101 миниатюрный детектив

Евгений Петрович Ищенко

101 миниатюрный детектив

От автора

В отечественной и зарубежной художественной литературе детективный жанр пользуется у читающей публики неизменным успехом. Правда, положа руку на сердце нужно признать, что детективов, с полным правом относящихся к художественным произведениям, издавалось и издается очень мало. Основную их массу составляет так называемое чтиво, почти ничего не дающее ни уму, ни сердцу. Читают такую литературу, чтобы убить время. В памяти после прочтения в лучшем случае остаются фабула преступления да некоторые сюжетные ходы, и то ненадолго.

Мне, профессионально занимающемуся криминалистикой более сорока лет, поработавшему следователем, прокурором-криминалистом, уже давно стало неинтересно читать детективный ширпотреб. Сюжет часто бывает закручен ни на чем, фабула преступления примитивная, действия следователя — криминалистически безграмотны и процессуально незаконны. Читать такие детективы — только нервы портить и глаза утомлять. Конечно, я как профессионал не могу здесь быть беспристрастным, и тем не менее…

Совсем другое дело — следственная практика, как отечественная, так и зарубежная. Она очень богата случаями, заключающими в себе некую криминалистическую «изюминку», делающую их своеобразными, запоминающимися. Такие случаи у меня постепенно копились, собирались, обрабатывались.

К жанру мини-детектива я пришел довольно давно, еще в 80-х годах прошлого, XX века. Мои мини-детективы печатались в журналах «Уральский следопыт» и «Человек и закон», были благосклонно восприняты читателями. Некоторые из них я приводил в качестве примеров, иллюстрирующих возможности современной криминалистики в деле борьбы с преступностью, читая лекции в трудовых коллективах по линии общества «Знание». Иллюстрировал я ими и лекции, читаемые студентам

Свердловского юридического института, где многие годы преподавал криминалистику. Было очевидно, что эти миниатюрные детективы вызывают интерес, запоминаются, ибо в небольшом объеме они концентрировали яркое, нетривиальное содержание.

К этому жанру я пришел потому, что мне было жалко транжирить свое и чужое время. Свое — не хотелось нагнетать вокруг яркого случая вёдра словесной воды, а чужое — чтобы не пропускал эту воду читатель через себя, пытаясь обнаружить утопленный в ней автором яркий «камушек». Что получилось — судить читателям, но, на мой взгляд, гораздо интереснее и приятнее перебирать яркие «самоцветные камушки», чем отыскивать их в большой куче сырого песка. Эту кучу за читателей я уже перелопатил и даже просеял через сито, а «самоцветы» огранил.

Понимаю, что в моем распоряжении оказалась лишь небольшая толика интересных случаев из следственной практики — возможности одного человека весьма ограниченны. Но работу над миниатюрными детективами я продолжаю. И в этой связи обращаюсь к читателям, бывшим и действующим сотрудникам правоохранительных органов. Если в вашей практике были такие «самоцветные камушки», сообщите мне о них на адрес издательства. В следующей книге ваш случай, литературно обработанный, увидит свет, а человек, сообщивший его, под своей или измененной (по его желанию) фамилией будет в нем фигурировать и перестанет сожалеть о том, что эта «изюминка» порадовала вкус только его близких и друзей.

Буду благодарен читателям и за отзывы, направленные на улучшение содержания этой книги, являющейся первым опытом нового жанра — миниатюрного детектива.

Е. Ищенко

Глава 1. Листая ветхие страницы

«Невольник чести» под судом

Сейчас немногие знают, что гордость россиян А. С. Пушкин был под следствием и судом и только смерть спасла его от виселицы. В чем же он так сильно провинился?

В 1828 году официальные власти возбудили расследование по поводу поэмы «Гавриилиада», проникнутой духом безбожного вольномыслия и ходившей тогда в рукописном виде. В архивных документах Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии есть такие строки:

«Комиссия в заседании 25 июля… положила предоставить санкт-петербургскому генерал-губернатору, призвав Пушкина к себе, спросить: им ли была написана поэма «Гавриилиада»? В котором году? Имеет ли он у себя оную, и если имеет, то потребовать, чтоб он вручил ему свой экземпляр. Обязать Пушкина подпискою впредь подобных богохульных сочинений не писать под опасением строгого наказания».

«Чиновника 10 класса Пушкина», как он именуется в деле, несколько раз допрашивали, за ним был установлен негласный полицейский надзор, его переписку перлюстрировали. Однако вину поэта в сочинении «богохульной» поэмы, полной фривольных и эротических сцен, доказать так и не удалось. Дело было закрыто.

То, что «Гавриилиаду» сочинил молодой Александр Пушкин, сейчас практически общеизвестно. Не так давно поэма была опубликована без каких-либо купюр и замены отдельных слов и оборотов на более литературные. Прибавило ли это авторитета поэту или, наоборот, убавило, судить не берусь. Думаю, что «Гавриилиаду» нужно рассматривать как шалость, каприз бунтующего, свободомыслящего таланта, желающего взбудоражить застойное общественное мнение. Спору нет, многие места поэмы, быть может, излишне сочны и картинны, но написана она очень талантливо.

Спор разгорелся по поводу авторства покаянного письма, которое было обнаружено уже в наши дни в частном архиве семьи Бахметевых. Письмо такого содержания: «Будучи вопрошаем правительством, я не посчитал себя обязанным признаться в шалости столь же постыдной, как и преступной. Но теперь, вопрошаемый прямо от лица моего Государя, объявляю, что «Гавриилиада» сочинена мною в 1818 году. Повергаю себя милосердию и великодушию царскому. Есть Вашего Императорского Величества верноподданный Александр Пушкин. 2 октября 1828 года. Санкт-Петербург».

Несмотря на то, что налицо существенное расхождение в датах («Гавриилиада» датируется 1821 годом, в то время как в письме упоминается 1818-й) пушкинист Т.Г. Цявловская и литературовед В.П. Гурьянов посчитали его подлинным. Противоположную точку зрения высказал другой известный пушкинист, Б.В. Томашевский. В качестве арбитров по просьбе литературоведов пришлось выступить экспертам-криминалистам.

Исследовав почерк документа, характер использованных при его составлении пишущего прибора, бумаги и чернил, они пришли к таким категорическим выводам:

письмо написано не Пушкиным, а от его имени Бахметевым;

бумага письма подлинная, изготовлена в XIX веке из чистого льняного истолченного тряпья без примесей, характерных для современных сортов бумаги;

по химическому составу и изменениям, возникшим от старения документа, можно утверждать, что чернила, которыми написано письмо, изготовлены в конце двадцатых годов XIX века;

письмо исполнено гусиным пером, так как по краям штрихов отсутствуют темные боковые бороздки, образующиеся при нажиме металлического пера.

Так по прошествии полутора веков криминалисты помогли раскрыть тайную попытку властей подмочить репутацию А.С. Пушкина путем подделки его покаянного письма, почему-то не увенчавшуюся успехом при жизни поэта и едва не удавшуюся позднее, в наши дни.

— Но при чем тут суд и повешение? — спросит нетерпеливый читатель. Не спешите, об этом дальше и пойдет речь.

Если почитать «Подлинное военно-судное дело 1837 года: Дуэль Пушкина с Дантесом-Геккереном», изданное в 1900 году и давно ставшее библиографической редкостью, которое мне удалось найти в библиотеке Пушкинского дома в Санкт-Петербурге, то будет ясен состав преступления. На основании действующего «Воинского сухопутного устава» 1702 года, который и в первой половине XIX века никто из российских самодержцев не отменил, дуэль преследовалась как тяжкое уголовно наказуемое деяние.

Статья 139 этого устава гласила, что «все вызовы, драки и поединки наижесточайше запрещаются таким образом, чтобы никто, хотя бы кто он ни был, высокого или низкого чина, прирожденный здешний или иноземец, хоть другой кто, словами, делом, знаками или иным чем к тому побужден и раззадорен был, отнюдь не дерзал соперника своего вызывать на поединок с ним на пистолетах или на шпагах биться. Кто против сего учинит, оный, всеконечно как вызывателъ, так кто и выйдет, имеет быть казнен, а именно, повешен, хотя из них кто будет ранен или умерщвлен, или хотя оба не ранены от того отойдут. И ежели случится, что оба или один из них в таком поединке останется, то их и по смерти за ноги повесить».

Таков был суровый закон, который продолжал действовать, и А.С. Пушкин, как «прирожденный здешний» и «раззадоривший» Дантеса биться с ним на пистолетах, полностью подпадал под его пункты. И поэтому из штаба отдельного гвардейского корпуса в лейб-гвардии конный полк ушла секретная бумага: «Государь Император по всеподданнейшему докладу Его Императорскому Величеству донесения о дуэли, происшедшей 27-го генваря между подпоручиком Геккереном-Дантесом и камер-юнкером Пушкиным, высочайше повелеть соизволил судить военным судом как их, так равно и всех прикосновенных к сему делу.»

Военно-судное производство о дуэли поэта с подпоручиком Кавалергардского Его Величества полка бароном Дантесом длилось с 3 по 19 февраля 1837 года. Приступая к своим обязанностям, военная комиссия, состоящая из семи человек, произнесла перед священником Алексеем Зиновьевским следующую клятвенную формулу: «Мы, к настоящему воинскому суду назначенные судьи, клянемся Всемогущим Богом, что мы в сем суде. ни для дружбы или склонности, ни подарков или дачей, ниже страха ради. но токмо едино по челобитию к ответу, по Его Императорского Величества Всемилостивейшего Государя Императора воинским пунктам, правам и уставам приговаривать и осуждать хощем нелицемерно, так как нам ответ дать на Страшном Суде Христове, в чем да поможет нам Он, нелицемерный Судия!»

Присягнув, комиссия взялась за дело. Судебный трибунал затребовал письменное свидетельство о смерти поэта и допрос его убитой горем жены. Допрашивались свидетели и подследственные: двадцатипятилетний Жорж Геккерен-Дантес, приемный сын голландского посланника при российском дворе, полковник Данзас и другие. К делу были приобщены «формулярные списки о службе и достоинстве» Дантеса и Данзаса, говоря современным языком — их служебные характеристики.

После семидневного разбирательства был оглашен такой приговор: «Комиссия военного суда, соображая все вышеизложенное, подтвержденное собственным признанием подсудимого подпоручика барона Геккерена-Дантеса, находит его, как и камер-юнкера Пушкина, виновным в произведении строжайше запрещенного законами поединка, а Геккерена и в причинении пистолетным выстрелом Пушкину раны, от которой он умер, приговорила подсудимого Геккерена за таковое преступное действие по силе 139-го Артикула Воинского сухопутного устава и других приведенных законов повесить, каковому наказанию подлежал бы и подсудимый камер-юнкер Пушкин за написание дерзкого письма министру нидерландского двора и за согласие принять предложенный ему противозаконный вызов на дуэль, но как он уже умер, то осуждение его за смертью прекратить…»

К суровой мере наказания — повешению — был приговорен и секундант поэта — полковник Данзас, несмотря на то что имел боевые ордена и золотую полусаблю с памятной надписью: «За храбрость».

Император Николай I смягчил суровый приговор, заменив повешение разжалованием подсудимых в рядовые. На деле он начертал резолюцию: «Быть посему, но рядового Геккерена, как нерусского подданного, выслать с жандармами за границу, отобрав офицерские патенты.» Проступок же самого камер-юнкера Пушкина, подлежавшего равному с его противником Дантесом наказанию, было всемилостивейше повелено «по случаю его смерти предать забвению».

Так уже умершего и тайно погребенного на кладбище в селе Михайловском А.С. Пушкина судили военным судом и даже определили ему меру наказания. История, однако, вынесла по этому необычному делу иной беспристрастный приговор, надеюсь окончательный.

Золото иеромонаха

В тот морозный день января 1873 года в соборе Александро-Невской лавры шла торжественная служба по случаю столетия со дня рождения видного государственного деятеля России М.М. Сперанского. На торжествах присутствовал царь, а потому и весь официальный Петербург. А в нескольких десятках метров от собора, в двухкомнатной келье монастыря, разворачивались события совсем иного порядка: судебный следователь осматривал труп убитого иеромонаха Иллариона.

Старик вел замкнутый образ жизни. Лишь изредка он приглашал к себе певчих из хора, поил их чаем и задушевно беседовал. В монастыре не обратили внимания на отсутствие отца Иллариона в течение целого дня, но когда он не появился и на день следующий — забеспокоились. На стук никто не отозвался. Монахи открыли дверь и замерли от ужаса. Вскоре прибыл следователь.

Мертвый Илларион лежал посреди прихожей в луже крови. Его горло было в нескольких местах пробито ножом. Иеромонах боролся с убийцей — на лице и руках было множество синяков и порезов. На полу валялись два ножа: кухонный и перочинный с погнутым лезвием. Преступник во время борьбы, видимо, поранил себе руку, так как рясу убитого покрывали кровавые отпечатки пальцев.

Когда-то Илларион плавал на морских судах, побывал во многих странах, и в монастыре знали: у него имелись ценности, в том числе и золотые монеты. Ни у кого не было сомнений, что золото иеромонаха, которое он после своей смерти завещал монастырю, и соблазнило убийцу.

Преступник тщательно обыскал все жилище жертвы. Комод и шкатулка были взломаны. В комоде, под стопкой чистого белья, хранилась сумка с золотыми монетами. Она исчезла. Но основные ценности злоумышленник не нашел. Он не заглянул под газеты, устилавшие дно ящика, а как раз там Илларион прятал процентные бумаги на большую сумму.

Специалисты исследовали содержимое желудка убитого и установили, что смерть наступила вечером, за два дня до обнаружения трупа. Следователь попытался выяснить, кто был у иеромонаха в тот злополучный вечер, но из этого ничего не получилось. Убийцей мог оказаться послушник как лавры, так и любого другого монастыря. Они временно жили в лавре, никого не ставя об этом в известность. Уйти же из нее можно было в любое время дня и ночи — стоило перелезть через ограду.

Многие следы на месте происшествия представлялись следователю неразрешимой загадкой. Так, у входа в келью стоял стол, а на нем медный подсвечник — глубокая чашка, в центре которой было возвышение с гнездом для свечи. Чашку почти до краев заполняла загустевшая кровь, однако брызг и пятен ее вокруг не было.

Мысленно возвращаясь к каждой детали места убийства, следователь все никак не мог решить, с чего же начать поиск преступника. Когда он наконец взялся за составление протокола осмотра места происшествия, приехал начальник Петербургской сыскной полиции И.Д. Путилин. Он обошел келью, осмотрел все предметы и следы, труп, а потом уведомил следователя, что сейчас пошлет своих агентов по пригородным железным дорогам: убийца пропивает золото на какой-нибудь станции, в трактире.

— Но как агенты его узнают? — изумился следователь.

— Очень просто. Он ранен в кисть правой руки, — уверенно ответил Путилин.

— Я и сам так подумал, судя по кровавым следам на рясе.

— Правильно! А подсвечник? Кровь натекла в него не брызгами, а ровной струйкой.

— Ну и что? Почему она должна быть из раны именно на правой руке?

— Подойдите к комоду, — пригласил сыщик. — Убийца искал ценности среди белья. В правой стороне ящика он перебирал полотенца. Они накрахмалены и сложены стопкой. Преступник переворачивал каждое. И на всех полотенцах снизу — пятно крови. Если этот человек не левша — он ранен в кисть правой руки. В противном случае кровяные пятна были бы сверху.

В тот же день убийцу, бывшего служителя лавры Ивана Михайлова, задержали в трактире на станции Окуловка. У него была замотана тряпкой кисть правой руки. Когда сняли тряпку, обнаружили на ладони подсохшую рану. На нижнем белье арестованного были заметны кровяные пятна, одет он был в пальто иеромонаха. С трактирщиком Михайлов расплачивался золотом.

Задержанный сознался в убийстве отца Иллариона с целью ограбления, и был осужден, но вскоре оказался в психиатрической лечебнице. Ему все время мерещился окровавленный иеромонах, который проклинал его, предрекая вечные адские муки.

Загадочная смерть

Большой исторический интерес представляет экспертиза, проведенная великим русским хирургом Н.И. Пироговым по делу о смерти крестьянки Степаниды Нагибиной, которая лишилась жизни при следующих обстоятельствах. Вечером 15 октября 1873 года ее мужа не было дома. Как показала жившая у Нагибиных работница Четверикова, в начале десятого вечера хозяйка, пугая воров, выстрелила холостым зарядом в окно. После этого она взяла другое ружье и, подойдя к окну, стала надевать пистон. В этот момент послышался выстрел, после чего Степанида упала замертво.

Осмотр места происшествия судебным следователем и судебно-медицинское вскрытие трупа были произведены только через месяц после случившегося. К протоколу следователь приложил зарисовку внутреннего вида избы и окна с пробитыми стеклами. Обвинение в убийстве он предъявил мужу убитой Даниле Нагибину. К тому были веские основания.

В ходе слушания дела в Пермской палате уголовного суда по ходатайству защиты было признано необходимым проведение экспертизы для разрешения следующих важных вопросов. 1. В спину или в грудь Нагибиной ударила пуля? 2. Как она должна была упасть, сраженная пулей: ничком к столу или навзничь от стола? 3. Куда должны были выпасть оконные стекла при выстреле изнутри комнаты и снаружи? 4. Если пуля попала в спину, то не рикошетом ли? 5. Мог ли пыж ружья при выстреле через окно попасть на платье убитой и прожечь его и грудь при входе в тело через спину? 6. С какого расстояния был произведен выстрел?

Экспертизу поручили Пермскому врачебному отделению, но мнения инспектора и его помощника разошлись. Тогда были приглашены посторонние врачи, но и это не привело к единой точке зрения, прежде всего по основному вопросу: какая из ран на теле Нагибиной является входной, а какая выходной. Если одни считали входным отверстие под правой ключицей, то другие — в спине. Столь же разноречивыми оказались мнения и по другим вопросам.

Дело поступило в Медицинский совет, функционировавший при Министерстве внутренних дел. Совет признал необходимым привлечь к разрешению столь сложного и запутанного случая известного хирурга Н.И. Пирогова, который очень тщательно подошел к экспертизе. Он составил основное и дополнительное заключения, в которых указывал, что в жизни «самое невероятное иногда бывает правдою», и признал необходимым произвести испытания с ружьями разной длины ствола и с разным положением тела в момент выстрела. Испытания подтвердили первоначальное заключение ученого об убийстве Степаниды Нагибиной выстрелом через окно.

В этом заключении Н.И. Пирогов пишет, что «следователь упустил из виду описание величины ружья и не проверил, подходила ли найденная под лавкою пуля к стволу; судебный врач еще менее того обратил внимание на величину, форму и изменения пули от выстрела, хотя при исследовании огнестрельной раны каждый хирург, так сказать, невольно, не может упустить из виду найденного им в ране или вне ее снаряда от оружия, из которого сделан был выстрел. И разве снаряд и оружие не столько же должны интересовать при расследовании каждого огнестрельного повреждения врача, как и следователя?»

Указывая далее на значение зарисовок, сделанных следователем при осмотре трупа, великий хирург подчеркнул важность наглядного отображения в материалах дела раны, орудия, снаряда и заключил: «Конечно, для нас — и не для одной Перми — фотографические изображения относятся пока еще к благочестивым желаниям, но более или менее наглядные рисунки везде и у нас, как это доказывает дело Нагибиной, возможны, а потому и должны быть обязательны».

Медицинский совет согласился с заключением своего члена: «Вполне разделяя мнение… Пирогова об убийстве крестьянки Нагибиной, совет определил: препроводить по принадлежности (то есть в Пермский окружной суд) в копии означенный журнал».

Суд вынес Даниле Нагибину обвинительный приговор, признав его виновным в умышленном убийстве жены, которую он постоянно подозревал в супружеской неверности.

Мука взорвалась?

В 1874 году в столице Российской империи Петербурге произошел грандиозный пожар. Огнем была уничтожена огромная паровая мельница, арендуемая «королем Калашниковской хлебной биржи» богатеем Овсянниковым. Расследование происшествия, а главное, проведенная по делу химическая экспертиза, позволили установить, что причиной пожара явился умышленный поджог. Экспертное исследование проводилось под руководством выдающегося русского химика А. М. Бутлерова.

Необходимость в экспертизе возникла потому, что обвиняемый и его адвокат объясняли пожар случайным взрывом мучной пыли. Чтобы решить, мог ли вообще такой взрыв произойти, какова воспламеняемость муки и мучной трухи и могут ли они гореть, перенося огонь из одного помещения в другое, А. М. Бутлеров и его помощники провели серию экспериментов.

Выяснилось, что мука и мучная пыль могут воспламеняться, но только под действием открытого огня. Разгораются они постепенно, долго тлеют, а когда наконец появляется пламя, то оно распространяется в них очень медленно.

Так была доказана объективная невозможность взрыва мучной пыли, и версия Овсянникова о случайном возникновении пожара оказалась научно опровергнутой. «Король хлебной биржи» сел на скамью подсудимых и был осужден, кстати сказать, впервые за всю свою преступную деятельность.

Мало кто верил, что он и на сей раз не выйдет сухим из воды. Ведь на его совести было полтора десятка уголовных дел, за которые он был только «оставлен в подозрении». Денег на подкуп царских чиновников Овсянников не жалел, потому, когда он был арестован, немецкие газетчики не случайно иронизировали, что «двенадцатикратный миллионер Овсянников в заключении долго находиться не будет, и скоро станет известно об освобождении одиннадцатикратного миллионера Овсянникова».

Однако на этот раз щедрые взятки не помогли. На суде подтвердилось, что истинная причина пожара — поджог, который по хозяйскому приказу совершил приказчик Левтеев.

Последнее прибыльное дело закончилось для Овсянникова совсем не так, как он рассчитывал, — тюрьмой.

Змеиный, шипучий яд

Судебные органы Российской империи стали прибегать к помощи филологов в тех случаях, когда требовалось установить по документам их автора. Первый случай такой литературно-текстологической экспертизы относится к 1886 году.

При вскрытии трупа скоропостижно скончавшегося липецкого помещика Петина выяснилось, что причиной смерти стало умышленное отравление. Возбудили уголовное дело, при расследовании которого студент Анисимов, живший в семье Петина на правах домашнего учителя, сообщил, что незадолго до своей кончины хозяин передал ему анонимное письмо, могущее помочь в установлении истины. Текст письма начинался словами: «Тебе, утратившему подобие Божие, погрязшему в гнусном разврате и леденящих душу преступлениях, Каину и извергу, давно уже хочется мне сказать несколько слов.»

Далее письмо содержало множество ругательств и угроз, а заканчивалось словами: «И я думаю, что на тебя, закоснелого злодея, достойного виселицы, от которого откажется и сама холодная могила, мои правдивые слова пахнут змеиным, шипучим ядом, но я уверен, что за подлеца не придется отвечать ни перед Богом, ни перед людьми».

Вслед за этой анонимкой судебному следователю было представлено еще одно письмо, полученное за два месяца до смерти Петина липецким уездным предводителем дворянства. В нем рассказывалось о грязных слухах и сплетнях, которые будто бы распространяются о нем Петиным среди окрестных помещиков. В то же время Анисимов по собственной инициативе представил судебному следователю «краткую биографию» умершего, в которой не пожалел красок для описания отрицательных качеств покойного.

Возникло сильное подозрение в причастности самого Анисимова к смерти Петина. Основанием послужила не только не скрываемая студентом острая неприязнь к покойному, но и вскрывшийся факт близких отношений, существующих между домашним учителем и молодой женой помещика. Появилось также предположение, что автором обоих писем мог быть Анисимов.

Внешний осмотр этих манускриптов, однако, ничем не подтвердил подобные предположения: бумага, чернила и почерк говорили о разных источниках их происхождения. Оставалось одно: попытаться исследовать не только внешние данные писем, но и само их содержание. Для этого судебный следователь пригласил в качестве экспертов профессора Тихонравова, Брандта и магистра Рузского. Эксперты подвергли исследованию два анонимных письма и «краткую биографию» Петина.

В результате кропотливых трудов они пришли к единодушному выводу, что автор всех этих документов не кто иной, как студент Анисимов. Эксперты отметили, что в обоих письмах, по внешним признакам так непохожих друг на друга, содержится одно и то же выражение: Петин именовался в них «отвратительным подонком мошенничества». Общими не только для писем, но и для «краткой биографии» покойного оказались излюбленные Анисимовым выражения: «змеиный, шипучий яд», «послужить к чему-нибудь» и «сказать несколько слов».

Происшедшие события во всех исследуемых документах излагались как происходящие перед глазами читателя, а предложения после точки начинались с союза «и» («И когда за чаем.», «И причина его болезни.»). В одном и том же предложении часто употреблялось несколько местоимений третьего лица («и послать ему его к тебе», «и стал ему его объяснять»). Местоимения всюду употреблялись неправильно, а вместо предлога «из» автор писал «с» («мне известно с телеграммы», «с его рассказа стало ясно»). Периоды предложений отличались крайней длиннотой, запутанностью, несогласованностью начала с концом.

Наряду с отмеченными характерными особенностями манеры изложения, слога и стиля документов эксперты обратили внимание на общую для всех их основную идею. Она состояла в том, что не следует искать виновника смерти Петина, так как он заслужил ее своим «чертовски» развратным поведением. По мнению автора писем, Петину «следовало самому покончить с собой».

Экспертиза явилась не единственным доказательством, но ее значение было очень велико. Анисимову было предъявлено обвинение в умышленном отравлении Петина стрихнином. И хотя он не признал себя виновным в совершении этого преступления, присяжные заседатели вынесли ему обвинительный вердикт. Окружной суд приговорил Анисимова к каторжным работам.

Змеиный, шипучий яд, скопившийся в душе этого недоучившегося студента и отравивший ее настолько, что молодой человек решился на убийство, сделал свое черное дело.

Конан Дойль против Скотленд-Ярда

Когда весной 1909 года суд в Эдинбурге вынес смертный приговор Оскару Слейтеру, только один человек осмелился во весь голос заявить, что произошла трагическая судебная ошибка. Это был «отец» знаменитого сыщика Шерлока Холмса — писатель Артур Конан Дойль. Лишь он обратил внимание, что во время судебного разбирательства главным доказательством виновности Слейтера была сдача им в залог драгоценностей, принадлежавших убитой старушке. Хотя он заложил драгоценности еще при жизни старой девы, суд все же взял за основу показания полицейских — свидетелей обвинения — и приговорил Оскара к смертной казни через повешение.

Благодаря своему высокому авторитету Конан Дойль спас приговоренного от петли. В результате агитации популярного писателя петиция королю о помиловании Слейтера собрала двадцать тысяч подписей. Казнь была высочайше заменена пожизненным тюремным заключением. Но писатель на этом не успокоился. Он продолжал бить во все колокола, что приговор, даже смягченный, вопиющая несправедливость, ибо вынесен невиновному. Создатель рассказов о знаменитом сыщике настаивал, что в этом деле полиция почему-то была заинтересована в обвинительном приговоре, потому скрыла от судебных властей целый ряд фактов, которые послужили бы Оскару в оправдание.

Когда один агент тайной полиции захотел предъявить некоторые документы комиссии, назначенной в результате агитации писателя для обсуждения возможности пересмотра дела Слейтера, этого агента немедленно уволили, обвинив в «букете» служебных проступков. Этим, очевидно, преследовалась цель не допустить его показаний перед специальной комиссией. Свидетельства могли бы изобличить полицию в очень неблаговидных махинациях.

Но, как это ни странно, Конан Дойль приводил еще и такие тривиальные «доказательства» невиновности Оскара Слейтера. «Ко мне неоднократно являлся дух мисс Гилькрайст, — утверждал он в своих заявлениях для печати и судебным властям. — Дух протестует против неправильного приговора. Он утверждает, что суд вынес обвинительный приговор ни в чем не виновному человеку». Понятно, что свидетельства духа убитой мисс Гилькрайст вызывали в лучшем случае снисходительную усмешку и, конечно же, отнюдь не могли способствовать перемене в судьбе Оскара Слейтера, томящегося за решеткой.

Знаменитый писатель, однако, не складывал оружия. Наряду с многочисленными спиритическими сеансами, на которых он с друзьями вызывал дух мисс Гилькрайст, чтобы осведомиться насчет истинных ее убийц, Конан Дойль настойчиво продолжал свои розыски доказательств невиновности осужденного.

Прошло одиннадцать лет, а Оскар все еще сидел в тюрьме. Тогда «отец» Шерлока Холмса возбудил ходатайство о применении к узнику закона, по которому лица, осужденные на пожизненное тюремное заключение, подлежат освобождению, если в течение последних пятнадцати лет вели себя безупречно. Но, видимо, слишком могучие силы были заинтересованы в том, чтобы Слейтер не вышел на свободу. Когда этот вопрос был поднят в парламенте, министр по делам Шотландии во всеуслышание заявил, что, расследовав дело «этого гнусного убийцы», он не находит достаточных оснований к его досрочному освобождению из тюрьмы.

И все же Конан Дойль не случайно известен как автор приключений знаменитого Холмса. В тиши своего кабинета он продолжал заниматься делом Оскара Слейтера. Результаты этих многолетних изысканий способствовали выходу в свет книги известного журналиста Уильяма Парка. В ней были приведены неопровержимые и убийственные для шотландской полиции данные, обвиняющие ее в фабрикации ложных документов и фальсификации доказательств, имевших целью скрыть истинных убийц мисс Г илькрайст и очернить совершенно непричастного к преступлению Оскара Слейтера. Опубликованные Парком сведения собрал не кто иной, как Артур Конан Дойль.

Книга имела успех и привела к тому, что британские судебные власти не решились дальше упорствовать: назначили-таки пересмотр этого злополучного дела. Слушалось оно в Эдинбурге, интерес к процессу возрастал с каждым днем. Теперь уже ни у кого не оставалось сомнений, что приговор 1909 года был вынесен на основании ложных показаний полицейских чинов.

Справедливость, хоть и с опозданием на девятнадцать лет, все-таки восторжествовала: Слейтер был признан невиновным и освобожден из тюрьмы. В долгой борьбе с полицейскими и судебными властями победителем вышел писатель Артур Конан Дойль.

Кем был Шерлок Холмс?

Каждый мало-мальски любознательный читатель сразу даст ответ на этот вопрос: известно кем — знаменитым сыщиком. И будет прав, но только наполовину, ибо Шерлок Холмс, как известно, это литературный персонаж, а не настоящий сыщик или его собирательный образ. А вот «срисован» он с доктора Джозефа Белля, умершего в Эдинбурге в возрасте семидесяти трех лет в начале прошлого, ХХ века.

Конан Дойл так вспоминал о Белле: «Наблюдательность его была из ряда вон выходящая, и когда я, добившись степени врача, отправился на службу в Африку, где мне пришлось попасть под начальство доктора Белля, то замечательная индивидуальность и умение распознавать людей, подмеченные мною у старого учителя, произвели на меня такое глубокое впечатление, что, без сомнения, послужили толчком к перемене призвания: вместо врачевания я занялся писанием рассказов.

Белль мог распознать характер человека, его профессию по одному виду его рук, по рукавам пиджака, по коленям брюк. В большинстве случаев он определял профессию своих пациентов, лишь только они входили. Ошибался он чрезвычайно редко. В одном из писем Белль подчеркивал: «Необходимо, чтобы молодежь училась наблюдать. Чрезвычайно интересно при одном взгляде на человека знать его национальность и профессию. Все это более легко, чем может показаться на первый взгляд. Так, например, по физиономии всегда можно определить национальность, по акценту и выговору — родину.

Почти каждое ремесло оставляет свои знаки на руках рабочих людей. Шрамы и рубцы на руках работающих в копях совершенно иные, нежели у рабочего на каменоломнях. Мозоли у плотника не те, что у каменщика. Портной и сапожник совсем различны. Сухопутный солдат и матрос различаются по походке. Брелоки на цепочке часов у матроса скажут вам, где он тратил свои деньги. Татуировочные отметки опишут вам те места, где он побывал. Глубоко изучая подобные мелочи, вы увидите, что многое можно сказать о человеке, едва он только войдет в комнату».

Доктор Белль всегда выказывал глубокий интерес к преступлениям, казавшимся общественности загадочными, и даже помог раскрыть одно странное убийство, известное как «запутанное дело Риппера».

С этого незаурядного человека Артур Конан Дойл и нарисовал образ неутомимого сыщика Шерлока Холмса, так поражавшего простоватого доктора Ватсона (и не только его) своей феноменальной наблюдательностью.