Помоги проекту - поделись книгой:
— И я-то знаю, как вы умеете выворачиваться. — Он вылез из-за стола и несколько минут молча ходил по комнате, засунув руки в карманы. — Пёрли, как насчёт того, чтобы оставить нас наедине? Я хочу немного поболтать с глазу на глаз со своим приятелем — открыть ему глаза кое на что.
— О’кей, Бен, — Уиггинс схватился за свою папку и стал перебирать бумаги, то и дело без толку заглядывая в отделения папки. Наконец он щёлкнул застёжкой и встал. Он посмотрел на два листа, что остались лежать перед Тимом.
— Оставь их, — приказал Стил.
Уиггинс покинул комнату, прикрыв за собой дверь. Воздух в помещении был душный и спёртый. Господи, подумал Тим, погода в Нью-Джерси, как в сезон тропических дождей. Стил устроился в освободившемся кресле.
— Как я уже говорил, — начал он, — человек вы разумный и вам сделано разумное же предложение. Ваш старик обрёл этот дом, выжав кровь и пот из чёрных бедняков Трентона. Чёрт возьми, чем вы заслужили право на него, разве что родились тут? Прав на него у вас не больше, чем у меня. Я даже не должен напоминать вам об этом, Кроуфорд. Я вас знаю. Вы человек, для которого моральные установки имеют значение. И вы знаете, что такое подлинная справедливость. Вы уяснили это в школе и продолжаете придерживаться её. Повернись всё по-другому, если бы мы, чёрные, давили вас, белых слизняков, из века в век, вы бы точно также обращались со мной.
— Не знаю, что бы я сделал, — сказал Тим. — Но вы в такой ситуации не подписали бы ни одну из этих бумаг… О’кей, давайте поговорим о разумном подходе. Если бы закон учитывал все несправедливости в прошлом, мы не могли бы существовать. Предположим, например, что я на дороге помял вашу машину. Вы подаёте иск о возмещении убытков, а я предстаю перед судом и заявляю, что моей вины в том нет, ибо в детстве меня испугал чёрный человек и, увидев за рулём ваше лицо, я впал в панику. Так что на самом деле претензии по поводу аварии вы должны предъявлять вашей собственной расе. Бессмысленная ситуация? Нет, она точно иллюстрирует ваши сегодняшние требования… Или взять владение типа Фейрхилла. Если вы попробуете собрать воедино все приобретённые таким образом владения и решите восстановить справедливость, почему бы в таком случае нам вообще не возвратить всю страну индейцам…
— Прекрасно! — прервал его Стил. — Вы хотите передать эту землю каким-то индейцам? Валяйте.
— Если бы я побудил вас на это, вы бы рухнули. — Тим сделал паузу, наблюдая за своим оппонентом. Стил развалился в кресле и скрещенные на груди руки частично прикрывали медальон с Францем Фанноном. Лицо у него было очень тёмным, но не полуночной чернотой Чили Амброса; оно отливало богатыми, с краснинкой, оттенками чёрного цвета, которые напоминали Тиму густую крону дерева бамии в сумерках. За усами и бородкой просматривались мягкие контуры лица, и тем не менее, в рисунке скул, в посадке головы, в уверенном взгляде карих глаз читались сила и властность. В глазах многих белых чёрное не имело ничего общего с прекрасным, но в Стиле чувствовалось неподдельное обаяние достоинства. И Тима охватило тревожное предчувствие, что в лице Стила он видит тёмные горизонты будущего.
— Не вспомнить ли нам вчерашний вечер? — предложил Тим. — Выяснилось, что вы всё обо мне знаете. Я же о вас — ничего. Почему вы обратили внимание именно на Фейрхилл? Откуда вы появились? Где вы живёте? Чем занимаетесь?
Неторопливая улыбка Стила была первой его естественной реакцией за утро.
— Я всё думал, когда вы об этом спросите. Я не против ответить. Что вы хотите услышать?
— Всё, что вы сочтёте нужным рассказать.
— Хорошо. Ну что ж… — Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Мне тридцать три года. Родился я в Ньюарке и вырос на велфэре. Старика своего я не помню. Говорят, он был сапёром и погиб во время высадки в Нормандии, на участке «Омаха-бич». Мой старший брат на побегушках у наркомафии. Сейчас он в Атланте, продаёт наркотики. Мальчишкой я занимался чем угодно, сводничал, воровал, обманывал, пускал в драке в ход битые бутылки, пил и кололся, курил травку. Но всё же я постарался получить образование и кончил школу в Ньюарке. Кроме того, я играл в футбол, так что получил стипендию в Сиракузах и вот тут-то, парень, и выяснилось, насколько я способный — не гений, но талантлив. Так что я вцепился в книги, предоставив футбол самому себе. Но спортивную стипендию мне всё же платили, все три года. В то лето, когда я кончил, третьим на своём курсе — не так уж хорошо, но и неплохо — я стал общаться с «детьми свободы», посещать с ними семинары в Вестерн-колледже в Огайо, а потом мы отправились в Миссисипи. Я был там в тот день, когда убили Швернера и других. Это был страшный удар. Среди «детей свободы» были прекрасные ребята, и с головой, и с сердцем. К тому времени я стал по-настоящему разбираться в себе самом, в чём особенно мне помогли ваши женщины. Я поймал себя на том, что испытываю неприязнь к некоторым белым студентам, не меньшую, чем к шерифу и его подручным. Кое-кто из этих ребят считали, что делают мне одолжение, силы небесные! Да я уже давным-давно расстался с этой белой нечистью. Даже самые лучшие из них настолько заражены расизмом, что оскорбляли меня, сами о том не подозревая. А худшие из них были всего лишь кучей дерьма. Так или иначе, когда мы, чёрные, собрались все вместе, я возглавил их. Мне довелось встретиться с Малькольмом Икс ещё до того, как его убили. Величайший чёрный человек в истории. Я знал их всех — Кинга, Стокли, Рапа, Фармера — сами можете перечислить их. Затем я встретил Данни Смита — хитрого, грубоватого умного мужика. Когда Данни организовал свой «Чёрный февраль», я стал его третьим заместителем. Теперь — первый. Мы с Данни соглашаемся далеко не всегда, как бы… впрочем, неважно… как бы там ни было, Бен Стил — чёрный до мозга костей. Учтите это, бледные поганки. У вас осталось не так много времени.
— Почему вы всё время называете нас оскорбительными кличками? — спросил Тим.
— Потому что они соответствуют истине, — усмехнулся Стил.
— Где вы сейчас живёте? — поинтересовался Тим. — Чем зарабатываете на жизнь?
— Тут и там, так и сяк, обычные чёрные делишки, — без интереса ответил Стил. — Кого это волнует? Вам не понять.
— Почему вы выбрали именно Фейрхилл из примерно пятидесяти миллионов домов в стране?
— Из-за его прошлого… и особенностей вашей личности. — Стил извлёк из кармана брюк зелёную пачку, вытряхнул из неё сигарету и закурил. — Видите ли, Кроуфорд, у вас есть всё — происхождение, воспитание, весь набор ценностей; вы светский человек. Вы само совершенство… А теперь я хочу задать вам вопрос. Что вы на самом деле думаете о том заявлении, которое вам придётся подписать?
Стил с выражением неподдельной заинтересованности наклонился вперёд, и Тим прикинул, что тому позарез надо понять, как отреагирует белая жертва. Или Тим действительно уловил в нём какую-то нотку одобрительного отношения? Он задумался.
— Что ж, — сказал он. — Сама идея, как я говорил вам, довольно остроумная. Но она носит искусственный характер и будет вызывать у всех резкое сопротивление. Цитировать Декларацию Независимости, чтобы оправдать насильственный захват чужой собственности. Да любой белый домовладелец, прочитав об этом, взовьётся до потолка — и тут же кинется готовить арсенал вооружения.
— Ага. — Стил проводил взглядом дымок, что тянулся к потолку. Атмосфера в комнате сгустилась и стала давящей.
— Декларацию написали белые — а в наши дни верят в неё только чёрные. Видите ли, мы действительно верим в равенство, Кроуфорд, все до одного. Вот, например, вы считаете, что разобрались в каждом из нас четверых. Могу ручаться, что вы сказали себе: «Взять этого Стила и этого Уиггинса — люди они образованные, и я могу манипулировать ими, а вот с Амбросом и Маршем надо быть поосторожнее, ибо они настоящие чёрные из гетто, грубые и примитивные драчуны». Так?
— Ну, я…
— Всё так. Но вы ошибаетесь. Я и Уиггинс, мы и за сотню лет не сблизились бы с вами так, как мы близки с Амбросом и Маршем. Мы будем вместе с начала и до конца. В Теннесси Уиггинс считался хорошим юристом, пока не решил, что хватит ему изображать в судах дядюшку Тома. Тут его и сломали. Напрочь. К тому же и жена его бросила, потому что он не мог заработать на хлеб… Отец Марша был фермером-арендатором в Алабаме. Харви на автобусе приехал с юга. Он ровно ничего собой не представлял. Теперь он обрёл статус — рядовой «Чёрного февраля»… Чили изучил системы оружия и радиотехнику в армии. У него есть боевые награды за Вьетнам. Там убили его друга — на той войне, что белая нечисть вела против жёлтых. — Стил затянулся сигаретой. — Все мы братья. У нас общая душа. Вы понимаете, что это значит?
— Думаю, что да.
— Хорошо. Поговорим о другом. Ваша связь с Вирджинией Джонс… Как отнесётся к этому ваша жена, не приходило вам в голову?
— Моя жена? Но ведь всё это было десять лет назад. Лиз это совершенно не волнует. Так что вы далеко не так хорошо знаете белых женщин, как вам кажется.
— То есть, они в самом деле считают мужчину главой семьи?
— Не в этом дело. Я хочу сказать, что такие женщины, как Лиз, ценят свой брак и всё, что с ним связано. И то, что было десять лет назад, их по сути не волнует.
— Десять лет назад! — воскликнул Стил. — Послушайте, а где вы были в прошлый понедельник вечером?
Тим моргнул.
— Дайте-ка припомнить… В Атлантик-сити на съезде поставщиков электрооборудования. Один из наших клиентов производит…
— Ну как же, — сказал Стил. — А кто в понедельник поздним вечером нанёс вам визит в номер 1414 в отеле «Синяя цапля»?
— Никто.
— А вот Харви Марш утверждает нечто иное. — Стил снова сложил руки на груди, прикрыв ими медальон. — Харви говорит, что Вирджиния Джонс провела ночь с вами.
— Он лжец! — взорвался Тим. — Я уже пять лет не видел Джинни Джонс.
— Ну, не знаю, — сказал Стил, подчёркивая своё протяжное произношение. — Во всяком случае, Марш так говорит. У него есть приятель среди посыльных, который утверждает, что видел, как она утром уходила от вас.
— Это ложь.
— И вы все эти годы не поддерживали связь с Вирджинией Джонс?
Тим с трудом сдержался.
— Связь? Мы виделись пару раз, было несколько писем и телефонных звонков. А в последние годы я видел её только по телевидению.
— Ваша жена знает всё это?
— Вам же известно, что нет.
— Хм. То есть, ваше слово против слова Харви, не так ли? — Развалившись в кресле, он изогнулся и извлёк из кармана брюк лист бумаги. Неторопливо развернув его, он положил бумагу на колено и разгладил её. — Рассказ Харви Марша тем более любопытен в силу того, что не так давно мне довелось получить некий документ, который может заинтересовать вашу жену. — Склонившись вперёд, он протянул лист Тиму.
Это была машинописная копия письма; буквы слегка размазались. Тим снова надел очки и стал читать:
Тим сразу же узнал этот летящий почерк — далеко отстоящую точку над «i», распахнутый, как ворота, проём «п». Джинни давно исчезла из его жизни, но он помнил всё, что было связано с ней. На него нахлынули воспоминания. Джинни, верная обетам дружбы, не медля, пришла к нему на помощь. Она отдавала долг за Джексона Дилла, и он почувствовал угрызения совести.
— Значит, Джинни — сержант в вашей команде? — Тим размышлял вслух. Он не удивился. Во всяком случае, её способность преподносить сюрпризы не поблекла за последние двенадцать лет.
— Совершенно верно. А теперь я спрошу вас. Неужели эти слова о любви и доверии могут быть сказаны человеком, которого вы не видели пять лет? И вы считаете, что ваша жена так и воспримет их?
— Джинни имеет в виду давнее юридическое дело, в котором я помог ей, — сказал Тим. — Только его.
— Помогли ей? С Джексоном Диллом, верно? Прошлым вечером я сказал вам, что мы всё знаем о вас и о Джексоне Дилле. Так уж получилось, что Джексон Дилл входит в состав наших отборных частей и в пятницу он рассказал, как всё было. Вы не участвовали в его защите. Вы просто уговорили вашего приятеля, мистера Хили, ирландца-адвоката, наврать миссис Джонс относительно вашего участия в этом деле.
— Всё было не так, — упрямо возразил Тим. Он испытывал острую необходимость оправдаться, хотя понимал, что все его усилия будут тщетны. Он оказался в роли подопытной мышки в клетке, которую заставлял прыгать чёрный Павлов.
— Вы в трудном положении, Кроуфорд, — не без удовольствия сообщил ему Стил. — Если вы не подпишете, ваша жена узнает, что у вас не только когда-то был роман с чёрной девушкой, но и что вы продолжаете его до настоящего времени. С давних пор. А затем мы попросим Джексона Дилла рассказать миссис Джонс, как всё на самом деле было, как вы отказались от защиты Дилла из-за опасений потерять несколько вшивых долларов, что получали от ваших клиентов и приятелей по клубу. Так что вы лишитесь не только доверия жены, но и любящей подруги — и всё в один день. Об этом стоит подумать.
— Итак, от давления вы перешли к откровенному шантажу, — сказал Тим. Он чувствовал себя так, словно с него, загнав в угол, сдирают кожу. — Объясните мне кое-что, Стил. Почему вы теряли время, так долго и красноречиво рассуждая со мной о справедливости, морали и принципах? Вам же плевать на них.
Стил бросил на Тима гневный взгляд и, рывком поднявшись из кресла, неторопливо подошёл к полукруглому окну. Он стоял, глядя на лужайку на задах дома, на зеркальную голубую воду бассейна, в которой поблёскивала его облицовка, и на травянистый склон справа, полого поднимавшийся к опушке леса. Он заговорил, не поворачиваясь.
— Нет, вы неправы. Совершенно неправы. — Наступила долгая пауза, после которой в его голосе появились горькие и грустные нотки. — Видите ли, мне хотелось, чтобы вы совершили благородный поступок, исходя лишь из велений собственной совести, потому что я считал, что в основе своей вы порядочный человек, умеющий отличать плохое от хорошего. Я хотел, чтобы мы пришли к соглашению относительно этого дома и красивых окрестностей… — Стил обвёл рукой вид, открывавшийся из окна, — чтобы они законным образом перешли к тем чёрным людям, которые стали жертвой вашего отца. Они потеряли свои скромные маленькие жилища. А вы — вы приобрели их и потом выручили за них немалые деньги. У вас есть всё — положение, состояние, уверенность. К тому же у вас прекрасные дети. О чём бы они ни мечтали, им всё достанется… Господи, какая несправедливость! А как же чёрные дети? У меня самого двое, и уж это-то я знаю. Какие их мечты? О чём они могут мечтать, когда белые преграждают им путь на каждом шагу? Все мы думаем о детях и об их надеждах… И я хочу, чтобы вы видели всё вкупе, всю картину. — Помолчав, он взорвался. — Проклятье, неужели даже этого я не могу попросить у белой мрази? — Стил резко повернулся к Тиму. Лицо его было перекошено напряжённой гримасой и спокойное сдержанное поведение уступило место откровенной ярости. — Это вам не под силу, Кроуфорд? — Он не сводил глаз с Тима. — Ну почему ни один белый человек, пусть всего лишь один, не может понять наше отчаяние? Неужели я должен произносить перед вами речи о трёхсотлетней истории рабства? Неужели я должен перечислять все ругательства, все издевательства, вспоминать все эти презрительные взгляды и проклятые, гнусные унизительные сцены? Неужели я должен приводить имена всех тех чёрных женщин, которых ваше белое отродье называло шлюхами и соответственно относилось к ним? И называть имена всех тех чёрных мужчин, а их миллионы, которых умственно кастрировали и публично бичевали, делая из них чудовищ в глазах общества — а, мистер Чарли?
Он сам ответил на свои риторические вопросы, когда, кипя возмущением и яростью, стал отрывисто вспоминать жизнь свою, своей жены, матери и многих близких. Он рассказывал об оскорблениях в Нью-Йорке, о жестокости и грубости копов в Миссисипи, о том, как его дедушка пресмыкался перед белым банкиром в Вирджинии. Он бушевал не менее пяти минут, изливая каскад воспоминаний об унижениях и перечисляя раны, нанесённые расовым неравенством, которые никогда не заживают. Стил был полон одержимости, и Тим опасался, что он может взорваться вспышкой насилия. Наконец Стил замолчал, с трудом переводя дыхание.
Он сделал шаг к Тиму и склонился над ним, сверля его карими глазами и сжав могучие кулаки. Тим оцепенел, вцепившись в подлокотники.
— Так когда же, чёрт бы вас побрал, вы научитесь понимать, что такое гуманизм? Я хотел, чтобы хоть один белый человек совершил хоть единственный благородный шаг, подписав скромный маленький документ, который поможет совершить чудо в этой вонючей стране. Я хотел, чтобы это заявление читали во всех чёрных гетто от Ньюарка до Уоттса и чтобы повсюду раздавались возгласы: «Слава, слава, аллилуйя! Среди белого отродья нашёлся хоть один благородный человек! Его имя Тим Кроуфорд, и он знает, что такое подлинная справедливость. Он белый человек, но у него есть душа. Душа! Большая красивая душа, полная любви. Он послал к чёрту старые гнусные законы белой мрази. Он стоит за справедливость для чёрных!»
Стил замолчал столь же внезапно, как и начал. Похоже, он сам был потрясён таким взрывом эмоций. Он медленно выпрямился, пытаясь взять себя в руки, и Тим увидел, что его большие глаза повлажнели. По тёмной скуле поползла единственная слеза. Стил повернулся и неверными шагами направился к своему креслу. Рухнув в него, он опустил голову на руки — и всхлипнул.
Тим сидел, не в силах сдвинуться с места; у него окаменели все мышцы. Несколько секунд он с изумлением смотрел на Стила и отвёл глаза. Порывшись в кармане рубашки, он вытащил пачку сигарет и, не поднимая глаз, стал раскуривать одну из них. Он слышал, как рядом с ним раздавались звуки сдавленных рыданий. Тима охватило раздражение. Он чувствовал себя так, словно какой-то неуравновешенный судья ему одному вынес приговор за преступления, которые совершали другие. Какого чёрта ему надо быть свидетелем этих интимных сцен гнева и скорби? Почему не президент, не Джордж Уоллес, не мэр Чикаго — да кто угодно, в конце концов? Почему именно он, Тим Кроуфорд?
— Вот так, белая мразь, теперь ты все видел, — тихим сдавленным голосом сказал Стил. — Ты видел, как плачет черный человек.
Он помолчал, с горечью переживая эту сцену. — Да, все мы, и слабые, и сильные, можем проливать слезы. Слезы черной силы.
Ему было тяжело и неприятно слышать эти звуки — но они быстро смолкли. Стил откашлялся и высморкался, и краем глаза Тим заметил, как мелькнул белый платок, когда Стил вытирал глаза. Хотя Тим осознавал, что эта сцена длилась не больше минуты, она казалась ему бесконечной. Высокий чёрный человек встал, повёл плечами и снова повернулся к окну. Во внезапной вспышке озарения Тим понял, что если бы Стил не заплакал, он мог бы дать Тиму пощёчину.
— Вот так, белая мразь, теперь ты всё видел, — тихим сдавленным голосом сказал Стил. — Ты видел, как плачет чёрный человек. — Он помолчал, с горечью переживая эту сцену. — Да, все мы, и слабые и сильные, можем проливать слёзы. Слёзы чёрной силы. — Он снова помолчал. — Вам в это трудно поверить — но мы плачем и из-за вас. — Стил мотнул головой в сторону Тима. — Мне осталось сказать вам немногое, Кроуфорд — всего две вещи. — Теперь тон у него был жёстким и сухим. — Первое. Я хочу, чтобы эти документы к шести часам были подписаны. И второе — чёрт бы побрал вас, ваших пап и мам и всё остальное белое отродье!
Направившись к дверям, он рывком распахнул их и вышел. Захлопнул он их с такой силой, что задребезжал язычок замка.
Несколько минут Тим сидел недвижимо, пока не почувствовал, как догоревшая сигарета обжигает ему пальцы. Он машинально растёр её в медной пепельнице на подлокотнике.
Он услышал в холле звонкий голосок своей дочки: — С вами что-то случилось, мистер Стил? — И его тихий мягкий голос: — Да, Холли — только давным-давно… Давай-ка найдём твоего брата.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Любой специалист по военной топографии высоко оценил бы Фейрхилл как идеальное место, где предстоит обороняться малыми силами. Его очертания и внешний вид представляли на удивление удачные возможности для стойких и бдительных защитников, полных решимости не отступать ни на шаг. Шестьдесят пять акров поместья были вытянуты в виде неправильного прямоугольника. Со всех четырёх сторон местность плавно вздымалась к той точке, где стоял кирпичный дом колониального стиля со своими одиннадцатью комнатами и размещались остальные строения. Одна из длинных сторон прямоугольника тянулась вдоль Дрейкс Корнер-роуд, а короткая граничила с Грейт-роуд, которая, миновав последние дома Принстона, уходила на северо-запад. Автомобилисты, покидающие университетский городок по Грейт-роуд, проезжали мимо поместья Кроуфорда, которое располагалось в нескольких милях слева от них.
Густые заросли хвойных деревьев и плотный подлесок почти полностью скрывали дом и окружающие его лужайки от взгляда с автотрассы и тот же самый лес обступал три стороны прямоугольника, оставляя рядом с домом открытый проём лишь с западной стороны. Здесь зелёное ухоженное пространство, размерами примерно в футбольное поле, плавно спускалось книзу, переходя в спутанные заросли тимофеевки, которые тянулись ярдов на сто пятьдесят, вплоть до границ владения. Они были отмечены выщербленными каменными столбами, которые поставил какой-то неизвестный земледелец ещё во времена Революции. Столбы были доверху заплетены жимолостью, плющем и ежевикой. Западнее стоял сравнительно новый дом бездетной пары мистера и миссис Пекинпа.
Фасад дома Кроуфорда — Бен Стил называл его усадьбой — был скрыт огромным дубом и посадками клёнов и гикори, которые венчали вершину холма. Непосредственно рядом с домом росли приземистые кизиловые деревья. Подъездную дорожку, которая по дуге, минуя нижний угол владений, тянулась до пересечения с Дрейкс Корнер и Грейт-роуд, обступали рощицы белоствольных берёз и редкие буки. Газон с задней стороны дома простирался ярдов на пятьдесят, уступая место густым зарослям на склонах холма. Сквозь лес бежала тропинка до родника, который журчал среди валунов и упавших веток, наконец сливаясь со Стони-брук на западной окраине Принстона.
Стил и его люди, прихватив с собой спальные мешки, разбили свой бивуак на полу в гостиной. Вахты они несли по очереди. Когда один человек стоял на страже перед домом, а другой — с задней стороны, Стил мог быть уверенным, что к дому никто не подойдёт незамеченным. Часовые вряд ли могли попасться кому-то на глаза, поскольку скрывались в густом кустарнике и за стволами деревьев. Заместитель командира Стил свято соблюдал непреложный воинский закон: главное — захватить господствующую высоту. Незащищённой она оставалась только с одной стороны — сверху.
Именно это простирающееся над домом воздушное пространство знойным воскресным утром привлекло внимание Лиз Кроуфорд. Может, ей бросился в глаза длинный инверсионный след реактивного лайнера, который, снижаясь, по широкой дуге прошёл над Фейрхиллом, целясь на аэропорт в Ньюарке, что лежал в тридцати пяти милях к северу. Высоко в мареве неба мелькнуло, как макрель в мутноватых тропических водах, блестящее тело «Боинга», который держал курс на восток в международный аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди. Но что бы там ни было, Лиз, шлёпая в сандалиях по комнате Холли, не могла отделаться от мыслей об этом измерении. Поскольку Вивика была в отпуске, она убрала постель и наводила в комнате порядок. Обычно по субботам и воскресеньям этим занималась Вивика, а в остальные дни работы по дому выпадали на долю Доры. И как бы Лиз ни нравились аккуратно убранные постели и ухоженные комнаты, сегодня она сожалела об обстоятельствах, которые вынудили её заниматься этими делами. Тем не менее, хорошо, что можно заняться хоть чем-то, дабы не маяться воскресным бездельем. Вивика может вернуться в начале следующей недели, точнее, через девять дней, начиная со вчерашнего… как далёк казался этот день, вечером которого чёрные люди вторглись в дом Лиз и взяли её в плен!
Холли и Скотта она оставила на кухне вместе с Пёрли Уиггинсом, который, несколько минут пробыв в библиотеке, выскочил из неё с предложением помыть посуду, оставшуюся после завтрака. Установив рядом с собой портативный телевизор, он стал разгребать посуду в раковине, но высокое сопрано, которым белая певица исполняла церковные песнопения, было явно не во вкусе Уиггинса, и он выключил приёмник.
Как ни странно, несмотря на страх неизвестности, с которым был сопряжён каждый шаг Лиз по дому, она совершенно не опасалась ни Марша, ни Уиггинса. Марш казался совершенно безобидным, постоянно дурачась с детьми и смеша их; Лиз пришла к выводу, что такой суматошный и болтливый человек, как Уиггинс, ни для кого не может представлять угрозы. У него единственного среди всех четырёх чёрных не было причёски в стиле «афро». Хотя объяснение тому было довольно простое. Волос у него на голове оставалось немного, этакий седоватый венчик, который придавал ему вид пожилого монаха с тонзурой. Когда Лиз вышла из кухни, Скотт как раз рассказывал Холли и Уиггинсу свой последний сон, полный нелепых фантастических картин, как по дому бродят стада розовых жирафов и грызут потолок. Каждый раз, как Скотт останавливался перевести дыхание, Холли с умным видом кивала и говорила: «Я знаю».
Убрав комнату Холли, Лиз посмотрела в заднее окно и увидела Чили Амброса. Тот, сложив на груди руки, стоял в тени под навесом гаража. Лиз обратила внимание, что за поясом у него по-прежнему торчит револьвер. В глаза ей бросилась белая простыня на кроватке Холли, и тут её осенила идея. Ну, конечно же. Совершенно верно. Как ей это раньше не пришло в голову? Она неторопливо перешла в большую спальню, окна которой располагались на фасаде дома и выглянула наружу. Харви Марш стоял за дубом, спиной к дому, и она видела только его левое плечо и руку.
Лиз бегло подумала о Тиме — он не вылезает из библиотеки и говорит, говорит, говорит, пока эти бандиты всё увереннее берут Фейрхилл в свои руки. Настало время действовать. Охваченная порывом решимости, Лиз кинулась к ящику с постельным бельём и выдернула из него простыню. Отодрав от неё кусок примерно в три квадратных фута, она сложила изуродованную простыню и положила её обратно. Пустив в ход зубы, она выгрызла по две маленьких дырки на каждой стороне полотнища. В хаосе бутылок, банок и флаконов на полу чулана она нашла моток бечёвки и, пропустив кусок её в одну из дырок, плотно привязала.
Дверь в конец коридора открывалась на лестницу, которая вела на чердак, отведённый под хранилище самых разных вещей. Добравшись до него, Лиз чуть не задохнулась от густой вязкой жары. В душном полусумраке она пробиралась среди древних сундуков, мятых портьер, пыльных картонных ящиков и наконец рядом с дымовой трубой нашла складную лестницу. Слегка подрагивая от решимости и страха, она раздвинула стремянку и, потянув за цепочку, сдвинула панель, ведущую на крышу. На неё повеяло свежим воздухом. Она забралась на верхнюю ступеньку лестницы и вылезла из проёма, видя перед собой полого уходящие вниз черепицы. По коньку крыши тянулась горизонтальная металлическая полоса, шириной не больше фута, которая соединяла между собой три каминные трубы дома и телевизионную антенну. По краю её шёл невысокий ободок.
Лиз замерла, разглядывая за лугом и каменными столбами дом Пекинпа, который с этой высоты был чётко виден во всех подробностях. Она пошире расставила ноги и, чувствуя лёгкое головокружение, стала размахивать куском простыни. Она понимала — шансов, что в этот час на неё обратят внимание, почти нет, потому что супруги Пекинпа любили поспать и по воскресеньям не поднимались раньше полудня. Тем не менее, она должна попытаться. Лиз несколько раз взмахнула в воздухе белым полотнищем. Ей пришло в голову, что её действия, если она не поостережётся, могут привлечь внимание Марша и Амброса. Кроме того, у неё стала основательно кружиться голова. Сочетание высоты и удушливой жары действовало на неё далеко не лучшим образом. Она опустилась на колени и поползла к каминной трубе, что была ближе всего к дому соседей. Если привязать к ней кусок простыни, то из-за изгиба крыши его можно будет увидеть только с западной стороны дома, да и то лишь, если наблюдатель будет стоять ярдах в тридцати-сорока от здания. В случае удачи белая тряпка будет висеть тут весь день и снизу её никто не заметит. А если её увидят Пекинпа, то в силу возникших у них подозрений они или сами подъедут или позвонят в полицию. Труба не особенно массивная, так что Лиз не составит труда обмотать её верёвкой и закрепить полотнище так, чтобы оно было обращено в западную сторону, к дому Пекинпа.
Дорожка кончалась с восточной стороны трубы и теперь, чтобы осуществить свой замысел, Лиз надо было упереться ногой в черепичный скат крыши. Но едва только она ступила на него, одна из черепиц поддалась и со скрежещущим звуком, словно провели ногтем по грифельной доске, скользнула по скату и полетела вниз. Звук, который, как Лиз показалось, длился до бесконечности, кончился звонким ударом черепицы о землю.
— Эй! Вы там! — донёсся окрик снизу, со стороны фасада. Посмотрев вниз, она увидела, что на неё смотрит Харви Марш. На этот раз на его круглом лице не было и тени юмора. У ствола дуба стояла винтовка.
Лиз поняла, что оказалась в дурацком положении. Она стояла под жарким утренним солнцем, придерживаясь одной рукой за край каминной трубы и держа в другой обвисшую тряпку, на которую возлагала столько надежд.
— Чем вы там, чёрт возьми, занимаетесь? — потребовал ответа Марш. — Берите свою тряпку и марш в дом — быстро!
Лиз замялась.
— Я боюсь возвращаться, — сказала она. Теперь она, в самом деле, со страхом думала, как ей ползком придётся проделать обратный путь.
— Вам бы лучше пошевеливаться! — заорал Марш. — А то я сам поднимусь и стащу вас вместе с вашим флагом.
Собравшись с силами, она неловко опустилась на четвереньки, в последний раз бросив на дом Пекинпа взгляд, полный надежды — но никого не увидела. Скомкав белую тряпку, Лиз поползла к проёму люка. В ладонь правой руки ей впилась заноза. Правда, кроме этой неприятности, её возвращению ничего не помешало, хотя она видела, с каким воинственным выражением Марш наблюдает за её продвижением.
Собираясь спускаться по лесенке, Лиз повернулась и теперь видела другую сторону, откуда на неё смотрел Чили Амброс. Он стоял на лужайке рядом с гаражом. Вскинув руку, он сжимал в ней револьвер, который успел выхватить из-за пояса. Он смотрел прямо на неё, и на лице его было мрачное грозовое выражение.
Поделиться книгой: