрясая, Предателя навеки проклиная, И вторят им из-под могильных плит Все мертвецы, и вторит все живое, ― И нет предателю покоя, Покуда Божий мир незыблемо стоит. «Хорошо, что смерть сметает…»
Хорошо, что смерть сметает Наши легкие следы, И вовремя отлетают Пожелтевшие сады. Хорошо, что вьюга воет Над замерзшею землей, И из всех часов покоя Лучший именно зимой; Хорошо, когда без страха Отжив свой недолгий век, В прах ― родившийся из праха ― Обратится человек. Но беда, когда во злобе И в гордыне пред Творцом, Он подумает о гробе С исказившимся лицом. У кладбищенской ограды Остановится, крича, Иль попросит вдруг пощады В смертный час у палача. Или, ведая заранее Все проклятья над собой, Он покинет поле брани Потаенною тропой. Нет тогда ему покоя, Безмятежного конца. Смерть уж знает, что такое Можно взять у мертвеца. Прогулка
