Помоги проекту - поделись книгой:
Берия побледнел, снял пенсне и, не раздумывая, ответил, — извините товарищ Сталин, немного опоздал, с «шарашкой» одной разбирался.
— Вот как, ухмыльнулся Сталин, — так с Парашкой или с Машкой Лаврентий?
После чего Сталин медленно обвел тяжелым взглядом военноначальников. Те сидели, молча, не поддались на шутку Сталина.
Абакумов, сидящий ближе к выходу, еще больше вжался в стул, дабы не выглядеть таким большим перед Сталиным. Он его панически боялся. Особенно когда тот долго и мрачно смотрел на него.
Берия стоял вытянувшись перед Сталиным и не отводил от него взгляда, руки же от волнения не находили места. Надо было отвечать. Пауза затягивалась. — В Лефортово ездил товарищ Сталин, — наконец прозвучал его ответ. Он решил не отступать от принятой версии и идти до конца, — с конструкторами разбирался. Доложу позже.
— Хорошо, Лаврентий, присаживайся, — Сталин был по-прежнему, чернее тучи. — В ногах правды нэт. Не сюда Лаврентий. Рядом с Абакумовым. Ви сегодня ответ будете держать.
«За что попал в немилость к товарищу Сталину? Что же случилось? Ну, Абакумыч, ты меня еще плохо знаешь. Полез к Сталину, а мне не доложил». — Берия полоснул того недобрыми, злыми глазами и сел за стол. Голова раскалывалась от непонятной ситуации.
Сталин тем временем взял трубку набил ее табаком, медленно раскурил, поднялся, прошелся к окну и, находясь в тяжелом раздумье, сделал несколько затяжек. Легкий сизоватый дымок Герцеговины флор обволакивал его чуть согбенную невысокую фигуру, одетую в серо-зеленый френч. В кабинете воцарилась небывалая тишина, только тихие шаркающие шаги думающего вождя. За тем Сталин обвел немигающим тяжелым взглядом сидящих военных, как бы присматриваясь к ним, как школярам, с кого бы начать первым опрос. Взгляд остановился на середине стола. — Товарищ Василевский.
— Я товарищ Сталин, — начальник генерального штаба молодцевато вскочил из-за стола.
— Ви составляли докладную записку о провале первой стадии операции «Багратион».
— Да товарищ Сталин. Составлял генштаб.
— Ви и разрабатывали операцию и до командующих фронтов доводили?
— Так точно товарищ Сталин. Директива Ставки Верховного главнокомандования передана в войска 31 мая. После того как план операции «Багратион» детально был утвержден на совещании у вас 22–23 мая этого года.
— Ви хорошо подготовили план операции? Достаточно сил у нас для наступления по всем фронтам?
— По замыслу операции создан перевес в живой силе в два с половиной раза. В танках и самоходной артиллерии почти в семь раз, в авиации в четыре раза.
— Так почему еще не взят Витебск? — Сталин сверлил черными глазами маршала. — Ви куратор 1- го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов. Ви что, слабее Рейнгарда и Гольвицера? А что скажет товарищ Жуков? — Сталин не дал говорить Василевскому и перевел свой мрачный, колючий взгляд на Героя Советского Союза. — Река Друть вам не по зубам товарищ маршал? Армии Романенко и Горбатова обосрались?
У Жукова заиграли желваки, он решительно поднялся, вплотную придвинулся к столу, подав тело вперед. — Два дня товарищ Сталин и 9 армия генерала Йордана будет окружена под Бобруйском.
— Насколько дней ви опоздали с окружением Йордана товарищ Жуков?
— На пять дней товарищ Верховный главнокомандующий.
— А ви знаете, что Модель уже перебросил 5 танковую дивизию из Северной Украины? У него несколько батальонов «Тигров» и «Пантер».
— У нас достаточно сил чтобы разбить, их товарищ Сталин, — медленно, делая ударение на каждом слове, проговорил Жуков, — и мы их непременно разобьем.
— А Рокоссовский, где этот гений двойных ударов? — Сталин зловеще посмотрел на дверь. — Позови его сюда товарищ Абакумов.
— Слушаюсь товарищ Сталин. — Абакумов выскочил, чуть не сшиб дверь могучим плечом. Через несколько секунд перед Сталиным стояли два генерала ростом один в один. Косая сажень в плечах. Ждали, что скажет хозяин главного кабинета страны.
Сталин махнул чуть рукой, дав понять Абакумову сесть.
— Константин Константинович, — Сталин, не меняясь в лице тихим тоном, леденящим сердце, с прищуром в глазах, обратился к Рокоссовскому, — так что главнее, один удар или два? Рокоссовский догадывался о причинах вызова в Ставку. Наступление под Рогачевым и Паричами не имело должного развития, шло отставание от утвержденного плана. Упор делался на то, что немцы не разгадают их замысла двинуть танки через болота, будут ждать на сухих, танкопроходимых местах. Но в нарушение своих доктрин немцы устроили плотную засаду 1-му гвардейскому корпусу Панова. Были огромные потери.
— Товарищ Сталин, — Рокоссовский выждал паузу, — намеченные и разработанные два главных удара было правильным решением Военного совета фронта. Я не отступлю от своих слов.
— Так, где ваши хваленые победы товарищ Рокоссовский? За две недели ви продвинулись на 50-70- километров. Потопили сотни машин. Это что игра в кошки мышки?
— Отставание от плана есть товарищ Сталин. Но перелом наметился. Наши танки с юга ворвутся в Минск 12 июля.
— Я спрашиваю, почему ви сорвали план? Где ваши хваленые наступления? — Не дав Рокоссовскому отвечать, посадив его, Сталин редкими шагами прошелся до своего рабочего места и вновь обвел всех военных продолжительным немигающим взглядом. Словно черная грозовая туча накрыла всех, готовая, разразится бурей. — В чем причины неудач? Я спрашиваю вас?
Сталин потухшей трубкой вновь указал на начальника Генерального штаба. — Ви, товарищ Василевский, как думаете? Не торопитесь с ответом.
Василевский поднялся, кашлянул, посмотрел на маршала Жукова, как бы ища поддержки, затем выпрямился и стал говорить, глядя на Сталина. — По докладам из фронтов, особенно это касается 1-го Белорусского фронта, на момент начала операции «Багратион» немцам удалось вывести пехоту в укрытия, а артиллерийские расчеты и гаубичные батареи на запасные позиции. Бомбовые и штурмовые удары авиации не принесли должного результата. На основных танко-ударных направлениях немцами были созданы артиллерийские ловушки. В этих целях использовались введенные подкрепления, а также пристреленные танковые позиции. Да же засада была устроена там, где по нашему мнению не должно ее быть: в болотонепроходимых местах, куда через проложенные гати командарм Батов послал 1-ый танковый корпус Панова. Бронетанковые части понесли большие потери. Складывается мнение, что враг тщательно подготовился и ожидал наступление.
— Так ви хотите сказать, что в генштабе появился крыс? — Сталин вытаращил глаза от удивления.
В Кремлевском кабинете повисло гробовое молчание. Военные старались не смотреть на Сталина. Берия, как главный опричник Сталина, вскочил из-за стола и всем своим видом показывал, что готов немедленно действовать по четко отработанной схеме. Он ждал команду вождя, «Лаврентий, разберись!»
Но Сталин молчал, лишь ухмыльнулся, видя, как преданно вскочил Лаврентий. Он понимал, что дай волю, Берия и Абакумову, те наломают дров. А кого он поставит на место маршалов. Нет Жуков, Василевский, Рокоссовский военные таланты, их никем не заменишь. Идет война. Враг силен. Надо выждать время. Сталин посмотрел пристально на Берия и покачал головой. Мол, садись, дойдет очередь и до тебя.
— Этого не может быть, — голос маршала Василевского задрожал, разрывая воцарившую тишину, — план товарищ Сталин разрабатывался при строжайшей секретности. Я отвечаю за своих людей.
— Доверять, товарищ Василевский, в полной мере никому нельзя, даже себе. Враг везде, он всюду, он внутри нас! Абакумов, — Сталин чуть повысил голос и приподнял руку.
У маршала Василевского моментально потух взгляд, он медленно опустился на стул, не чувствуя под ногами землю.
— Абакумов, — Сталин жег глазами начальника главного управления контрразведки Смерш.
— Слушаюсь, товарищ Сталин, — вскочил генерал-лейтенант.
— Твой виход из-за печки… Доложи, что ты там нашел.
— В ходе ликвидации вражеской разведгруппы, товарищ Сталин, — начал докладывать Абакумов, в голосе чувствовалось волнение, — позывной немцев «Ариец», нашими сотрудниками перехвачены радиограммы, а позже документы врага. Их нашли в подбитой Пантере 17 мая. Нам удалось подобрать шифры и прочесть донесения. В них указывалась дата начала операции «Багратион» 23–24 июня. Кроме того, указывались основные направления главных ударов 1-го Белорусского фронта. Основные удары по 9 армии Йордана: первый — из Рогачева на Бобруйск, второй — из поселка Озаричи на Слуцк. Удары наносятся одновременно.
Рокоссовский слушал доклад Абакумова и ушам своим не верил. Он не мог понять, как такое могло произойти? Как враг мог догадаться о двух ударах, которые на момент передачи шифровки никто вообще не знал и не мог знать. Он их только вынашивал в своей голове. Это ложь. Это провокация Абакумова.
— Товарищ Сталин, — Рокоссовский резко поднялся со своего места, когда Абакумов закончил говорить, — Я в здравом уме и памяти и отвечаю за свои слова и действия. Это ложь, это провокация, — и повернувшись в сторону Абакумова, недоуменно посмотрел на него. — Не мог враг знать то, что еще на свет не появилось.
— Что ви хотите этим сказать товарищ Рокоссовский?
— Разрешите товарищ Сталин задать несколько вопросов генералу Абакумову?
— Задавайте товарищ Рокоссовский, — Сталин внимательно смотрел на генералов. Он любил их сталкивать и наблюдать за ними.
— Скажите Виктор Семенович, — корректно обратился командующий фронтом к начальнику главного управления контрразведки Смерш, — когда вы сумели дешифровать вражеское донесение.
— Два дня назад, Константин Константинович.
— А когда они были перехвачены вашими сотрудниками?
— Всего было передано три донесения «Арийцом» с 12 по 14 мая. В первых двух были указаны сроки и направления наступления. Да вот копия у меня есть. — Абакумов достал из папки лист с перепечатанным текстом вражеского донесения и прочитал касающуюся часть. «Дата наступления русских - 23-24 июня. Основные удары наносятся: первый — из Рогачева на Бобруйск, Осиповичи силами 3-ей и 48 армиями, второй — из района нижнее течение Березины, Озаричи на Слуцк силами 65-ой и 28 — ой армиями 1-го Белорусского фронта. Удары наносятся одновременно». Возьмите, прочтите сами. Рокоссовский стоял бледный, но не терял самообладания. Он внимательно прочел текст немецкой шифровки и положил лист на стол. Затем повернулся лицом к Сталину и сказал.
— Это невероятно товарищ Сталин. Текст немецкой шифровки опережает время реальных событий. Я сам принял решение о двух ударах позже, чем говорится в ней. Либо это подлог, либо мистика, какая.
— Товарищ Абакумов, — Сталин пристально, всматривался в лицо генерала, стараясь понять по его мимике и реакции сущность и правдивость его слов. — У вас проверенные люди, им можно доверять? Нет ли ошибки в вашем переводе? На слове ошибки Сталин сделал нажим.
— Товарищ Сталин, — Абакумов стоял навытяжку, — работа проделана колоссальная. Ключ был раскрыт, при помощи полученных документов, найденных в портфеле «Арийца». Ошибки не было. Текст расшифрован правильно.
Сталин вновь вышел из-за стола, медленно прошелся по кабинету, еще больше ссутулившись под тяжестью навалившейся проблемы, посмотрел в окно, вернулся на свое рабочее место и осуждающе исподлобья посмотрел вначале на маршалов, затем на генералов. Те молчали и старались не смотреть на вождя. Что думал Сталин в эту минуту трудно сказать. Он стоял, чуть опершись на правую руку, она нервно подрагивала. Левая, как известно, у него была сухая и плохо сгибалась в локте.
— Засранцы! — с горечью, в сердцах бросил он в лицо приближенным военным, — ничего доверить нельзя. — Затем подумал, выпрямился и добавил, — мы марксисты-ленинцы в разную чертовщину и поповщину не верим. Лаврентий, — голос его окреп, рука не дрожала, — разберись с этим «арийцем», но Рокоссовского не тронь.
ГЛАВА 5
Какой мальчишка не любит поезд, с красивыми зелеными вагонами, с мощным паровозом впереди, стоящим на парах, с приветливыми проводниками.
Огромный паровой котел с дымящейся трубой и огнедышащей топкой, стальные, почти в рост человека ведущие колеса, выкрашенные в красный цвет, с невероятным шумом и шипом, делающие первый проворот могучим кривошипно-шатунным механизмом — все это вызывает неподдельный интерес и восхищение у каждого мальчишки. Выпуская пар, паровоз, словно гигантский бык, по команде машиниста трогается в путь.
На это творение рук человеческих можно смотреть часами.
Степан Криволапов, переодетый в новенькую форму танковых войск с отложенным воротником, обшитым розовым кантом по краям и широкими лацканами на укороченной курточке, в погонах унтер-фельдвебеля, с железным крестом третьей степени на груди, стоял на перроне железнодорожного вокзала и любовался паровозом. Рядом с ним величаво расположился большой чемодан майора Ольбрихта, оббитый по краям железными уголками. Тут же стоял и его, Степана, туго набитый вещевой ранец.
С детских лет, когда Степана увозили в Самару в детдом, через маленькое окошко вагона телятника, он был поднят на руки выше к воздуху, он увидел впервые в жизни паровоз и полюбил его навсегда. Он на всю жизнь запомнил ту летнюю картинку, отпечатавшуюся в памяти словно фотография. Толпу людей, спешащую попасть в простой вагон и занять лучшие места. Крик, давку, строгого кондуктора в форме. Чуть поодаль, красивый, зеленый вагон. Важного генерала с саблей, при орденах и в буденовке. Плачущую женщину с девочкой на руках. Их момент прощания. Духовой оркестр. Цветы. Солнце. Шипение паровоза, удаляющиеся вагоны. Все это предстало перед его взором как будто наяву. Он помнит, тогда его охватила до слез, мальчишечья зависть и грусть, к тем, кто уехал в красивом поезде.
Его поставили на пол, и чтобы не ревел, он был самый маленький из всех новых детдомовцев, сунули в руки большой пупырчатый огурец и кусок ржаного хлеба. Это было давным-давно, кажется, ему шел тогда шестой год. Конечно, он видел позже поезда, особенно, когда призвали в Красную Армию, когда началась война, но просто, спокойно смотреть и любоваться мощью паровоза и всего поезда, ему не приходилась, ни разу.
Это был первый случай, когда он находился вблизи паровоза. Он бы рад такому случаю. Он искренне был рад, что скоро поедет в мягком пассажирском вагоне в Берлин. Он отчаянно ждал этого момента.
Паровоз уже был подцеплен к пассажирско-санитарному составу, и проходил последнюю проверку перед отходом. Суровый машинист в черной одежде выглянул через окно и дал предупредительный свисток, выпустил пар. Мастеровые с длинными молоточками под присмотром жандарма обстучали буксы. Санитары заносили в вагоны последних раненых. Редкие отпускники, среди них не только офицеры, но и солдаты, и сержанты Вермахта, стоя на перроне, докуривали дешевые сигареты. Прошло охранное отделение поезда к полуплатформе, прицепленной за паровозом, где уже находился пулеметный расчет.
Криволапов стоял возле паровоза, смотрел на него и улыбался. Улыбался этому великану, улыбался весеннему солнцу, улыбался потому, что был молод и здоров, потому что получил воинское звание младший сержант и был награжден высокой наградой. На какое-то время, глядя на паровоз, он задумался о своей жизни, о своей нелегкой сиротской судьбе. «Вот оно как бывает, «кому лютый враг, а кому и мать родная». Разве так бы у него жизнь сложилась, если бы родителей не расстреляли? Если бы не прискакали на тачанках, сволочи красные…? Из рассказа тетки знает, что окружили их Осиновку, что в Курдюковской волости на Тамбовщине жидобольшевики и потребовали выдать селянам восставших крестьян. Те, ни в какую, нет, мол, у нас бандитов в селе. Тогда отобрали 60 человек заложников, в том числе и его родителей, а он у матери на руках к груди припал, и выставили охрану. Два часа политкомиссары дали время на раздумье и предупредили, не выдадут бандитов, расстреляют первую партию заложников. Никто в это не хотел верить. Как можно было без вины виноватыми сделать. Прошло время, вывели 21 человек, зачитали постановление и расстреляли… — У Степана навернулась слеза от воспоминаний, — ничего ведь не чурались гады, хотели и его малютку положить у стенки сарая. Тетка в ногах валялась, еле упросила оставить живым».
— Унтер-фельдвебель! — вдруг кто-то резко позвал Криволапова. Но, Степан так задумался, что не обратил внимание на окрик. — Унтер-фельдвебель, кто-то второй раз окликнул его и постучал по плечу. Он обернулся и обомлел, рядом, напротив, стоял патрульный наряд жандармерии. Степан вытянулся во «фрунт».
— Хватит глазеть на паровоз, как белая ворона, сержант, — с усмешкой произнес начальник патруля. — Иди, занимай свое место, счастливчик. Через 20 минут отправление.
— Что? Что вы сказали? — промямлил на немецком языке Криволапов, не понимая дословно офицера и оглядываясь по сторонам, где может быть майор Ольбрихт.
— Что вы крутитесь унтер-фельдвебель, словно в штаны наложили. Предъявите ваши документы, — потребовал лейтенант, обратив внимание, что тот говорит с непонятным акцентом. Патрульные солдаты с сытыми, обветренными лицами тоже насторожились, и направили автоматы на испуганного танкиста.
Криволапов, волей судьбы прибившийся к Францу Ольбрихту и став сержантом, одев, форму врага, без него чувствовал себя совсем одиноким и терялся, когда к нему обращались немцы, особенно при выполнении служебных обязанностей. Он их, практически не понимал и, готов был, либо бежать от страха, либо разрядить в них всю автоматную обойму, чтобы подавить этот страх. Вот и сейчас он, подав свои документы офицеру, зная их безупречную натуральность, скользнул рукой к кобуре, где имел свое законное место Вальтер 34, -подарок его благодетеля. — Где же все-таки майор Ольбрихт? Стоял ведь на перроне у вокзала, прощался с адъютантом Ремеком, — сверлила одна единственная мысль в голове Степана.
— Следуйте за мной унтер-фельдвебель, для выяснения обстоятельств, — начальник патруля указал рукой в сторону полицейского участка.
— Nein! Nein! — возразил Криволапов. — Никуда я не пойду, господин лейтнант. Хоть убейте, не пойду, — заголосил Степан. — Я денщик майора Ольбрихта и охраняю его «коффер».
— Вы русский! — панически вскрикнул офицер, — «партизанен»- и схватился за пистолет. — Арестовать его.
— Гер майор! Майор Ольбрихт! Помогите! Караул! Убивают! — заорал еще громче Криволапов, сопротивляясь патрульным солдатам, которые выкрутили ему руки и повалили лицом на отпускной чемодан «Большая Германия».
Вокруг патруля стали собираться редкие зеваки из среды отпускников солдат и сержантов. Не зная причины потасовки отдельные из них, а это были, конечно, танкисты, встали на защиту Криволапова.
— Смотри, Ганс, завалили нашего танкиста тыловые крысы.
— Да, вижу Отто, ты посмотри на них, на их морды. Сало, яйко, млеко — пройдут по домам, вот тебе и пасхальный подарок, а вечером кино, шнапс и проститутки. В окопы их, вшей кормить. Зажрались мерзавцы.
— Эй, колбасники, — бросил безбоязненно длинноногий Ганс, — отпустите танкиста. Три на одного — не честно.
— Господин лейтнант, — поддержал друга Отто, — отпустите танкиста, кавалера железного креста.
— Разойдись по вагонам! — спокойно, но строго, осадил говорливых отпускников начальник патруля, — и, не обращая внимания на ропот толпы, добавил, — сдам вас начальнику жандармерии, и Рейх не досчитается двух младенцев, вами зачатых в отпуске.
— Отставить, лейтнант! — раздался вдруг издали грозный окрик Ольбрихта, который прихрамывая, опираясь на трость, спешил к Криволапову. — Вы что себе позволяете офицер! Что вы здесь устроили самосуд, — налетел как коршун Франц, на начальника патруля подойдя ближе. Толпа тут же расступилась, пропуская грозного майора. — Это мой денщик, он охраняет мои вещи, мой чемодан.
— Господин майор, но он русский? — удивленно возразил лейтенант и дал отмашку патрульным солдатам отпустить Криволапова.
— Да хоть черный нигер лейтнант! Какое вам собачье дело. Вы проверили его документы?
— Да проверил.
— Все в них в порядке?
— Так точно!
— Вы видите, что перед вами стоит герой Вермахта, фронтовик, награжденный железным крестом, танкист. Вместо того чтобы помочь ему донести вещи и посадить в вагон вы устроили здесь гвалт. Вы плохо выполняете свои обязанности лейтнант, — Франц был возмущен таким отношением к своему подчиненному, ставшему другом. — Это возмутительно лейтнант.
Молодой офицер, начальник патруля опешил от резких наскоков Ольбрихта, но он был при исполнении обязанностей и не сдавался. — А, вы господин майор, предъявите свои документы. Кто вы такой!
— Что! Что вы сказали лейтнант? Я вас посажу сейчас в карцер за незнание обязанностей устава Риберта. Как нужно обращаться к офицеру, старшему вас по званию.
— Начальник патруля лейтнант Бремер, — тут же приложил лейтнант руку к фуражке. Разрешите обратиться гер майор.
— Не разрешаю, лейтнант. Продолжайте выполнять свои обязанности в другом месте. Кругом! Я сказал кругом!
Патрульная команда, недоумевая, но, не высказывая слов пререканий, не оспаривая приказ майора, развернулась и пошла вдоль вагонов в конец поезда.
Майор Ольбрихт сопроводил патрульный наряд хмурым, продолжительным взглядом. — Вы чего стоите? — обратил он свое внимание на отдельных зевак, которые, докуривая сигареты, обсуждали инцидент патруля с фронтовиком майором и не уходили. — Разойдись по вагонам, как сказал начальник патруля. Отправление через пятнадцать минут. Шагом марш! — Солдаты и сержанты послушно и безропотно выполнили его приказ.
Франц всем корпусом надвинулся на Криволапова. Тот стоял помятый, растерянный, злой и теребил в руках свалившуюся во время потасовки пилотку танкиста. — Учи немецкий язык Криволапов, если хочешь уцелеть. Иначе пропадешь в Берлине, — выдавил зло из себя Ольбрихт. — Я не всегда смогу оказаться рядом и придти к тебе на помощь. Хотя тыловой патруль обнаглел. Все документы ведь были в порядке.
— Спасибо господин майор, — извинился Степан, шмыгнув носом. — Я думал…
— Думал, думал, — перебил его Франц и улыбнулся, — Как говорит ваша пословица «Индюк думал да в щи попал».
— Не так господин майор, — уже повеселел и Криволапов, — в суп попал.
— Какая разница Степан. Не поспей я вовремя, ты точно бы в суп попал на обед полевой жандармерии. Ну, хорошо, что хорошо кончается. Бери чемодан, Франц стукнул по нему тростью и идем в седьмой купейный вагон. А с патрулем надо вот так разговаривать, как я унтер-фельдвебель.
— Слушаюсь, господин майор. — Степан одел пилотку, пригнул ухарски его верхний край, накинул за плечи увесистый ранец с личными вещами, ухватился за кожаную ручку чемодана и, пыхтя, поторопился за прихрамывающим Ольбрихтом…
Поделиться книгой: