Помоги проекту - поделись книгой:
Еще одним очень важным обстоятельством, усугублявшим успех пропаганды к началу революции, было то, что война длилась уже третий год. Команды устали не столько физически, сколько нравственно. Им становились невмоготу суровый режим военного времени и связанное с ним ограничение свободы. За все время войны большинство линейных кораблей так и не видело неприятеля и стояло на якоре в Гельсингфорсе, Ревеле или шхерах. Команда отъедалась, отсыпалась и томилась однообразием.
Благодаря войне многие из матросов, только что отбывшие пятилетнюю воинскую повинность, были снова призваны на действительную службу. Призывы 1909–1912 годов вместо пяти тянули уже лямку по шести, семи и даже восьми лет.
Если бы еще в русском народе была сильна идея патриотизма, как в Германии или Англии, тогда можно было бы заставить его терпеть. Но любовь к Родине как целому в нем почти отсутствовала. «Какие мы – русские, – говорили мужики, – мы – вячкие, до нас немец не дойдет; чего мы будем воевать – пущай воюют те, до кого он дошел…» Подобные рассуждения всех этих «вячких», «калуцких» и «скопских» философов ярко характеризуют взгляд русского народа на войну и понимание им своего долга. Идея союза народов, их взаимоотношения и политические задачи России были для него мертвым звуком. С такой психологией он не мог воевать идейно, а шел только «из-под палки», куда прикажет начальство. К его распоряжениям он относился покорно и апатично, ибо был убежден, что так надо; начальство, мол, лучше знает, что делать, – на то оно и начальство. Но он был недоволен нарушенным покоем, разлукой с семьей, трудностями и опасностями войны. Поэтому каждая мысль, каждое слово, говорившее о бесцельности и необходимости окончить войну, были ему приятны.
Кроме матросов общего типа, по своей натуре простых и хороших, на каждом корабле был еще, хотя и небольшой, уголовно-преступный элемент. Как ни старались от него избавиться, но на кораблях, в особенности больших, всегда можно было найти 10–15 человек, способных на все. Революции ничего не стоило привлечь их на свою сторону, посулив деньги, право грабежа и полную безнаказанность.
Из приведенной характеристики матросов и условий их жизни на флоте явствует, почему они так легко поддавались любой пропаганде; в особенности – во время затяжной войны. Так обстояло дело не только на русском, но и на других флотах, и это отлично учитывали тайные руководители всех революций. Первое внимание обыкновенно обращалось на флот. Достаточно взять хотя бы французскую революцию. Вот что говорит в своих очерках Оскар Гавар:
«Ни одна страна в мире не обладала таким составом морских офицеров, как Франция. Это были представители лучших французских фамилий, потомки целых поколений моряков, преданных своему делу, несравненных по подготовке, возлюбивших Родину и ее славу превыше всего. С 1676 по 1782 год французский флот имел 21 морское сражение, из которых было проиграно только три.
Как только началась революция, главный ее удар был направлен именно на флот. В Тулоне разлагающая работа пошла быстро, но в Бресте, где флот состоял из бретонцев, связанных с офицерством старыми узами, коим командовал любимый матросами граф д’Эктор, – дело шло несколько тише, хотя столь же успешно.
Через девять лет после взятия Бастилии от великолепного творения Людовика XVI остались одни обломки. К 1798 году наши корабли частью погибли, частью – попали в руки неприятеля; офицеры казнены или изгнаны; экипажи инертны или взяты в плен; арсеналы опустошены; рейды запущены, а порты пустынны».
В начале германской революции 1918 года можно видеть ту же картину: прежде всего восстание происходит на флоте, который оказывается гораздо более развращенным, чем армия. Из всех кораблей только крейсера «Регенсбург» и «Дрезден» остались верны своему императору и ушли из Киля, от красного флота, в Свинемюнде.
Итак, русский флот не явился исключением. Медленно, но систематично внутренние враги России готовили в лице матросов оружие будущего всероссийского бунта. Как протекала их работа, каковы были приемы агитации на флоте, достаточно выпукло свидетельствует о том речь эмигранта Лебедева, приведенная в труде Ф.В. Винберга «Крестный путь».
«Мне довелось, – говорит автор, – от очевидца слышать рассказ об одном митинге, состоявшемся в апреле 1917 года в Петрограде, в Александринском театре. На этом митинге выступало с речами несколько видных “деятелей” из партии социалистов-революционеров, которые собрали публику для ее просвещения в новом духе вновь образовавшегося (?) социалистического государства, именовавшегося “Российской республикой”».
Публика слушала разинув рот и бурно приветствовала каждого оратора. Состояла она главным образом из рабочих, солдат, матросов и «их дам», но также были тут же и любопытствовавшие офицеры[40] и всякий «интеллигентский» люд. Между другими ораторами говорил «лейтенант французской службы», как он сам отрекомендовался, Лебедев, бывший эмигрант, поспешивший вернуться в Россию после переворота.
Этот господин имел очень большие связи в высшей эмигрантской «аристократии», ибо был женат на дочери Кропоткина. В ту же весну 1917 года он был назначен товарищем морского министра, что для лейтенанта, да еще иностранной службы, представляло недурную карьеру: вероятно, помогали не одни заслуги «партийного работника», но и «высокая» протекция. Лебедев с большим апломбом рассказывал, каким путем его партия достигла того, что в громадном своем большинстве матросы русского флота оказались верными слугами революции. Нигде пропаганда не имела таких крупных успехов, как именно среди них, и все сделано было не в самой России, но за границей, трудами эмигрантов.
По словам Лебедева, его партия, вполне понимая значение вооруженной силы в стране и стремясь ее подчинить своему влиянию, прежде всего избрала флот как поприще для своей пропаганды, ибо матросы во время заграничных плаваний и стоянок в различных портах были гораздо доступнее агитаторам для «обработки», чем нижние чины армии.
К тому же среди матросов было много людей, особенно восприимчивых для революционной пропаганды: на флот по набору попадало много рабочих, преимущественно из уроженцев приволжских губерний, матросов коммерческих судов, разных техников с фабрик и заводов – одним словом, все народ бывалый и прожженный.
Результаты работы оказались блестящими: флот удалось революционизировать настолько удачно, что в нужный момент он весь встал на поддержку революции.
Пропаганда на Балтийском флоте в России была почти невозможна, когда во главе его стоял Эссен. Громадная популярность и обаяние имени адмирала Эссена, умевшего сосредоточить в своих руках и неукоснительно строгую дисциплину, и порядок службы, и доверие и уважение подчиненных, в том числе и матросов, препятствовали развратительным попыткам оголтелых изуверов. Кроме того, – и это обстоятельство являлось как бы последствием первого, – для «героев подполья» пропаганда представляла слишком много личной опасности, чтобы стоило, из-за малого результата, которого можно было достигнуть в неблагоприятных условиях, рисковать своими агентами.
Этот риск тем более был бы неблагоразумен, так как у социал-революционеров имелся другой путь, совершенно безопасный и гораздо более действенный, а именно – деятельность за границей, где русская, или, вернее, еврейская, эмиграция была очень многочисленна и где в распоряжении заправил имелось сколько угодно ловких и исполнительных агентов.
Как известно, целый ряд наших судов ежегодно отправлялся в заграничное плавание. Когда и какие суда отправлялись, – эмигранты узнавали своевременно и прекрасно знали маршрут каждой русской эскадры, благодаря своей, отлично поставленной, разведке.
По приходе русской эскадры в какой-нибудь иностранный порт там ее уже поджидали заранее высланные «партийные работники».
Когда матросов отпускали «на берег», эти «партийные работники» как бы случайно на улице сталкивались с ними и вступали в разговор. Начиналось с того, что высказывалась радость встрече с земляком за границей, и мало-помалу разговор принимал дружеский, задушевный характер.
Затем новые знакомцы любезно приглашали матросов зайти в ресторан выпить и закусить. Таким образом, знакомство закреплялось, и в течение короткого времени удавалось заложить в головы матросов нужные мысли, причем обрабатывание этих голов в революционном духе делалось постепенно, с осторожной последовательностью. Первые знакомцы закладывали только «фундамент»: развитие мыслей, внушенных ими, зависело уже от ловкости других «партийных работников», которые поджидали в следующем порту, где предстояла стоянка корабля, попавшего в обработку злейших врагов России.
Иногда стоянки бывали длительные, и тогда сразу в одном пункте достигались уже гораздо большие результаты: завязывались, таким образом, не только мимолетные знакомства, но и тесная дружба и единение, так что, покидая очередную стоянку, судно увозило много готовых, распропагандированных эсерами матросов, считавшихся между тем матросами его величества, защитниками царя и Родины.
Так эсеры получали кадры «сознательных» матросов: термин еще более пошлый, чем – «партийный работник», как режет ухо каким-то неприятным звуком это глупое слово – «сознательный».
«Сознательные» матросы по возвращении в Россию привлекали на сторону будущих разрушителей Русского государства все больше и больше приверженцев как на самом флоте, так и вообще в населении, среди своих родных, друзей и знакомых.
Как рассказывал Лебедев, особенно «кипучей» была деятельность его и его единомышленников в период 1909–1913 годов. Как самохвально и иронически выразился он: «Все эти “Цесаревичи”, “Славы”, “Олеги”, “Богатыри”, “Авроры” и “Дианы” возвращались из заграничного плавания, имея на себе громадные грузы нелегальной литературы, которую матросы сноровисто проносили на корабль…» Можно себе представить, сколько вреда приносил в России такой груз!
Далее продолжал Лебедев:
«Во флоте нам нужно было только нажать кнопку, чтобы там, где бы мы ни захотели, поднялось восстание.
Так было в 1905 году с “Потемкиным”, “Очаковым”; в 1906-м со “Свеаборгом” и “Памятью Азова”; в 1907-м – во Владивостоке, с миноносцем “Скорый”. Так было организовано и неудавшееся восстание в Черном море в 1912 году.
Раз мы решали, что пора где-нибудь поднять флот, то наши руководители оказывались тут как тут, и часто матросы узнавали в них тех знакомцев, с которыми встречались за границей.
Во время войны наша связь с матросами порвана не была, хотя, конечно, когда флот находился в море, возможности сношений с ним не было. Но зато в Балтийском море 1-я бригада линейных кораблей (“Петропавловск”, “Гангут”, “Полтава” и “Севастополь”) и часть 2-й бригады (“Андрей Первозванный” и “Император Павел I”), не принимавшие участия в боях, стояли в Гельсингфорсе и были под непосредственным нашим влиянием. Именно тут мы делали последние приготовления тех борцов за свободу, которые по справедливости могут быть названы красой и гордостью революции».
Так закончил свою речь пресловутый «лейтенант» Лебедев.
Если читатель припомнит, что в то время, когда происходил митинг, именно эти «борцы за свободу» уже убили в Кронштадте героя Вирена, в Гельсингфорсе Непенина и зверски замучили многих из своих офицеров, то согласится, что господин Лебедев, назвав этих мерзавцев «красой и гордостью революции», как себе самому, так и революции дал достаточно яркую характеристику…
Очевидно, в самой природе флота, вне зависимости от национальности, заложены данные к восприимчивости команд к революционной пропаганде. Условия жизни и сама морская стихия способствуют выработке и накоплению человеческой энергии, порождают запросы и искания. Оставаясь не вполне использованным и удовлетворенным, все это является горючим материалом для тайных пагубных влияний.
Вот почему иногда и хорошие матросы попадались в хитро расставленные вокруг сети пропаганды. Сперва они шли, как бабочки на огонь, а потом – уже катились по наклонной плоскости. Для развращения их в ход пускались все средства и способы. В этой области работали не только простые, рядовые агитаторы, но и будущие «светила» революции. По собственному признанию Керенского, подолгу находясь на лечении в санатории Гранкулла под Гельсингфорсом, он тоже имел полный контакт с флотом.
Вот как велась пропаганда, вот откуда у матросов взялась вражда к офицерам.
И несдобровать бы большинству из них во время переворота, если бы на флоте не было такого хорошего отношения к командам, не царил бы такой образцовый порядок!
Только поэтому и не оправдались надежды главарей революции, рассчитывавших, что при перевороте автоматически возникнет резня царских офицеров.
Первые же шаги революции доказали, как она понималась в широких массах населения. Все, от вождей переворота до рабочего или крестьянина, торопились удовлетворить лишь свои материальные интересы; показная сторона революционных знамен была уже забыта. Минимум труда и максимум оплаты – вот главные лозунги того периода.
Особенно резко жажда денег сказалась на флоте. Команды сейчас же принялись делить экономические суммы, скопленные от кормления и служившие для улучшения пищи. Если же, паче чаяния, на корабле таких сумм не оказывалось, то командиру и ревизору предъявлялось обвинение и без всяких данных их долгое время держали в тюрьме. Одновременно производилась проверка отчетностей и за предыдущие годы, но все старания найти какое-нибудь злоупотребление и тут ни к чему не приводили.
На некоторых кораблях были суммы, подаренные заводами, где их строили или ремонтировали. Они обыкновенно предназначались на приобретение для команд граммофонов, музыкальных инструментов, кинематографа, лыж, коньков и так далее. Чем больше был корабль, тем эти суммы достигали больших размеров. Команды сейчас же ухватились и за них. Происходил сложный и длительный дележ, сопровождаемый целым рядом нескончаемых споров, брани и даже драк. С кораблей, где подобных денег не было, немедленно посланы были на соответствующие заводы делегации с предложением выплатить определенную сумму. Подобные делегации редко встречали отказ, ибо запуганные правления заводов предпочитали отделаться от них как можно скорее.
Когда наконец все было разделено и денежные сундуки совершенно опустели, команды принялись изыскивать новые источники «доходов». Так, с соответствующими угрозами Временному правительству было предъявлено требование об увеличении жалования. Этот вопрос стал оживленно обсуждаться во всех советах, на кораблях и в береговых командах. Никогда, кажется, прения не были так бесконечны и жарки, как при обсуждении этого вопроса. Никакие доказательства, что государство не в состоянии платить такие огромные оклады, не принимались в расчет. Даже самые умеренные матросы, когда заходила речь о деньгах, прямо теряли голову, и ничто их не могло убедить. Матросы высказывали удивление, и им очень не нравилось, что офицеры считают для себя недопустимым тоже требовать увеличения жалования. По их понятию, это было в порядке вещей и так естественно, что поведение офицеров им казалось подозрительным: вот, мол, ничего не хотят принимать от революции…
Когда появились деньги, то матросы прежде всего начали франтить. Появились высокие лакированные сапоги или даже просто резиновые, с голенищами, что – зеркало; короткий бушлат в талию, с пуговицами на кавалерийский манер; фланелевая рубаха в обтяжку и навыпуск; фуражка набекрень, а летом – даже соломенная шляпа… Особое внимание уделялось волосам, стричь которые считалось положительно неприличным. Шик был в наибольшем «коке» и лихо закрученных усах. Получался самоуверенный, наглый и в то же время жалкий вид.
С деньгами появились и другие потребности: захотелось в рестораны, кафе, театры и кинематографы. Это требовало денег, которых все-таки не хватало. Лишить себя развлечений матросам было уже трудно; поэтому они не брезговали никаким источником, где можно было хоть что-нибудь достать. Нравственность быстро падала.
Матросов все боялись. Революционная власть всячески заискивала перед ними и предоставляла им большие привилегии: они получали лучший паек, беспрепятственно ездили по железным дорогам, ходили даром в государственные театры и так далее. Все это, вместе взятое, кружило им головы.
В результате они окончательно развратились: научились бездельничать, грабить и убивать. Худший элемент, продолжая жить в командах, постепенно развращал и остальных.
Так вырабатывался тип столь ненавистного всем революционного матроса.
Он именно вырабатывался, а не был таким по природе. Революция избрала матросов своим оружием и умело отточила его для своих целей. В частности, использовали их и большевики, которые отлично учли впечатление общества от кронштадтских и гельсингфорских зверств. Продолжая крепко держать в своих руках матросов, они их натравливали уже не только на офицеров, но и на «буржуев». Когда же «революционных матросов» не хватало, то ими стали переодевать просто всякий сброд, готовый на какие угодно преступления.
Вина лежит не столько на матросах, сколько на тех, кто их развращал, развратил и довел до низин нравственного падения. Лиха беда – начало, а конец только венчает дело: начали эсеры, продолжили большевики…
Русский матрос был другим. Он не раз проливал кровь за Родину, доказывал отвагу и героизм духа. Севастополь, Дунай, Порт-Артур и многие другие события свидетельствуют о подвигах, вписанных им в Историю.
Вспомним и более близкое время. Сколько осыпанных милостями царедворцев отвернулось от царя и его семьи в трудную минуту, а простые матросы Нагорный и Седнев остались ей верны и преданы до самой смерти.
Когда, благодаря всеобщей измене, государь император с семьей оказался в плену у революции, в группе оставшихся до конца ему верных слуг были и эти два матроса. Царское Село, Тобольск, Екатеринбург… Они неизменно служили старым богам, отринутым взбунтовавшимся народом.
Кому приходилось, читая воспоминания благородного П. Жильяра о царской семье, видеть там фотографию богатыря-матроса с чисто русским, добродушным лицом, вряд ли тот не проникся невольной симпатией к этому, жизнь свою отдавшему за царя, простому человеку. Не мудрствуя, он исполнил долг пред царем, как то повелевала ему сделать совесть.
Мне представляется Тобольск, наследник цесаревич Алексей Николаевич, гуляющий в сопровождении верного Нагорного. Он не спускает глаз с цесаревича, готовый принять на себя и первую опасность, и первый удар ради спасения Надежды Грядущей России. Мне передавали, что когда Нагорному предлагали покинуть царскую семью, удивляясь тому, как он, матрос, продолжает еще служить ей, Нагорный дал гордый, полный достоинства, ответ: «Своего цесаревича я никогда не покину…»
Увы! Ему пришлось покинуть цесаревича, но не доброй волей, а по злой неволе.
10 мая, в 2 часа дня, августейшие дети их величеств прибыли из Тобольска в Екатеринбург. Когда они выходили из вагона, шел мелкий весенний дождик. С ними обращались грубо. Они сами должны были нести свои вещи. Великой княжне Татьяне Николаевне было уже не под силу нести тяжелый саквояж; она прерывисто дышала и еле шла. К ней стремительно шагнул Нагорный: «Ваше императорское высочество, позвольте мне его взять…» В следующий момент, под ударом кулака одного из конвойных, Нагорный упал… Он молча поднялся, и на одно мгновение в его глазах сверкнули молнии, но потом сразу потухли: матрос понял, что он не имеет права ничего сделать красноармейцу, должен стерпеть и грубую площадную брань; должен все перенести ради тех, с кем он был…
12 мая в числе других лиц, остававшихся при царской семье в заточении, Нагорный был взят из дома Ипатьева в тюрьму. Когда его выводили, он послал последний привет царской семье: перекрестил дом, в котором она находилась.
Он был расстрелян вместе с другими заложниками 19 июля, причем, идя к месту казни, ободрял других «смертников». Последние минуты его неизвестны, но, вероятно, он умер так, как дай Бог встретить смерть каждому…
Вместе с ним был расстрелян и Седнев, который вел себя так же хорошо, так же доблестно.
Когда Екатеринбург был уже занят белыми войсками, тела расстрелянных заложников были найдены за городом, на свалочном месте.
10 августа состоялись торжественные похороны жертв красного террора. Улицы утопали в массе народа. Солнце, сверкая на золотых ризах духовенства, скользило по простым деревянным гробам, окруженным близкими погибших. Сзади стройно шли войска как почетный эскорт мученикам за Родину. Печальное пение церковного хора сменялось заунывными звуками траурного марша. Кружась и падая, шелестели пожелтевшие листья…
Особое внимание привлекали два гроба. Они были усыпаны цветами более, чем другие. «Кто это?» – спрашивали в толпе. «Нагорный и Седнев, слуги царской семьи, бывшие матросы со “Штандарта”», – отвечали шедшие за гробами…
Это те, скажем мы, кто смертью запечатлел раз принесенную ими присягу на верность…
Но, кроме Нагорного и Седнева, есть еще и другие безвестные пока рыцари долга из простых матросов. Резким контрастом встают они на безотрадном фоне революции, свидетельствуя о том, что не во всем русском народе умер в сердце и совести Бог… Мне хочется написать несколько имен, утвердить их в благодарной русской памяти, но… еще не время.
Приходилось мне слышать от лиц, бывших в Перми в июне 1918 года, рассказ о слухах относительно спасения великого князя Михаила Александровича. Говорили, что в числе отважных заговорщиков был и матрос, сыгравший видную роль в обеспечении тайны пути следования…
Таких исключительно верных матросов было, конечно, очень мало, как мало настоящих верноподданных осталось и во всей России. Но нельзя забывать, что сама судьба предназначила им так красиво проявить стойкость чести и духа.
Были и такие матросы, которые, находясь в общей среде и ничем решительно из нее не выделяясь, тоже являлись хорошими, честными русскими людьми. Вспоминается мне один случай, имевший место на Минной дивизии. Матрос, имени которого я называть не буду, еще до революции вытатуировал у себя на груди огромный вензель государя, а вокруг слова: «Боже, Царя храни!» Понятно, что после переворота «товарищи» не давали ему покоя и всячески над ним глумились. Матрос сумрачно отмалчивался на все насмешки и только выше закрывал грудь. Когда прошли первые восторги революции и многие матросы превратились из оплота советской власти в ее заклятых врагов, матрос, убедившись, что он не ошибался, высоко поднял голову и больше вензеля не прикрывал. В 1918 году на Невском видели матроса с царским вензелем на груди. Он нисколько не скрывался и шел с полным сознанием своего достоинства. Не так давно мне был задан вопрос именно одним из тех лиц, которые его видели, – не знаю ли я, что это за матрос. Я, конечно, сейчас же стал расспрашивать о его наружности, а также поинтересовался узнать, когда точно его видели. Оказалось, что в самый разгар красного террора, после ранения Ленина и убийства Урицкого. Когда мне его описали, я больше не сомневался, что это – он. Жив ли этот матрос или пал уже жертвой чрезвычайки, я не знаю, но он встает в моей памяти как одно из характерных явлений в матросской среде.
Еще один из матросов, уже – не исключение, но типичный представитель своей среды. Имя его – Сапун. Это был блондин невысокого роста, довольно коренастый, с широким и смышленым лицом. В прежнее время он был исправным и толковым матросом. Отслужив свой срок, он остался на сверхсрочную службу и честно служил и воевал. Наступила революция, с которой рушилось все, что раньше казалось таким простым, понятным и незыблемым; руководителей не было. Офицеры, которым раньше верили, за которыми шли в огонь и воду, сами не могли точно во всем разобраться, не могли удовлетворить и любознательность матросов, подобных Сапуну, просивших их объяснить массу новых слов, понятий и явлений. Сапуна опьянили митинги, казавшаяся ему красота революционных лозунгов. Понятия Вера, Царь, Родина для него отошли на задний план; их сменили чуждые раньше слова: завоевания революции, демократия, пролетариат и так далее. В конце концов, Сапун стал истым большевиком и спасение от всех зол разрухи стал видеть в торжестве советской власти. Полный веры в себя, в свое право и умение идти во главе всего, он принял на себя командование одним из батальонов отряда известного Дыбенко во время наступления немцев на Нарвском фронте. Вот тут-то и произошла трагедия: несмотря на личную храбрость и самого Сапуна, и его матросов, немцы вдребезги разбили отряд. «Ударившись до крови мордой об стол», Сапун прозрел. «Да я не только батальоном, а и взводом не могу командовать», – говорил он с отчаянием и смертельно возненавидел советскую власть. Во время выступления на митингах большевистских ораторов и Сапун, и его друзья прямо не давали им говорить, заглушая их слова криками: «Позор, довольно, долой…» На нежелательное влияние Сапуна на матросов советская власть не могла не обратить должного внимания. 27 мая 1918 года тем же приказом, которым увольнялся со службы Лисаневич, был уволен и Сапун, ставший его правой рукой. Как и Лисаневич, он остался на своем миноносце 7-го дивизиона, а после неудавшегося их ареста бежал вместе с ним на Архангельский фронт. Более нетерпимого, более свирепого врага большевиков, чем Сапун, трудно было встретить: он с лихвой расплачивался с ними за их обман, за предательство, за обиды, причиненные России, и за пролитую ими кровь. Не явился ли он прообразом будущей мести народа всем иноплеменным угнетателям?..
Продолжая рассматривать состав матросов, нельзя не упомянуть еще одного яркого представителя из них, уже из категории «красы и гордости революции». Имя его неразрывно связано в истории с разгоном пресловутого Учредительного собрания. Это – Железняков[41]. Он сыграл очень эффектную роль в торжественных похоронах одного из бессмысленных мечтаний нашей интеллигенции, думавшей путем «четыреххвостки» перестроить всю Россию на свой лад. Инстинктивно, но как нельзя лучше Железняков выразил отрицательный взгляд народа на такой способ изъявления «его» воли. Вспомним хотя бы, как проводились выборы, сколько было допущено разных подлогов, подтасовок и мелких обманов. Еще «блаженной» памяти Временное правительство всеми правдами и неправдами старалось оттянуть срок созыва Учредительного собрания, находя, что «деревня пока не совсем готова». Тщательно обрабатывая ее в желательном духе, оно так ни в чем и не успело, ибо на смену им явились большевики. Последние тоже не стеснялись в давлении на выборы. В результате Учредительное собрание оказалось в своем составе большей частью из самых отъявленных преступников, а меньшей – из весьма подозрительных личностей. Председателем его был избран бывший министр правительства Керенского Чернов, как известно, принимавший некогда самое деятельное участие в экспроприации в Фонарном переулке. Не менее «удачный» выбор был произведен и в товарищи председателя, которым оказалась «популярная» Маруся Спиридонова[42]. По собственному признанию этой представительницы революционного подполья, во время «старого режима» она вела самую энергичную пропаганду среди солдат и матросов, которым, кроме речей, «ради пользы дела» предлагала и себя…
В самый разгар заседания Учредительного собрания неожиданно в зале появился отряд матросов во главе с Железняковым, который предложил немедленно всем разойтись. Возмущенный Чернов, вскочив на трибуну, стал что-то говорить о насилии над народными представителями, но речи своей не кончил. «Ты – не представитель, а просто св…, – перебил его Железняков. – Пошел вон!..»
Озадаченный Чернов поторопился исполнить столь категорическое требование, и члены собрания стали спешно покидать зал, оставляя даже свои вещи. Среди доставшихся «трофеев», между прочим, была найдена записная книжка одного из «народных представителей», которая достаточно ясно свидетельствовала о своем владельце: тут были медицинские рецепты «специалистов», весьма интимная переписка и стихи довольно пикантного содержания. Как бы там ни было, но Железняков дал отличный урок и отличную оценку всем сливкам русской революции, показал, что с ними церемониться нечего. В этом – его заслуга, и в силу этого он выделен нами тоже как своеобразный тип матроса…
Анализируя суть матросской среды, в качестве примеров мы привели здесь случаи, в которых действующими лицами были отдельные матросы. Синтез матросской среды тоже очень интересен и колоритен, так как рисует ее психологию и отличительные свойства.
В последние дни защиты Моонзунда, когда сухопутные части, предпочитая бою – плен, отказывались драться, небольшая, сборная с нескольких кораблей, горсточка матросов продолжала защищать перешеек между островами Эзель и Моон. Несмотря на то что там все они были совершенно добровольно, они не только не сдались, но и отказались отойти. Весь отряд лег до одного человека.
Началась Гражданская война. Юг России превратился в сплошной район междуусобной борьбы. Весна 1918 года. Армавир. Тяжелое время Добровольческой армии. Сжатая в кольцо большевиков, она судорожно отбивает их непрерывные атаки. Большевистские цепи следовали одна за другой, причем впереди – во весь рост, с винтовками на руку, одетые в летнюю белую форму, шли матросы. Как подкошенные падали они под огнем пулеметов, но оставшиеся продолжали идти вперед. Из них никто не уцелел, но сами добровольцы признавали, что дойди матросы – им пришлось бы очень плохо. Меня просили дать объяснение такой безумной храбрости, такого мужества пред лицом смерти. Я мог только ответить: «Это коренится уже в самой природе матросов. Опасность на суше, в сравнении с опасностями на море, казалась им ничтожной».
Независимо от того, где, кем и во имя чего проявляется храбрость, – она должна цениться всеми. Отдавали должное матросам и в Добровольческой армии, хотя их смертельно там ненавидели и беспощадно уничтожали. Тут кстати будет привести мнение одного из главных вождей Добровольческой армии, генерала Драгомирова, который сказал, что наибольшая опасность в большевистской армии для добровольцев заключается именно в матросах, что ими там все только и держится.
Правильно учитывая значение матросов, высшее командование Добровольческих армий, однако, никак не могло отрешиться от предубеждения против них даже в тех случаях, где было бы выгодно с военной точки зрения думать и действовать иначе. Морские офицеры, находившиеся тогда в армии, предложили испытать матросов, как боевой элемент, но получили ответ, что это – немыслимо, так как слишком велика общая ненависть к «синим воротникам». Эту ненависть можно объяснить только тем, что многие отожествляют всех матросов, отказываются верить, что среди них есть хорошие люди. Казалось бы, уж кому ненавидеть матросов, так это – морским офицерам; но они отнюдь не ослеплены чувством мести и строго разбираются в каждом отдельном случае.
Руденок, Дючков, Измайлов, Дыбенко и другие, если только они еще живы, должны примерно расплатиться за свои злодеяния. Это все – старые матросы, но таких было немного.
Убийцы же в Гельсингфорсе и Кронштадте, а также герои Петрограда были большей частью или «ряженые», или молодые матросы, еще не имевшие никакого представления о флоте.
К этой же формации принадлежала и команда «Хивинца», укомплектованная по выбору Смольного. Большевистский переворот и демобилизация застали «Хивинца» в Неве, и матросы с него играли видную роль при первых шагах новой власти. Вот из кого состояли те «матросские» патрули, которые посылались большевиками для производства обысков и арестов, неизменно сопровождавшихся грабежами и насилиями. «Хивинец» был даже непосредственно соединен с Гороховой, 2 полевым телефоном, по которому и получал распоряжения. Команда его ни в чем не нуждалась: она получала от Смольного особое денежное довольствие, неограниченный паек и белый хлеб. Но среди них не было ни одного настоящего старого матроса.
Именно такого рода были и те матросы с «Рюрика», которые служили палачами в кронштадтской чрезвычайке, за плату в 125 рублей с головы расстрелянного.
Но какое отношение к флоту имеют все они, не видевшие не только войны, но даже моря? Их срок службы был не старше – 1917 и 1918 годов.
Была и совершенно особая категория «красных матросов». Так, когда часть Минной дивизии из-за своей большевистской «неблагонадежности» была уже переведена поближе к Обуховскому и Невскому заводам, под угрозу орудий «Хивинца», на нее был назначен комиссаром некий Буш. Матросом он никогда не был и надел матросскую фланелевку и фуражку только в феврале 1918 года. Прошлое его терялось во мраке неизвестности, а относительно настоящего не могло быть сомнения, что это – платный агент Смольного. Всегда расфранченный, донельзя вежливый и аккуратный, он скорее напоминал не простого матроса, а бывшего студента. Неужели и его следует причислить к среде матросов и на этом основании делать какие-нибудь выводы?..
Отвращение, питаемое обществом к матросам, вытекает именно отсюда, из таких примеров. Обобщать – легко, хотя следовало бы и разобраться.
Являются ли матросы печальным исключением из русского народа? Большая часть их, несомненно, – глубоко преступна, но разве меньшее количество таких же злодеев можно найти среди солдат, рабочих или крестьян? Революция развратила весь народ. Матросы же – плоть от плоти и кровь от крови этого народа, со всеми его плюсами и минусами, – не избежали той же участи. Почему же обобщают только матросов, но не обобщают весь русский народ?
Когда был здоров народный организм – были хороши и все его составные части, когда же яд разложения коснулся Русского Колосса, то в нем оказался отравлен каждый атом. Вот такими-то атомами и являются матросы. Действие яда не осуждают, но с ним борются, стараются локализовать дальнейший процесс разрушения. Матросы будут опять хороши, когда выздоровеет Россия.
V
Кончилась мировая война.
Молчат орудия; не работают пулеметы; опустели окопы… Не бороздят морей грозные эскадры дредноутов; не рассекают волны легкие, грациозные корпуса крейсеров, и быстроходные миноносцы не снуют по необъятной шири водных пространств; не видно больше и коварного перископа, незаметно подбирающегося к своей жертве. Моря опустели, но вот понемногу, по всем направлениям, поползли неуклюжие «купцы», уже спокойно везущие свои грузы. В воздухе – тишина, и не носятся в нем легкокрылые стальные птицы, венец творения человеческого гения; не плывут воздушные корабли, бесшумно направляясь к чужим городам, чтобы под покровом темноты сбросить там свои бомбы…
Почти пять лет длилась война, и Европа стояла, залитая потоками крови. Сколько убитых и искалеченных! Сколько лишено крова и обездолено! Огромные цветущие районы превращены в пустыни, а города – в развалины; уничтожены дивные памятники искусства; сведена на нет упорная работа целых поколений. Пройдет много времени, прежде чем все будет восстановлено и жизнь опять войдет в старое русло.
Эти годы великой борьбы видели много героизма, много чудес храбрости обеих противных сторон. Такой войны еще никогда не знала история ни по оружию, ни по способам ведения, ни по количеству жертв. Человеческий гений неустанно работал над средствами истребления, и с изумительной быстротой совершенствовались аэропланы и воздушные корабли, подводные лодки и мины, орудия, пулеметы, газы и так далее. Вся энергия мира была направлена исключительно на то, чтобы достичь наибольших результатов в области разрушительной техники.
Все на фронт! Все для войны! Война до полной победы! – вот лозунги, которыми проникся и жил обезумевший мир.
Исход войны был уже заранее предрешен, так как Германия, героически боровшаяся одна против многочисленных врагов, не могла победить. Не побежденная в военном искусстве, она пала, раздавленная численностью противников.
Германия была добита; принуждена была склонить свою гордую голову пред неумолимыми врагами. Но, кроме нее, есть еще и другие жертвы этой войны, и среди них – Великая Россия. Она – тоже в числе побежденных, но побеждена не в борьбе, а происками союзников и внутренними врагами. Прежде державная и могучая, ныне она – нищая, несчастная, безответная раба иноплеменных правителей и иностранных вожделений.
Результаты войны для России и Германии невольно вызывают в уме картину смертельной борьбы между двумя орлами, схватившимися в воздухе. Вокруг них, в ожидании конца боя, вьются многочисленные вороны. Удары орлиных клювов следуют один за другим, и одна за другой наносятся страшные раны… В пылу борьбы орлы не слышат зловещего крика вороньей стаи, которой сами же себя обрекли в добычу. Только почуяв предсмертную тьму и камнем летя из-под небесных высей на чуждую землю, они замечают наконец опасность, но поздно: они обессилены и сопротивляться не могут… Торжествуя, набрасывается на них воронье, терзает и тащит по кускам могучие орлиные тела…
Как бы там ни было, но цель, поставленная союзниками в начале войны, была достигнута. Германия была побеждена, «русская опасность» – ликвидирована. Не выдержали нервы русского и германского народов; не хватило терпения, которое к тому же умело подтачивалось и тайной работой революционных партий. Из войны родились революции, и, кроме победы Антанты, она несла с собой разрушение императорским тронам и рабство народам под пятой красного интернационала.
Гуманные принципы, торжественно возвещенные Вудро Вильсоном в его пресловутых 14 пунктах, прозвучали жестокой насмешкой. Они были использованы лишь в выгодах победителей, и мирный договор, выработанный через год, был полон небывало суровых требований к побежденным державам. Он лишал их армий и флота, наносил страшный удар промышленности и всему благосостоянию стран, втаптывал в грязь народную гордость. Чаша весов справедливости была резко перетянута пристрастием и корыстью…
Скрепя сердце, с непримиримой ненавистью центральные державы подписали мир и эту ненависть глубоко затаили в себе. Своими чрезмерными требованиями союзники зародили в них идею будущего реванша, укрепили ее и подготовили опасность нового пожара войны.
Правда, в мирном договоре среди имен побежденных держав России не было, но ее не было и в ряду торжествующих победителей. Все державы Согласия требовали себе вознаграждения за понесенные во время войны жертвы. Только Россия не могла иметь никаких претензий, и никто ни о чем ее не спрашивал. Наоборот, пользуясь ее временной слабостью, союзники принялись систематически ее расчленять и отнимать даже то, что искони ей принадлежало. Думается нам, что, когда возродится Россия, державы Согласия симпатий в ней не встретят.
Поделиться книгой: