Щитом и мечом

– Получается, что ушли несолоно хлебавши? – изумился Пётр.

– А что у человека божьего взять можно? На кассу покушались. Боле не на что было.

– И что, велика касса, ежели ради неё на душегубство пойти можно?

Глаза келаря недовольно сверкнули, но он сдержал гнев.

– Иной ради копейки готов удавить ближнего своего, – изрёк Азарий.

– Согласен, – произнёс Пётр. – Но ведь в нашем случае не о копейках речь? Я правильно понимаю?

Азарий вздохнул и вполголоса (словно боялся, что услышит тот, кому не положено) назвал сумму. На лицах следователей отразилось удивление. Монастырская казна была лакомым кусочком, за который могли лишить живота не только настоятеля и сторожа.

– Что же это вы такую прорву денег без должной охраны оставили?! – в сердцах воскликнул Иван.

– Говорил я отцу Лариону, чтобы он сим озаботился, да токмо не послушался настоятель. Не верил, что на святую обитель польстятся. В нас верил, в стены крепкие верил…

– Подвела вера, – грустно сказал Иван. – Но откуда в монастыре такая прорва денег?

– Земли здешние издревле Долгоруким принадлежали. Тут всё их было. Они о монастыре памятовали и заботились. Отсюда и богатство наше проистекает, – неохотно пояснил Азарий.

Иван нахмурился. Долгорукие впали в немилость императрицы Анны Иоанновны. Было за что: семейка давно лезла во власть. Сначала вертела юнцом Петром Вторым через молодого прощелыгу Ивана Долгорукова (тот стал другом и фаворитом для слишком неопытного отпрыска из колена Романовых на троне), даже невесту юному царю подыскала – Екатерину, что доводилась фавориту родной сестрой.

После внезапной смерти императора хотели провернуть аферу – водрузить обманным путём на престол Екатерину Долгорукую, которая так и осталась невенчанной царской невестой. Потом было участие в Верховном совете, знаменитые кондиции, разорванные Анной Иоанновной по восшествии на престол. Разумеется, императрица ничего не забыла и не простила. Близость к Долгоруким стала опасной.

Эти мысли быстро пронеслись в голове Ивана. Пётр, который благодаря знаниям, полученным от племянника, успел разобраться в хитросплетениях текущего исторического момента, сделал для себя схожие выводы. Монастырь не трогали, но, скорее всего, пока. Стоило взять на заметку.

Следователи попросили отца Азария показать домик, в котором жил настоятель. Сам келарь был занят и потому вместо себя отправил прислуживавшего им чернеца.

Голос у молодого человека оказался на удивление высоким, как у женщины. Пётр, слушая его, морщился каждый раз, будто от зубной боли.

Домик настоятеля, как и большинство монастырских строений, был сложен из камня, покрытого белой штукатуркой. Внутри царила чистота. Каждая половица была отскоблена-отмыта, на полках ни пылинки. Лики святых в «красном» уголке взирали торжественно и приветливо. Горела масляная лампадка, распространяя вокруг сладковатый аромат. Сквозь окна пробивались яркие солнечные лучи.

Топить не требовалось, в доме было сухо и тепло, однако оба следователя ощутили холод, будто в зимний день.

– Не похоже, чтобы тут обыск был, – произнёс Пётр, оглядывая нехитрое убранство.

Жил настоятель и впрямь бедновато. Всё просто и буднично, подчинено единой цели – служению Господу.

– Ответ простой, – напомнил о себе молоденький чернец. – В порядок пришлось всё приводить. В надлежащее состояние. Вон, полы братия заново стелила, а то одни щепки остались.

– Понятно, – согласился Пётр.

Он зачем-то подмигнул монаху, и тот вдруг зарделся, как барышня.

– Настоятеля как убили?

– Пытали его, – потупившись, пояснил монашек. – По всему видать, сердце не выдержало. Кровищи было…

– И что, ни одна душа пыток не услышала? Криков, стонов? Или когда ломали всё… Блин! Да тут, когда доски трещали, во всей округе собаки лай должны были поднять!

Монашек отрицательно помотал головой.

– Неправда ваша. Какие собаки?! Тут хучь из пушки стреляй – ничего снаружи не услышишь. Хорошо дом сработан, на века!

– Коли так, – с сомнением вздохнул Пётр. – Ладно, на слово поверим.

– Думаете, обманываю? – плачущим тоном произнёс чернец.

– Следствие установит, – туманно сказал Пётр. – Настоятеля, как мы выяснили, пытали, что могло послужить причиной его гибели. А сторожа как убили? Тоже пытки?

– Зарезали, – спокойно сказал монашек. – Токмо есть одна странность…

– Что за странность?

– Сторож службу знал. Исправно нёс, без замечаний. Никого постороннего не впустил бы. А тут сам ворота открыл, ломать не пришлось.

– То есть открыл кому-то знакомому? – ожидающе уставился Пётр.

Монашек пожал плечами. Дескать, вы следователи, вам и решать.

Поняв, что больше толку не добьются, следователи отпустили его с миром, а сами пока остались в доме настоятеля.

– Что, братишка, мысли какие-нибудь появились? – спросил Пётр, которому порученное дело совершеннейшим образом не нравилось. Оно казалось гнилым и безнадёжным с самого начала и походило на предлог, под которым их убрали из столицы. А если расследование закончится пшиком, тогда их наверняка ждут неприятности.

Иван почесал затылок.

– Если бы! Пусто, ни единой мысли, – пожаловался он.

– У меня такая же история. Влипли мы. А куда – хрен знает. И ещё… слушай, тебе чернец этот, что сопровождал нас, странным не показался?

– Пискля?! – улыбнулся Иван. – Не повезло парню с голосом, что с того?

– С голосом? – задумчиво сказал Пётр. – Если бы только с голосом… Терзают меня смутные подозрения, что чернец этот…

Договорить не успел. В двери деликатно постучали, и, дождавшись разрешения, вошёл толстый потный полицейский в засаленном мундире.

– Здравия желаю, господа, – он щёлкнул каблуками башмаков. – Вы будете следователями из СМЕРШ?

– Мы, – кивнул Пётр.

– Позвольте представиться: Картанеев, бывший нижний чин Ингерманландского полка. Ныне изволю пребывать в местной полиции в чине капрала.

– Рад за тебя, Картанеев. Какая надобность привела тебя?

– Служба, судари. Не сочтите за обиду, что отрываю от дел, но у меня до вас одно поручение: деликатно прошу следовать за мной.

– Ты что, Картанеев, заарестовать нас собрался?

– Боже упаси, господа! Как можно такое подумать! Воевода наш, Фёдор Прокопич, к себе приглашает. Обижается, что не сразу к нему пожаловали.

Следователи переглянулись.

– Коли сам Фёдор Прокопич приглашает, чиниться не будем. Веди, братец.

Глава 8

Воевода принимал у себя дома. Не хотел дорогих гостей держать в казённом присутствии. Сначала Фёдор Прокопич собирался намекнуть столичным фигурам, что первым делом стоило бы навестить воеводу, поговорить с ним, обсудить деликатные вопросы и только потом браться за расследование, но потом изменил намерения. Вдруг неверно истолкуют?

К тому же и Тайная канцелярия, и новосозданный СМЕРШ вызывали у Фёдора Прокопича чувства, близкие к панике. Кто их, столичных, ведает? Вдруг истинная цель следователей – не поиски убийцы настоятеля? Может, под него, марфинского воеводу, копают. Грехи его тайные и явные ищут. В Петербурге у Фёдора Прокопича имелись давние враги, ещё со службы в гвардии. Только прежде себя не проявляли. Видать, были дела поважней.

Узнав, что сыщики сразу кинулись в монастырь, воевода успокоился. Всё-таки настоятель… Можно перевести дух.

Лицо у Фёдора Прокопича было одутловатым, фигура расползлась вширь, а живот изрядно выдался вперёд, но выправка всё равно осталась гвардейской. Сразу видно: настоящий офицер, не один десяток лет провёл на плацу, мунструя солдат. Примерно так и подумал Пётр Елисеев, когда впервые увидел воеводу.

Облачённый в мундир, с треуголкой подмышкой и шпагой на перевязи, с припудренным по последней моде париком, Фёдор Прокопич лично встретил столичных шишек на парадном крыльце, долго рассыпался в любезностях, а потом, отослав полицейского, пригласил в дом.

Расторопный лакей принял у сыщиков плащи и шляпы, ещё один предупредительно распахнул высокие двери, ведущие в обеденный зал. Там шеренгой выстроились слуги, которым выпала честь прислуживать за столом. Как по команде, они разом склонили головы.

Воевода горделиво вскинул подбородок. Дескать, вот как я их вышколил. Не хуже солдат.

Сыщики тем временем оглядели обстановку. Зал оказался большим и светлым, шторы были задрапированы. В углу мерцал богатый иконостас. На стенах висели ружья и сабли, и даже турецкий ятаган – свидетель того, что хозяину дома довелось побывать в Прутском походе[5]. Впрочем, не только оружие украшало дубовые панели, нашлось место и парочке картин, на которых были изображены сцены на библейские темы.

В центре находился стол с пузатыми ножками, сразу привлекший внимание гостей. Начищенная посуда, выстроенная, как солдаты на параде, сияла, радуя глаз.

Несмотря на тёплый солнечный день, камин, занимавший добрую половину стены, был затоплен. Оттого в обеденной царила нестерпимая жара, и следователи поняли, что ещё чуть-чуть, и они обольются потом.

Воевода шаркнул толстой ногой в ботфортах с позолоченными пряжками.

– Хотелось бы супругу свою представить, да вот беда – она в деревню уехать изволила вместе с чадами нашими. Софья Петровна у меня город не жалует, хотя что такое Марфино – деревня и есть.

– Умом женщину не понять, – кивнул Пётр.

– Прекрасно сказано, – восхитился воевода. – Непременно запишу себе в книжечку. Я, господа, всякие любопытные фразы коллекционирую. Чтобы, так сказать, оставить потомству на память и в назидание. Обязательно, как услышу что-то необычное, так поскорее за чернила и перо. А потом с трубочкой сяду в кресло-качалку и вслух перечитываю.

Тут Фёдор Прокопич опомнился, стал суетиться, рассаживая гостей. Сам занял почётное место во главе стола.

– Господа, прошу ушицы отведать. Знатная получилась. У нас такая рыба водится – к столу императорскому подавать не стыдно. А уж уха из неё… наваристая, жирная!

Слуги сноровисто разлили уху по тарелкам и вновь приклеились к стене.

Пётр зачерпнул ложку, поднёс ко рту, попробовал. На его лице появилось удивлённое выражение, и он быстро заработал столовым прибором.

– Ну, как господа, нравится? – немного ревниво спросил гостеприимный хозяин.

– Божественно, – качнул головой Пётр.

– Божественно, – повторил за ним Фёдор Прокопич. – Так и есть. Ведь это не просто уха – это музыка, настоящая симфония для желудка, и пусть чревоугодие считается одним из смертных грехов, должны же у нас, мужчин, быть другие радости, кроме женщин и хмельного вина. Кстати, милостивые судари, позвольте предложить наливочки. Она у меня тоже особая, по старинному рецепту настоянная. На черёмухе! Не наливка – амброзия, нектар! – он причмокнул губами.

– Покорно благодарю, – ответил за всех Иван. – Но мы на службе. Нельзя-с.

– Полноте, господа. Нешто я службы не ведаю? Четверть века отдал почти служению во благо императорского дома и России…

«А я не ошибся, – подумал Пётр. – Действительно, мужик больше двадцати лет военную лямку тянул».

– …мне ли не знать, – говорил тем временем воевода. – Бывалоча после караулов всем свободным офицерством завалим в австерию и гуляем до утра. А спозаранок снова на службу. И ничего, не мешало! Наоборот, и государь Пётр Ляксеич привечал, и императрица Екатерина слова дурного не сказала. Хвалила токмо… Всё хорошо было. – Он взял паузу, после которой вновь стал гостеприимным хозяином. – Может, передумаете? У меня и закусочка… язык проглотишь. Солёные груздочки, вот этими руками собранные, – Фёдор Прокопич продемонстрировал полные ладони с толстыми. как сардельки, пальцами. – Во рту тают.

– Охотно верим, но… – развёл руками Иван с самой вежливой миной, на которую только был способен.

Хозяин не обиделся.

– Коли наливка не по душе, тогда извольте отведать кваску али морсику из клюковки. Попробуйте, оно того стоит…

– От кваса не откажусь, – поспешно кивнул Пётр.

Ему тут же налили полный фужер кваса.

– А вы? – Фёдор Прокопич перевёл взгляд на Ивана.

Тот согласился на квас.

– У всех налито, – улыбнулся воевода. – Тогда первый тост. За императрицу Анну, за долгие лета ей, за мудрость её!

Сыщики разом вскочили. Под такой тост пить сидя нельзя. Имелись нехорошие прецеденты.

Квас и впрямь оказался превосходным. В меру сладкий и бодрящий, с густым ароматом свежего хлеба. И к тому же холодный, что в натопленной комнате было в самый раз. Сыщики чувствовали, что у них уже рубашки начинают прилипать к телу.

– Бесподобно, – признал Пётр, пристрастившийся к квасу с момента попадания в восемнадцатый век. В его будущем такой уже не делали.

– Другого не держим, – не сдержал довольной улыбки Фёдор Прокопич.

– И давно вы воеводой поставлены? – спросил Пётр.

– Почитай три года уже. Полки в атаку мне уже не водить – бомба рядом взорвалась, и меня осколками посекло – с той поры знобит постоянно, вы вон по жаре поди уже догадались, в абшид по ранению попросился – так Александр Данилыч[6] не отпустил. Сказал, что много ещё во мне силушки, на службе пригожусь. С его лёгкой руки и попал в Марфино воеводой. Думал, местечко тихое, спокойное. Поначалу оно и впрямь так казалось… – Фёдор Прокопич не договорил, поморщился, налил себе полную рюмку наливки и одним махом отправил в желудок.

Выпив, успокоился.

– Что же заставило вас передумать? – не удержался от вопроса Пётр.

– Позвольте пригласить вас табачку покурить, – вместо ответа предложил воевода. – У меня и трубочки заранее подготовлены. Уж не побрезгуйте. Табак отборный, из Голландии выписан. А челядь пока перемену блюд сделает.

– Благодарствуем. Мы это зелье не особо уважаем, но возражать не станем, если вы при нас закурите, – заверил Пётр.

Они прошли в кабинет, в котором воевода держал курительные приспособления. Сыщики терпеливо ждали, пока Фёдор Прокопич набьёт табаком трубочку, раскурит её и выпустит первое колечко дыма. Пётр при этом старался дышать через раз. Больно ядрёным оказался табак у хозяина дома.

– Что ж, господа, – наконец изрёк воевода. – Пришла пора о деле поговорить. Можете не волноваться, тут чужих ушей нет. Всё между нами останется.

– Как скажете. К делу, так к делу. Оно, пожалуй, вернее будет.