Помоги проекту - поделись книгой:
Мы с Эммой работаем над собственными мюзиклами с полной самоотдачей, и у Брюса для нас всегда наготове слова поддержки и ободрения, основанные на его многолетнем опыте. Поддержка для художника бесценна. Сегодня нам особенно нужен неизменный оптимизм Брюса. Три недели назад мы организовали чтение со сцены мюзикла, над которым трудимся вот уже четыре года. Мюзикл называется «Медиум во весь рост». Чтение было «инвесторским», то есть предназначено побудить инвесторов вложиться в нашу работу. Состав подобрался звездный, сплошь ветераны Бродвея. Времени на репетицию было немного, но оба представления оказались довольно зрелищными. Мы надеялись, что в итоге обязательно придет некто с толстой чековой книжкой.
«За все годы, что я работаю в этой сфере, ваше чтение было одним из двух лучших», – заверил нас потом Брюс. Оба раза чтения шли при битком набитом зале. Инвесторы приходили и уходили, поздравляя нас. Мы были полны надежд: уже много месяцев жили надеждой «дотрубить до конца» – и этот момент настал. Мы были довольны проделанной работой, более чем довольны работой директора, актеров и музыкального редактора. Все прошло без сучка без задоринки. Никаких «а если бы было по-другому», никаких «ах, если бы только не…». Мы сделали дело и по праву им гордились. Так неужели это никого не заинтересует?
«Что же делать дальше?» – волновались мы после чтений.
«Теперь ждите, пока зазвонит телефон», – ответили нам. После многомесячной работы над мюзиклом внезапная пауза приводила в ужас. Не надо было больше бежать к пианино, чтобы наиграть мелодию. Не надо бросаться к компьютеру, чтобы набросать новую сцену. Беготня закончилась. Жребий брошен.
Инвесторам шоу либо понравится, либо нет. Оно либо подойдет им, либо не подойдет. Одна дама-продюсер написала, что шоу ей понравилось, но она предпочитает работать с более серьезными вещами. Наш мюзикл представлял собой романтическую комедию с привидениями: «Секс с привидением / Просто наслаждение…» Однако пока эта продюсер работала с постановкой, посвященной женщинам-боснийкам и угрозе ядерной войны. В общем, мы друг другу не подходили, но мюзикл ей все равно понравился. Мы постарались воспринимать ее послание оптимистично, однако оптимизм наш к тому времени успел подувять. Неужто мы проделали такую работу впустую?
Инвесторские слушания стоили нам около 15 000 долларов – аренда театра, плата директору и музыкальному директору, гонорар актерам, печать афиш и программок. Если инвестор найдется, значит, деньги потрачены не зря. Если не найдется – деньги вылетят в трубу, и точка. А ведь их не так просто было заработать.
Лучшее всегда рядом: дыхание в ноздрях, свет в глазах, цветы под ногами, дело в руках, путь божий перед тобой. Не черпай же пригоршней звезды – исполняй простые дела, что предлагает тебе жизнь, и знай, что насущные труды и насущный хлеб – лучшее, что может быть.
Оказавшись перед лицом зловещей тишины, мы с Эммой старались чаще думать не о том, что отдали, а о том, что получили. Говорили себе: мы узнали, что наш мюзикл хорошо сделан; мы узнали, что наша музыка и впрямь похожа на музыку; мы узнали, что постепенное продвижение приводит к цели; мы узнали, что текст песен получился смешным…
Мы твердили оптимистичные фразы как мантры, но в дни, последовавшие за инвесторскими слушаниями, и меня, и Эмму одолевала депрессия. Показ закончился, и – все. Телефон не звонил. Почтовый ящик был пуст. Так много было людей, которым мюзикл явно понравился, – должны же они проявить хоть какой-то интерес, говорили мы себе. Но – тишина.
В поисках ободрения мы позвонили Брюсу, который деликатно напомнил, что когда Роджерс и Хаммерстайн представили свой мюзикл «Оклахома!», он не вызвал ни малейшего интереса. Авторы, что называется, пустились «по пентхаусам» – смиренно представляли свое творение 50 раз подряд, не получая за это ни цента. И это не кто-нибудь, это Роджерс и Хаммерстайн! (На тот момент Роджерс имел в активе длительное успешное сотрудничество с Лоренцем Хартом, а Хаммерстайн долго и плодотворно работал с Джеромом Керном.) Да, когда они объединились, их дуэт не был никому знаком, но должен же был хоть кто-то оценить их потенциал! Но нет, не оценили. Так почему же нам должно повезти больше? Быть может, мы просто примкнули к товарищам по несчастью.
«Вы в той же лодке, что и все остальные», – уверял нас Брюс.
Узнав, что дело не в нас самих, мы испытали некоторое облегчение. Услышав, что мы пали жертвой освященной временем традиции и что найти инвестора для шоу всегда было нелегко, мы опять подуспокоились. Было что-то освежающее в том, чтобы посмотреть трудностям прямо в лицо. Зная худшее, мы почувствовали себя лучше. Существует поверье, гласящее, что от первого замысла до завершения мюзикл в среднем созревает семь лет. По этим подсчетам мы с Эммой отлично укладывались в расписание, преодолели первую половину пути и намеревались идти до конца. Но как, как это кому-то удается? Как ухитряется человек сохранять оптимизм и отвагу? Нам требовалась помощь.
«Хорошо, что у вас есть другие проекты», – сказал Брюс. Это были слова истинно творческого человека. Он напомнил, что радость приносит процесс, а не результат. Работа – лучшее лекарство от трудностей работы.
И мы решили заняться знакомым делом: обратились к следующему проекту, который назывался «Магеллан». Стоило вновь сесть за пианино и погрузиться в творчество, как нервозность немедленно пошла на убыль. Сконцентрировавшись на работе, мы позабыли о недавних разочарованиях. Хотелось лишь одного: дописать «Магеллана», и этой задаче мы отдавали все время и силы.
И вот тут раздался звонок. Звонил продюсер, лауреат премии «Тони».
Гений делает то, что должен, талант – то, что может.
Продюсер спросил, не позволим ли мы предложить сценарий «Медиума» в Goodspeed Opera House – эдакую «грядку», на которой произрастают новые мюзиклы. Позволим ли?
Вскоре после этого звонка нас стал прощупывать другой продюсер. Потом еще один. Один хотел получить синопсис сценария. Другой – распечатку текстов и демонстрационный диск, чтобы показать партнеру. Никто не говорил с ходу – «я в деле», – но по крайней мере некоторый интерес мы ощутили.
«Держитесь, – сказал нам Брюс за обедом в этот раз. – Вы сейчас на том этапе, когда многие испытывают разочарование и прекращают работу. Хорошо, что у вас есть другой проект. Ждать вообще тяжело. В нашей области легко не бывает, нет, не бывает…» Брюс умолк и отломил корочку итальянского хлебца. Он симпатизировал нам, но не хотел скрывать правду. Одно его присутствие уже напоминало, что мы ввязались в долгое дело.
Погрузившись в себя, мы обнаруживаем, что владеем именно тем, чего желали.
За окном ресторана по-прежнему бушует буря. К снегу с дождем добавился пронизывающий ветер. Мы с Брюсом и Эммой заказываем по тарелке горячего горохового супа. Я вдобавок прошу принести домашних сосисок.
«Что же нам теперь делать?» – спрашиваю я Брюса, хотя думаю, что сама знаю ответ.
«Не терять веры, – отвечает он. – Не терять веры». С этими словами он подносит ко рту ложку супа. Я тоже пробую. Суп горячий и вкусный. Внезапно и буря начинает казаться не такой страшной, и день не таким тусклым. Брюс сумел вернуть нам оптимизм. Пожалуй, мы сохраним веру. Быть может, инвесторские чтения прошли не впустую.
Возьмите ручку и составьте список тех, к кому можете обратиться за моральной поддержкой. Эти люди станут вашим «волшебным зеркалом». Пусть сами они не творцы – неважно. Лишь бы они были оптимистами и верили в то, что жизнь прекрасна. Вы – часть этой жизни, а значит, они верят и в вас. В них вы, как в зеркале, видите свои способности и потенциал. Они всегда на вашей стороне, они привносят в беседу оптимизм и надежду. Обязательно постарайтесь регулярно общаться с этими людьми. Возможно, с кем-то из списка вы давно потеряли контакт. Беритесь за телефон. Позвоните им или черкните смс. Обсудите с «волшебными зеркалами» текущее положение дел. Возможно, вам захочется рассказать, что вы работаете по этой книге и теперь будете общаться чаще.
Концентрация
Чтобы пребывать в мире с самим собой, музыкант должен играть музыку, художник – рисовать, поэт – писать стихи. Человек должен быть тем, кем может.
Прошлым вечером я вела занятия в Сохо. Студенты сдали мне каталожные карточки, на которых записали, куда ходили на творческое свидание за прошедшую неделю. «Я ходил на выставку Чака Клоуза в Метрополитен-музее». «Я ходила в магазин кружев и лент в районе, где торгуют тканями». «Я впервые пошел на занятия йогой». Чего только не найдешь на Манхэттене, если верить этим карточкам! «Я ходила на фильм про самураев». «Я одна, без детей, ходила на детское шоу фокусов». «Я посетил цветочный рынок на 28-й улице». «Я ходил на “Продюсеров”». Преподавая на Манхэттене, я ощущаю его ауру, мимолетно касаюсь тех жизней, которые можно здесь прожить.
Но у меня только одна жизнь, и ее следует целиком и полностью устроить так, чтобы художник во мне процветал. Иногда трудно окунаться в жизнь Манхэттена. Я скучаю по Нью-Мексико, по иззубренным сиреневым горам, по бескрайним лугам серебристо-зеленого шалфея. Мне не хватает ветра, напоенного ароматом сосен. Я скучаю по поросшим елями каньонам.
Манхэттенские каньоны сложены из бетона. Красиво, но, чтобы увидеть их красоту, приходится себя приучать. Прошлым вечером водитель такси, который вез меня на занятия, выбрал путь через Гринвич-Виллидж. Шел снег, и из окна машины я увидела уставленную цветами стойку корейской зеленной на углу. Сквозь серебристую пелену снега соцветия полыхали необычайно ярко.
«Как красиво!» – ахнул мой спутник. И это действительно было красиво – если остановиться на миг и приглядеться. Мне пришлось силой заставить себя сконцентрироваться. Взяв себя за воображаемую шкирку, встряхнула: «Вот! Смотри!»
Я творец. Я обязана уметь остановиться и увидеть. Взгляд человека искусства не должен замыливаться. Мне, как художнику, вредно быть настроенной исключительно на внутренний канал и вечно смотреть всевозможные «ах, если бы только», которые показывают на внутреннем экране. («Что если бы я не стала продавать ранчо в Нью-Мексико?» «Ах, если бы у меня остались лошади!»)
Фокус в том, что когда мы что-то совершаем, пусть даже в воображении, то на самом деле мы торжествуем, сознавая, что внутри нас скрывается бесчисленное множество возможностей.
«Что если бы» и «если бы только» – яд для творца. Эти мысли отбрасывают нас в прошлое. Они притупляют нашу способность видеть кипящую вокруг жизнь. А ведь именно в ее течении нас поджидает вдохновение. Чтобы художник жил полной жизнью, чтобы работа не стояла на месте, первым делом надо жить здесь и сейчас. Я это знаю, но чтобы это проделать, в последнее время приходится прикладывать усилия. Если вместо «сейчас» я живу в «тогда», мой творческий колодец пересыхает. Слог теряет живость и силу, становится невнятным и невыразительным. И я уже не замечаю ведра нарциссов, сияющих золотым светом в сырой городской ночи.
В последнее время внутреннее кино занимало все мое внимание. Я ощущала, что некий отлив тянет меня прочь от реальной жизни, в сумеречный мир страхов и сожалений. Трудно было сохранять оптимизм. Я чувствовала, что ускользаю от той жизни, которой живу, ухожу в полумир жизни, которой я жила бы, если бы… Если бы я только выбрала это, а не то… Если бы я только лучше выбирала…
Я обеспокоена – это может быть первым отблеском на клинке депрессии. Чувствую, что разум подбирается все ближе к краю, и мне становится страшно. В моей семье были депрессии. Отец много раз лежал в больнице с маниакальной депрессией. Маму тоже госпитализировали с депрессией, вот так-то. Мои родители были люди уязвимые, одаренные, и порой кажется, что от них я унаследовала и уязвимость, и одаренность. Чтобы поддерживать оптимизм, приходится прикладывать усилия, цепляться за приятные мелочи: гулять с собаками, покрывать бумагу буквами, подолгу сидеть за фортепиано. Мне нельзя браться за крупное и сложное: это слишком трудно.
Пережив три срыва, я вынуждена была научиться проживать каждый день очень старательно. Нужно писать. Нужно ходить. Нужно молиться. Нужно отмечать каждый шажок вперед. А главное – нельзя скатываться в страдания и отчаяние, как я это делала в свои мрачные 20 лет, когда пила напропалую. Сегодня я – непьющий алкоголик. Но для того чтобы не пить и сохранить здоровье, я каждый день должна что-то делать. Жалея себя, я проторяю дорожку к стакану. Я не могу окунаться в жалость к себе, потому что сразу после этого окунусь в бутылку.
Ни одна птица не парит слишком высоко, если она парит на собственных крыльях.
Мы вольны выбирать, о чем думать – о хорошем или о плохом. Вольны выбирать, что хотим видеть – красоту или уродство. Мы говорим, что «тренируем глаз» на то или это, и понимать это следует вполне буквально. Мы способны натренировать собственные глаза так, чтобы они видели те области жизни, которые даруют нам красоту и благодать.
Возьмите ручку. Напишите в столбик числа от одного до пяти. Составьте список из пяти красивых вещей, которые вы недавно приметили. Может быть, видели у своего дома белую собачку. Или мраморного дога. Звездчатые лилии у корейского магазинчика. Золотисто-желтое дерево гинкго в центре квартала. Поднимающийся над горизонтом молодой месяц. Каждый день несет с собой столько красоты, что на один короткий список вполне хватит. Быть может, вам захочется писать такие списки каждый вечер.
Устоять на ногах
Звездная ночь. Даже на Манхэттене, где огни небоскребов спорят с созвездиями, звезды видны так отчетливо, что наш мир в их скопище кажется просто пылинкой. Окно моей манхэттенской квартиры – одна светящаяся точка из миллионов. В масштабах галактики же Манхэттен – не более чем горстка огоньков на боку планеты, которую зовут Землей. Все дело в том, откуда смотреть. Я сижу за письменным столом, гляжу на мерцающие звезды и силюсь не утратить оптимизма, чувства, что, как я ни мала, в моих масштабах мои усилия что-то все же значат.
Скука не конечный продукт. Ее можно уподобить, скорее, ранней стадии жизни и творческого процесса.
Оптимизм – это отчасти счастливый выверт психодинамики, а отчасти выученная реакция. Бывают люди, которые словно рождаются оптимистами. Всем остальным приходится немного поработать над собой. У меня есть несколько способов поддержания оптимизма, и один из них – разговоры с другом, Ларри Лонерганом. Ларри – медиум-спирит. Одной ногой он стоит в этом мире, второй – в том. Оптимизм он черпает из Духа и тщательно соблюдаемых спиритических практик. Когда мне нужно взбодриться, я набираю номер Ларри и получаю свой заряд оптимизма. Взгляд Ларри всегда обращен вдаль: он пронизывает будущее.
«Ты ведь сейчас на грани? – сказал мне Ларри сегодня днем. – Много незаконченных дел, нерешенных вопросов. Сохраняй веру, и пусть дела идут своим чередом». К сожалению, Дух не в ладах со временем. «Духи говорят, что это будет скоро, но никогда не уточняют, что значит “скоро”», – с сожалением заметил Ларри. Он словно чувствовал вину за то, что его потусторонние друзья не захотели высказаться более определенно. Впрочем, «скоро» – это уже немало. Это и есть та поддержка, которая мне сегодня нужна.
Для меня «скоро» означает, что надо продолжать попытки. Не сдаваться, потому что в следующий миг может произойти чудо. Продолжать писать книги. Продолжать упражняться на фортепиано. Стиснуть зубы и сосредоточиться. Я работаю над мюзиклом под названием «Магеллан»: надо уделять ему больше внимания. Надо прислушаться и добавить музыки там, где требуется. Если я сяду за фортепиано, музыка придет. Надо лишь захотеть и опустить руки на клавиши.
Нельзя сдаваться только потому, что сейчас нелегко. «Скоро» станет интереснее. Я должна быть готова к грядущим интересным событиям, должна хранить веру. А значит – противостоять подступающему разочарованию. Верить, что мои 58 лет не просто возраст, а годы, наполненные бесценным опытом. Как нелегко бывает поддерживать в себе это состояние!
Взрослым необходимы маленькие дети. Каждый новый ребенок – словно начало всего: чуда, надежды, мечты о будущих возможностях… Дети – практически единственное звено, связующее нас с природой, с миром всего живущего, из которого происходим мы сами.
Наша культура ориентирована на молодость. Телевизор и СМИ приучают смотреть на тех, кто молод. Наши поп-звезды – совсем дети. У них огромные состояния и светлое будущее. О творческой жизни старшего поколения мы и читаем, и слышим очень мало. Образцов для подражания, у которых мы могли бы учиться тому, что д
Я дружна с пианистом, который давно и активно делает, по всей видимости, долгую и блестящую карьеру. Сейчас ему за 50. Раньше он с удовольствием ездил в турне, но теперь сами поездки стали его утомлять. Он по-прежнему ездит много и долго, однако распоряжается своей энергией значительно осмотрительнее, нежели в 20, 30 и 40. Когда его накрывает джетлаг[4], он говорит себе: «Это чисто химический процесс. Жизнь вовсе не так плоха, как кажется». Зрелый исполнитель, давно привыкший быть на виду, он научился говорить сам с собой. Когда его охватывает сильнейшая усталость или ощущение бессилия, он сам себе читает лекции: «Не руби сгоряча. Не выходи из себя. Стоит ли случившееся твоих нервов?» В тех или иных выражениях говорит себе одно и то же: «Смотри на картину в целом. Смотри в будущее». Когда мы беседуем, он и мне советует поступать так же.
Смотреть в будущее проще, если у нашего духа есть какая-то опора. Так, ощутить нечто большее и отличное от нас самих помогает медитация. Мой друг-пианист занимается бегом и плаванием – и то и другое можно назвать формами активной медитации. Еще он считает медитацией долгие часы за роялем: в это время он ощущает связь с высшими мирами. Когда мне нужен совет свыше, я решаю пройтись. Кроме того, у меня есть утренние страницы – они позволяют установить связь с Высшими Силами и с тем, что можно называть высшим замыслом, неким подобием высшей благодати, на которую я полагаюсь, когда дела идут неважно.
Когда я была младше, даже не подозревала, как часто дела могут идти неважно. Сейчас я писатель в годах, но работать предпочитаю над крупными проектами, которым для того, чтобы прорасти и дать плоды, нужны не недели и не месяцы, а годы. Петля мгновенной обратной связи здесь отсутствует. Нет никаких признаков, которые часто и внятно говорили бы: «Ты все делаешь правильно». Чтобы получить поддержку, я нуждаюсь в духовных практиках – утренних страницах, творческих свиданиях, прогулках – и в разговорах с друзьями. Я звоню Брюсу или другу-пианисту. Когда моя вера дает осечку, цепляюсь к ним на буксир. А моя вера и впрямь дает осечку.
Она дает осечку, и когда я исполнена наилучших намерений и скрупулезнейше соблюдаю все положенное. Трудно сохранять веру, когда ты устал. Трудно сохранять веру в бесконечной круговерти дел. Трудно сохранять веру, когда слишком много или слишком мало пребываешь в одиночестве. Точно так же влияют на нас голод, избыток работы, да что угодно, если оно в избытке. Вера произрастает из рутины. Чтобы понять это, достаточно взглянуть на уклад жизни в любом монастыре. Вера живет там, где изо дня в день совершается необходимое.
Великое произведение искусства – это внешнее выражение внутренней жизни художника; из внутренней же его жизни рождается его собственный взгляд на мир. Никакое остроумие и изобретательность не могут заменить собой такую важную вещь, как воображение.
Нынче мне живым примером для подражания по части веры служит моя сестра Либби. Она художник-анималист. Либби почти год страдала от травмы рабочей руки, которую заработала, когда ее сбила с ног испуганная лошадь. Животное было напугано видом обыкновенного крупного пуделя в снежно-белом защитном воротнике (пудель тоже был нездоров). Сестра не винит ни лошадь за пугливость, ни пуделя за то, что он эту лошадь напугал, – просто говорит, что ей на руку внезапно рухнула тысяча фунтов живого веса. Ослепленная страхом лошадь налетела прямиком на сестру, и рука у той выгнулась под странным углом.
«Было очень больно, – вспоминает сестра. – Я думала – перелом». Ей сразу же сделали рентген. Все-таки правая рука, рабочая – как без нее обходиться? По мнению врачей, хуже всего пришлось локтю. Сестре велели пить ибупрофен и заниматься лечебной физкультурой. Либби лечилась год, но это не помогло: стоило начать рисовать, как через несколько минут рука принималась подрагивать. Сестра пробовала работать с рукой на перевязи. Пробовала надевать лангету. И все же в иные дни она едва удерживала кисть.
Рисование было единственным источником ее дохода, и потому сестре не раз приходилось бороться с паникой. Либби звонила мне и говорила: «Я твержу себе, что надо прожить этот день, не заглядывая в будущее». В голосе ее слышались страх и тревога. «Сегодня я немного поработаю, а потом дам руке отдохнуть».
Наконец, по совету своего друга, человека в годах, она обратилась к мануальному терапевту, и тот сказал, что все дело отнюдь не в травме локтя – боль идет из плеча. Плечо сместилось, оно было выбито из правильного положения. Мануальный терапевт вправил плечо, и ситуация улучшилась – однако не до конца. Возможен разрыв капсулы плечевого сустава. Сейчас Либби ждет результатов МРТ, которую следовало сделать с самого начала. «Теперь я могу по полчаса работать», – говорит она.
Из искусства рождается жизнь, рождается интерес, рождается чувство важности… И я не знаю ничего, что могло бы заменить собой силу и красоту искусства.
Либби привыкла проводить за мольбертом многие часы, поэтому полчаса для нее – это только раскачаться. И все же она сумела подстроиться и продолжить работу. Сестра каждый день работает над заказами – понемногу, по чуть-чуть, но работает, и заказы каким-то образом оказываются выполнены, хотя она и не может избавиться от страха не успеть.
Кроме того, когда у Либби внезапно образовалось свободное время, которое можно было заполнить разве что переживаниями, она решила начать новую страницу в жизни и принялась писать книгу. «Мне нужно было куда-то направить творческую энергию, не то меня разорвало бы, – говорит она. – Не знаю, что из этой книги выйдет, но по крайней мере я делаю нечто осязаемое».
Делать нечто осязаемое независимо от результата – тоже акт веры. Делать нечто небольшое, если большое не под силу, – это, пожалуй, тем более акт веры. Верить – значит идти вперед изо всех имеющихся сил.
«Просто сделай то, что следует», – советует программа реабилитации алкоголиков. Совет этот прекрасно подходит и художникам. Для алкоголика быть трезвым означает воздерживаться от спиртного каждый новый день. Точно так же строит творческую карьеру художник. Моя сестра каждый день по шажку движется к завершению очередного портрета. Это все, что она может, и все, что ей нужно сделать. Девиз «поспешай медленно» подходит ей в точности так же, как человеку, который сражается с алкоголизмом, именно сегодня, и так – каждый день.
Над городом встает молодой месяц – тонкий серебряный проблеск надежды. Говорят, что он благословляет новые начинания. Я в это верю. Моя сестра в городе Расине смотрит на этот месяц, льющий серебряный свет на поля. Я смотрю, он встает над Манхэттеном, над крышами особняков, и звоню сестре.
«Продолжай продолжать», – говорю я ей и себе. Передо мной – чистая страница, перед ней – чистый холст. Юный месяц встает в окне студии. Сестра готовит холст, чтобы начать новый портрет. Она верит.
Чтобы устоять, бывает достаточно самого малого, самого незаметного. Внимательно и заботливо управляя собственной жизнью, мы бываем вознаграждены умиротворением и достижением. Что поможет устоять? Возможно, утренние страницы, а еще полезно застелить постель. Ежедневно записывать все прекрасное, что было за день, – и регулярно проверять содержимое почтового ящика. Собирать разбросанную одежду или штопать дыры. Быть может, вам, как и мне, поможет устоять звонок сестре или еще кому-то, ставшему для вас «волшебным зеркалом». Что, если для того, чтобы устоять и уважать себя, нужно перемыть вечером посуду и оставить после себя чистую раковину? А кому-то нравится пылесосить. Возьмите ручку и запишите пять дел по дому, которые помогают вам устоять на ногах. Пойдите и сделайте что-нибудь из этого списка.
Искусство – это секс для воображения.
Возможности
На газонах в Центральном парке по-прежнему слой снега, и все же видно, что рядом с сиреневыми крокусами распустились золотисто-желтые. Под прикрытием каменной стены пестрые цветы пробиваются сквозь снег. «Добро пожаловать в парк, – словно говорят они. – Добро пожаловать в весну».
В семи метрах от них полыхает, готовясь зацвести, форзиция. Несмотря на холод, ее ветви усеяны зелеными с золотом бутонами. Очень скоро эти бутоны превратятся в желтые цветы, и форзиции по всему парку засияют золотом, словно праздничные костры, разожженные в знак прихода весны. Вот уже прыгают по снегу четыре красногрудые малиновки, ищут пищу под смерзшейся коркой. Малиновки – тоже знак весны, как бы ни ярилась зима.
С художником не торгуются.
Сегодня я кутаюсь в необъятное пальто. Под ним много слоев одежды, и оттого мне жарковато – вдобавок я похожа на какого-нибудь персонажа из «Доктора Живаго». Со мной две собаки на поводках. Собаки тоже закутаны в пальтишки. Пока я любуюсь первыми цветами, Тигровая Лилия бросается преследовать малиновку. Посмеиваясь, я говорю себе, что она прекрасная собака для художника – всегда стремится к чему-то недостижимому, к новым возможностям.
Это утро я провела в погоне за оперными партиями. Музыка «Магеллана» звучит у меня в голове, внутренним зрением я вижу музыкантов, которые ее играют, и все же придется потрудиться, чтобы перенести услышанное на бумагу в виде нот. Я вожусь с «Магелланом» вот уже почти шесть лет – тут добавлю пару нот, здесь – пару слов. Путешествие самого мореплавателя длилось долго и было поистине великим предприятием. Я изо всех сил стараюсь сделать так, чтобы мое творение соответствовало величию экспедиции, но вперед приходится идти медленно, шаг за шагом, то и дело пытаясь достичь недостижимого. Я, как Тигровая Лилия, гонюсь за неуловимой птицей. Но однажды я ее поймаю. Или по крайней мере попытаюсь.
Мы, художники, должны учиться пытаться. Мы должны учиться уверенности действий. Мы должны учиться действовать так, словно весна уже настала, – потому что так оно и есть. Весна, которой мы так ждем, – это мы сами. Где есть творчество, там распускаются цветы. Любой акт творчества – рывок вперед. Всякий раз, когда играем на концерте, оттачиваем плие, пишем роман или набрасываем скетч, мы начинаем из ничего – с «пустого места» – и оплодотворяем его своей творческой искрой. И рождается искусство – но ради этого приходится потрудиться.
Чтобы творить, нужно хотеть трудиться. Нужно со всей охотой устремляться внутрь себя и извлекать наружу то, что там отыщется. Внутри мы соединены с чем-то б
А возможность начинается с честности. Честность же – с точности. Я печатаю эти строки, сидя за маленьким лакированным столиком работы китайского мастера, и гляжу в окно на север, туда, где раскинулся Манхэттен. Я живу на одиннадцатом этаже – редкий таунхаус может быть помехой моему взору. Если сдвинусь влево, увижу Центральный парк. Увижу пруд в окружении вишен, которые с переменой погоды покроются бледно-розовым цветом. Впрочем, сегодня вечером парк темен и смутен. Вчерашний снег растаял. Моему взору открываются лишь угольно-черные ветви деревьев. Вскоре им предстоит покрыться свежей зеленью, но это время еще не настало. Этим вечером деревья напоминают рисунок пером.
Художник – это человек, который выворачивает пальто наизнанку и влюбляется в цвет подкладки.
Я смотрю в окно за письменным столом, на север. Взгляд мой минует крыши таунхаусов и останавливается на двух огромных небоскребах с большими квадратными окнами. Во многих мерцает серо-голубой свет – там смотрят телевизор. Я держу на столе бинокль, чтобы разглядывать птиц. При желании могу рассмотреть в бинокль своих соседей, но не делаю этого. Если я могу подглядывать за соседом, значит, и сосед может подглядывать за мной. Стараюсь об этом не думать, но ведь это вполне возможно. Мысли же о возможном – епархия искусства. Именно возможности заставляют крутиться наш творческий двигатель.
«Возможно, – думает художник, – я смогу написать пьесу».
«Возможно, я смогу изваять скульптуру».
«Возможно, я смогу снять фильм».
Из «смогу» рождается следующая мысль: «Пожалуй, я так и сделаю». Эта мысль – пока еще игра. Мы не думаем о трудностях. Наш порыв рожден чистой верой. Художника посещает видение будущего, где он обозревает успешное воплощение пришедшего ему на ум замысла. Художник – как влюбленный, который не задумывается о том, что может быть отвергнут. Он не может не следовать за своим замыслом. Он весь – стремление любить.
Как крокус волей-неволей пробивает себе дорогу в весну, так и художник пробивает себе путь к росту. Крокус спит под снегом, но пускается в рост, стоит ощутить первое дуновение тепла. Так и художник не раздумывает, ко времени ли его труд, будет ли он принят благосклонно. Порой недоброжелательный прием обжигает холодом, словно весенний снегопад, но художник, как крокус, способен это пережить.
Есть только два способа прожить жизнь. Первый – так, словно чуда не существует. Второй – так, словно кругом одни чудеса.
Очень часто мы сами себя расхолаживаем. Не позволяем себе увидеть и ухватить имеющиеся возможности. Предлагаю упражнение, которое поймает вас в тот миг, когда вы безоружны, и позволит увидеть, что вы «можете», а не «должны».
Возьмите ручку и пронумеруйте строки от первой до десятой. Заполните каждую всем, что в голову придет, но начинайте всякий раз со слов «я мог(ла) бы попробовать…». Например: «я мог бы попробовать писать стихи» или «я могла бы попробовать каждый вечер по полчаса практиковаться в итальянском языке». Пишите как можно быстрее и не задумывайтесь над тем, насколько практично все, что вы перечисляете.
Проверка
1. Сколько раз за эту неделю вы писали утренние страницы? Если пропустили день, то почему? Что вы ощущаете благодаря этому упражнению? Быть может, ясность? Многообразие эмоций? Б
2. Были ли вы в эту неделю на творческом свидании? Почувствовали себя лучше и благополучнее? Что делали, что при этом ощущали? Помните, что поход на творческое свидание может даваться нелегко; возможно, придется уговаривать себя сходить.
3. Выбирались ли вы на еженедельную прогулку? Как себя почувствовали? Какие всплыли эмоции, инсайты? Возможно, удалось погулять больше одного раза? Как подействовала прогулка на оптимизм и на в
4. Произошло ли за эту неделю что-либо еще, что вы считаете важным для самопознания? Опишите в подробностях.
Неделя 2
Взращиваем чувство реальности
По мере того как вы исследуете свой внутренний мир, мир внешний будет становиться все яснее и отчетливее. Сталкиваясь с воображаемыми барьерами, встретитесь и с реальными препятствиями. Задача этой недели – помочь вам тверже встать на ноги и посмотреть вдаль. Когда вы обратитесь внутрь себя за внутренней поддержкой, а также приметесь искать поддержки друзей, ваше творческое начало окрепнет. Когда приметесь совершать для себя малое – поливать, так сказать, сад, – более реальными покажутся и более крупные начинания. К вам вернется ощущение собственной силы.
Клаустрофобия
В окна яростно хлещет дождь. Небо отливает свинцом. Облака несутся с такой скоростью, словно кто-то нажал на кнопку быстрой перемотки. Опять пришел пронизывающий холод. В такие дни сидишь дома безвылазно. В такие дни приходит клаустрофобия.
Действие не всегда приводит к счастью, но счастья без действия не бывает.
Карьера художника во многом зависит от убеждения, что он куда-то движется и не замурован безвылазно в четырех стенах, где бы эти четыре стены ни находились. Ради своего творческого здоровья я должна верить в то, что надо лишь сделать нужный следующий шаг, и передо мной откроется путь. Мне нужно верить, что у Высших Сил есть свои планы на меня и мою работу.
Как художнику мне нужна вера в Высшие Силы, источники вдохновения, поворотные моменты судьбы. Я должна верить в нечто, которое больше и мудрее меня. Некоторые художники верят в Бога. Некоторые – в Искусство. Но, как бы мы ни звали эту силу, верить в нее необходимо во имя выживания творческой натуры.
Если я верю в то, что мое творчество меня куда-то ведет – куда-то очень далеко, даже не могу разглядеть, куда именно, – тогда сумею выдержать «болезнь четырех стен» в такой день, как, например, сегодня. Если в самой моей работе уже достаточно чувства приключения, нет нужды мчаться на улицу и искать приключений там. Нужно лишь перевернуть страницу. Нужно найти приключение в собственном творческом сознании. Нужно держать текст в тонусе.
Проблемы – это всего лишь возможности в рабочей одежде.
Сегодня мне позвонила одна молодая писательница. Она звонит уже в третий раз, но после предыдущего разговора прошло очень много времени. Всякий раз она рассказывает о каких-нибудь новых неприятностях. Ее друзья ведут себя неправильно. Да и вообще жизнь устроена неправильно. Все идет не так, как надо, и она, писательница, не может сесть за работу из-за постоянного стресса. Мне знакомо это ощущение, однако я не могу избавиться от смутного подозрения. Художники обожают драму, и в те моменты, когда не творят ее на бумаге или на сцене, нередко создают в собственной жизни. Подозреваю, что стрессы и драмы в жизни писательницы сойдут на нет, только когда она снова сядет за работу. Стоит ей заняться делом, и драма пойдет на убыль.
«Ах, вы ничего не понимаете!» – так и слышу я ее страдальческий голос.
Я все понимаю, и очень ясно. Сколько бесценных рабочих часов сама потратила на драматические переживания! Думая о вещах, которые мне неподвластны, не использовала ту власть, которая у меня была, – власть творить. Опыт подсказывает, что когда все вокруг вдруг начинают вести себя неправильно, это значит, я слишком мало работаю. За прошедшие годы не раз с сожалением отмечала, что, когда я пишу в хорошем темпе, все вокруг ведут себя значительно приличнее.
Поделиться книгой: