Помоги проекту - поделись книгой:
Едва дала ход «Воля», как немцы в упор открыли по кораблям огонь. За «Волей» (флаг командующего) снялась «Свободная Россия» (командир – капитан 1-го ранга Терентьев). Кораблям в абсолютной темноте, под огнем неприятеля пришлось с места на рейде дать полный ход; при этом, должно отметить, что корабли развили ход, едва ли не превышающий контрактную скорость. В «Свободную Россию» попало несколько снарядов, причинивших пустячные повреждения в надстройках и легко ранивших пять человек.
На огонь неприятеля отвечать было запрещено, так как адмирал не хотел дать лишний повод немцам утверждать, что мы не выполняем Брестского договора, на основании чего они юридически могли бы продолжить операцию по захвату наших судов в свою пользу. Один только комендор не выдержал и выстрелил противолодочным снарядом.
Эскадренный миноносец «Гневный» снимался за кораб-лями. Под впечатлением неприятельского огня в команде произошла паника, и, ошалев, в машине дали при разворачивании вместо «назад» – «вперед» правой машине. Заметив это, командир лейтенант Крейчман дал правой «полный назад», но в машине снова дали наоборот – «полный вперед», и миноносец выскочил на берегу Аполлоновой балки. Все попытки сняться не увенчались успехом, и командир взорвал корму.
Из-за того, что подрывная партия, которой было поручено взрывать оставшиеся корабли порта и сооружения, разбежалась, все осталось неповрежденным. Только миноносец «Заветный», стоявший в ремонте, был взорван и затоплен своим командиром старшим лейтенантом Краснопольским.
На всех оставшихся в Севастополе судах был снова поднят украинский флаг и в командование ими вступил контр-адмирал Остроградский[49], известивший украинское правительство и германское командование о том, что не пожелавшие украинизироваться суда ушли в море, а все остальные подняли украинский флаг и остались в Севастополе.
Придя 1 мая, утром, в Новороссийск, миноносцы застали там следующую обстановку. Новороссийск входил в состав Кубанско-Черноморской советской республики, в которой вовсю процветала большевистская власть. В самом Новороссийске сосредоточились почти все главные руководители большевизма на Юге, бежавшие своевременно из Одессы и всех городов Крыма. Здесь были Гавен, Пожаров, капитан 2-го ранга Богданов, Алексакис, Басов, Шерстнев, Роменец и за месяц приехавшая в Новороссийск известная Островская[50]. На рейде стояло несколько транспортов с беженцами из всех портов Крыма и с красноармейцами, присутствие которых терроризировало не только мирное население, но даже наводило панику на местный революционный комитет.
От прихода флота население тоже не ожидало ничего хорошего, так как вполне справедливо у жителей сложилось самое ужасное мнение о флоте на основании всей его предшествовавшей преступной деятельности. Всем был памятен приход в январе месяце миноносца «Керчь», расстрелявшего ни за что ни про что 42 офицера Варнавинского пехотного полка.
Не успели миноносцы ошвартоваться, как к флоту обратились за помощью местные революционные власти, просившие обезвредить красные части. На срочном заседании командиров судов и представителей судовых комитетов было решено разоружить все прибывшие красноармейские банды и затем отправить их за пределы Новороссийска. Особенно внушал опасения транспорт «Евфрат», на котором было около 1500–2000 красноармейцев, заявивших, что они скорей взорвутся, чем выдадут оружие. На транспорте было около 2000 пудов различных взрывчатых веществ и, кроме того, имелось огромное количество денег, золота и серебра, награбленного на южном берегу Крыма. Разоружить «Евфрат» было предложено миноносцу «Поспешный», который подошел к нему и предъявил ультиматум: немедленно сдаться, угрожая в противном случае его потопить. «Евфрат» сейчас же поднял белый флаг и выдал оружие и все ценности, сданные после в Государственный банк – увы, в те же большевистские руки.
Немного спустя командир «Поспешного» (старший из командиров миноносцев) получил радио от адмирала Саблина: выйти навстречу со всеми исправными миноносцами и вступить в охрану кораблей, подходивших уже к берегам Новороссийска. К сожалению, исправных миноносцев не оказалось: большинство было почти без нефти и воды. В море вышел один «Поспешный», который, встретив флот, совместно с ним и «Дерзким» в 7 часов вечера вошел в Новороссийскую гавань.
Здесь уместно указать на то обстоятельство, что неприятель ни разу не попытался помешать переходу наших судов, несмотря на то что еще при вступлении немцев в Крым германское командование запретило русским судам выходить из портов и объявило, что отдало распоряжение своим подлодкам топить все выходящие суда. Неприятельские лодки все время появлялись под Севастополем, даже в надводном положении. Потопить миноносцы было очень легко, так как шли они малым ходом и на некоторых из них командирами пошли мичманы последних выпусков. Вообще миноносцы не представляли собой никакой вооруженной силы. Видимо, либо неприятель проглядел выход судов, так как оба выхода были ночью, либо считал, что суда уже в таком состоянии, что выйти не могут. Есть сведения, что немцы, войдя в Севастополь, говорили, что они считали невозможным уход судов, так как ими против этого были приняты все меры.
К вечеру 1 мая все боеспособные суда собрались в Новороссийске. Кроме миноносцев, с дредноутами из Севастополя перешло одно отделение (восемь штук) исправных быстроходных катеров. Через день из Керчи пришел еще миноносец «Летчик». В ночь на 2 мая ожидалось в Новороссийске выступление большевиков и каких-то южных анархистов. Для предотвращения этого были приготовлены две роты: одна – с Минной бригады, другая – с кораблей. Ночь прошла спокойно. С первого же момента сосредоточения в Новороссийске всех боеспособных, вернее – новейших, судов среди команд появляется желание окончательно установить определенную организацию управления и командования флотом. Дело в том, что, как было сказано выше, адмирал Саблин принял единоличное командование 29 апреля в критическую минуту для флота лишь по просьбе дредноутов; Минная же бригада об этом оповещена не была. Поэтому среди команд миноносцев появилось (они чувствовали как бы обиду) желание тоже присоединиться к избранию командующего. Было созвано общее собрание командиров, комитетов и по пяти человек с каждой сотни команд. На этом собрании было обрисовано общее политическое положение на юге, а старшим лейтенантом Левговдом и матросом, ездившими совместно со Спиро в Москву за деньгами для флота и вернувшимися уже прямо в Новороссийск, было обрисовано положение в Москве. Особенно клеймил советскую власть матрос, ездивший с Левговдом, фамилию которого, к сожалению, сейчас не помню. Все речи говорили о необходимости единоличного командования, без всяких комитетов и комиссий, и что единственный человек, который должен быть назначен на это место, это – адмирал Саблин. Здесь, видимо, сказалась старая привязанность, уважение и глубокая вера в адмирала Саблина, которая существовала среди команд еще задолго до войны. Между прочим, характерно, что на этом собрании выступили два матроса-анархиста: Шелестун (бывший раньше в Центрофлоте) и Кедров («Пылкий»). Оба начали с того, что как анархисты они не признают никакой власти, но, переходя к данному чрезвычайному моменту, власть необходима, и оба заявили, что стоят за вручение единоличной власти адмиралу Саблину.
Таким образом, всеми судами единогласно был избран командующим с полной властью адмирал Саблин, о чем ему сейчас же было сообщено поехавшей к нему делегацией. Ответ был получен следующий: адмирал занят и приехать сам не может, но передает собранию, что на основании опыта он не верит такому избранию и что единственная возможность для него принять командование – это исполнение следующих требований:
1. Он должен быть избран не делегатским собранием, а всеобщим референдумом всех команд.
2. Все, не желающие избрания адмирала с единоличной властью, должны покинуть корабли, хотя бы для этого и пришлось сократить число кораблей (из-за некомплекта) до минимума.
3. Адмиралу должна быть предоставлена единоличная власть на основании морского устава и законоположения военного времени.
4. Право по личному усмотрению отдавать всех без исключения провинившихся лиц суду, образуемому при штабе, за провинности по службе и неисполнение приказания начальства.
5. Отмена всякого выборного начала.
6. При исполнении всех вышеуказанных условий адмирал принимает командование, но только с подъемом на всех судах Андреевского флага.
Произведенный референдум дал следующий результат: из всего состава команд численностью около 3000 человек за вручение власти адмиралу подало 2433, против – 237. Остальные или воздержались, или были за него, но с некоторыми поправками.
Когда результат референдума был сообщен адмиралу, он прибыл на «Троян», где находились все командиры, комитеты и представители команд. Поблагодарив за доверие, адмирал сказал несколько слов, без всяких ораторских приемов, но настолько сильных, что произвел на всех глубокое впечатление:
«Принимая власть на таких условиях, я, при поддержке команд, надеюсь привести суда в боеспособное состояние, но спасти флот не берусь и не могу, так как это зависит не от меня. Спасти флот можно только, имея хоть небольшие, но дисциплинированные сухопутные войска, которые могли бы защитить Новороссийск с суши в случае наступления немцев. Войск же таких нет и получить их неоткуда. Сейчас вот вы обратились ко мне и к офицерам, тем офицерам, которых вы расстреливали, унижали и оскорбляли. Офицеры эти, в количестве немногим более сотни, забыли все и, бросив все и даже свои семьи, ушли с вами, дабы спасти корабли. Вот как сильна в них любовь к России и преданность родному флоту. Так уважайте же и берегите своих офицеров. Сейчас вы сами видите, куда вас завели красные лозунги и фразы излюбленных вами революционных вождей, ваших кумиров. Наступила тяжелая минута, и ваших кумиров нет с вами. Где они?
Покинутые ими, вы вновь обращаетесь ко мне – больному, изможденному старику, и просите спасти. Должен вас еще предупредить, что против офицеров и, в частности, против меня, будет вестись агитация; уже сейчас есть среди вас подлые гады, которые начинают свое дело, но вы должны сами вырвать их из своей среды. Да здравствует наша дорогая, истерзанная, несчастная Россия! да здравствует славный Андреевский флаг!»
Ответом было могучее «ура», а когда было провозглашено: «Да здравствует командующий флотом адмирал Михаил Павлович Саблин!», – «ура» перешло в сплошные овации.
На другой день, в страстную субботу, 4 мая (нового стиля), в 8 часов утра был поднят с церемонией Андреевский флаг, и адмирал вступил в командование флотом.
В эту же ночь (на 4 мая) на берегу состоялось собрание местных большевиков совместно с другими упомянутыми выше деятелями, приехавшими из всех городов Крыма, с Островской во главе. На этом заседании было решено посеять среди команд флота панику и тем заставить их в большей части покинуть корабли, а тогда уже «ликвидировать» и командный состав. В 4 часа утра в каюту начальника Минной бригады капитана 1-го ранга Лебедева пришел матрос-анархист Кедров и доложил об этом заседании и решении, прося принять меры. Однако никаких мер принимать уже не пришлось, ибо в своем огромном большинстве команды совершенно не реагировали на агитацию, и вся работа большевиков в этом направлении свелась лишь к бегству 40 человек со всего флота и распродаже матросами лишнего обмундирования.
Население города, со страхом смотревшее на пришедший флот и ожидавшее самых тяжелых для себя испытаний, с нескрываемым удивлением увидело, что флот взял в свои руки охрану города. Ежедневно для поддержания порядка назначались две роты: одна – с кораблей, а другая – с Минной бригады; корабли взяли охрану города, а Минная бригада – Стандарта. Кроме того, флот взял несение всех караулов в городе, а по ночам отправлял патрули, которые никого не пропускали после полуночи, не исключая даже революционных властей; пароль же сообщался лишь командирам дежурных кораблей, караулам и патрулям. Все самочинные обыски, разбои, кражи и убийства, бывшие до того времени обыденным явлением в Новороссийске, сразу прекратились. Красноармейцы почти совсем исчезли из Новороссийска, перекочевав преимущественно в Екатеринодар.
Команда «Воли», узнав от одного присяжного поверенного, что в тюрьме с 4 января находится 49 пленных корниловских офицеров, ожидавших с приходом флота верной смерти, послала своих представителей в местный совдеп узнать, правда ли, что такие офицеры содержатся в тюрьме и предъявлено ли им какое-нибудь обвинение.
Совдеп, тоже возлагавший большую надежду на поддержку флота, радостно объявил, что такие офицеры действительно есть, но что пока никаких обвинений им не представлено. К удивлению совдепа, ему было заявлено, что «Воля» предлагает срочно выпустить всех этих офицеров и что, если это не будет исполнено, она примет свои меры и сама освободит всех арестованных. Совдеп в срочном порядке в ту же ночь решил освободить офицеров, и на следующий же день они были выпущены. Тогда команда «Воли» предложила желающим из них поступить на вольнонаемных началах в их команду. Шесть офицеров поступили на должности комендоров и матросов, и отношение к ним со стороны команды было самое доброжелательное; их даже не допускали до грязных работ. Параллельно с этим в командах все громче и громче стали говорить о необходимости «взять на мушку» всех приехавших из Крыма главарей большевизма. Особенно много говорилось по адресу Островской. Правда, разговоры в исполнение приведены не были; но найдись человек, который стал бы во главе этого движения, планы были бы осуществлены. К сожалению, офицерам стать во главе этого дела тогда было еще преждевременно. Тем не менее такие слухи дошли до главарей большевизма, и вся эта клика, и чуть ли не местный большевистский комитет, покинули Новороссийск и переехали в Екатеринодар, центр Кубанско-Черноморской республики.
Флот начал приводить себя в порядок и подтягиваться. Были запрещены увольнения на берег до окончания работ и занятий; выработан порядок дня, и вновь составлены и проверены все боевые расписания; во время занятий и работ не допускались митинги и собрания. Под председательством адмирала была образована комиссия из старших начальников для выработки и некоторых изменений караульного и морского уставов. Производились артиллерийские и минные учения и все тревоги.
Среди команд миноносцев началось соревнование в приведении их в порядок и исправность. Чистились и выщелачивались котлы, перебирались механизмы, весьма запущенные за время стоянки в Севастополе. Миноносцы чистились и красились от киля и до клотика, причем на некоторых из них команды не признавали даже время отдыха. Это был момент действительного оздоровления команд и заметного подъема среди них.
Только одна мысль мрачно сверлила мозг всех, особенно офицерского состава: оставят ли немцы флот в Новороссийске в покое или же поведут наступление по побережью и на этот порт, так как на Пасху немцы уже заняли Ростов. Боялись также десанта на Тамань из Керчи. Ввиду этого, адмиралом был образован штаб из находящихся в Новороссийске офицеров с начальником штаба капитаном 1-го ранга Лебединским во главе, который наметил план сухопутной обороны. Было приступлено к рытью батарей, на которые решили поставить часть судовых орудий. Начальником сухопутной обороны был назначен артиллерийский генерал Тарачков. Кроме того, адмирал телеграфировал в Москву Совнаркому о присылке с севера орудий и снарядов, а также хоть двух полков. Конечно, на это требование адмирал не получил ответа. С первых дней прихода к адмиралу явился командующий советскими войсками на Северном Кавказе некто Автономов (казачий офицер). Он предложил адмиралу свои войска, которых рассчитывал мобилизовать 20 тысяч. Адмирал мало верил в помощь подобных войск, но тем не менее пользовался сведениями автономовской разведки. По всему побережью и особенно на берегу Керченского пролива была налажена морская Служба связи; в Крым и Севастополь посланы агенты. Против возможной высадки неприятеля на Тамань и где-нибудь под Новороссийском были тоже приняты соответствующие меры, и один дивизион миноносцев, преимущественно 2-й, так как у него было больше нефти, постоянно стоял на втором положении.
Через неделю по приходе флота в Новороссийск адмирал Саблин получил от фельдмаршала Эйхгорна телеграмму следующего содержания: «Новороссийск. Генералу Саблину. Суда бывшего Черноморского флота, находящиеся в настоящее время в Новороссийске, не раз нарушали Брест-Литовский мирный договор и принимали участие в борьбе против германских войск на Украине. Поэтому никакие дальнейшие переговоры немыслимы до тех пор, пока суда не вернутся в Севастополь. Если это условие не будет исполнено, то германское верховное командование на востоке будет считать себя вынужденным продолжить наступление по побережью. Подписал Эйхгорн». В ответ на это адмиралом Саблиным была послана следующая телеграмма: «Киев. Главнокомандующему германскими войсками на Востоке. Сообщаю, что Черноморский флот, стоящий в Новороссийске и находящийся под моим единоличным командованием, плавает под русским военным флагом. Суда флота мирный договор не нарушали и никогда не принимали участия в борьбе против германских войск на Украине. Прошу прислать более конкретные данные по этому поводу, иначе принужден считать Ваши обвинения голословными. Вместе с тем, если Вы найдете полезным, прошу меня уведомить о времени и порте, куда я мог бы послать на миноносце своих представителей для переговоров и восстановления истины с Вашими представителями. Подписал адмирал Саблин». Надо заметить, что, по имевшимся тогда сведениям в штабе флота, немцы считали суда в Новороссийске лишь хорошо организованной бандой. На свою телеграмму адмирал не получил никакого ответа. После обмена этими телеграммами немцы стали заметно следить за Новороссийском. Ежедневно, по утрам, над городом и флотом стал летать германский аэроплан, который с каждым днем снижался все больше и больше и наконец стал летать, почти задевая клотики наших судов. Параллельно с этим, на высоте Суджукской косы, ежедневно начала появляться большая германская подлодка, державшаяся с утра и до вечера в надводном состоянии в 50–55 кабельтовых от Новороссийска. Характер этих наблюдений со стороны германцев был явно издевательский, в особенности если принять во внимание запрещение адмирала открывать в таких случаях по неприятелю огонь. Но иначе поступить адмирал и не мог, так как действия немцев носили провокационный характер и они только вызывали нас первыми открыть огонь. Под влиянием этого личный состав нервничал и все больше и больше становился удрученным. Наконец адмирал послал радио фельдмаршалу Эйхгорну, в котором заявил, что германские начальники отдельных частей, видимо, не понимают условий Брестского мира, так как на днях германская подлодка обстреляла наш быстроходный катер, шедший в Анапу с почтой. Ежедневные появления аэро– и гидропланов носят враждебный характер и вызывают сильное озлобление даже среди мирного населения. При повторении подобных случаев по ним может быть открыт огонь частными, безответственными лицами, за которых флот и адмирал отвечать не могут. Кроме того, адмирал объявлял, что у Новороссийского порта и Кавказского побережья имеются минные заграждения и просил, во избежание несчастных случаев, отдать приказание всем германским и союзным с ними судам не приближаться к нашим берегам ближе 10 миль, или, в крайнем случае, просить лоцманов, каковые имеются в штабе адмирала. На эти телеграммы тоже никакого ответа не последовало, но подлодки стали держаться менее вызывающе, а гидропланы, если и прилетали, то держались на очень большой высоте.
Около середины мая неожиданно пришло из Москвы извещение, что главным комиссаром флота назначается некто Глебов-Авилов[51], бывший комиссаром почт и телеграфов, уже находившийся довольно долго в Новороссийске. Извещение это всех возмутило, и даже среди команд стали раздаваться возгласы: «довольно комиссаров». Тем не менее открыто не признать и выслать этого господина было нельзя, так как флот тогда был бы объявлен вне закона. Ни топлива, ни денежных средств, ни материалов в самом Новороссийске не было, а все это ожидалось из России, и только посланному в Царицын инженер-механику мичману Полякову удалось оттуда, обманным путем, перегнать в Новороссийск три или четыре маршрутных поезда с нефтью. Следующий поезд был уже задержан. Тем не менее благодаря столь энергичной деятельности мичмана Полякова, миноносцы получили по полному запасу нефти, которой уже на некоторых миноносцах оставалось всего по 5–6 тонн. Глебову-Авилову, явившемуся к адмиралу, было заявлено, что адмирал в политическую жизнь флота не вмешивается, но что и его, Глебова, просят также не нарушать судовой жизни кораблей. С этого момента Глебов-Авилов на судах почти никогда не показывался и лишь изредка на берегу собирал председателей комитетов, которые тоже вскоре перестали его посещать. Глебов всплыл опять на поверхность и сыграл крупную роль лишь впоследствии, при ликвидации флота. Что касается судовых комитетов, то они хотя и не были уничтожены, тем не менее отошли на второй план и почти исключительно занимались хозяйственной жизнью команд. Были даже случаи, когда команды просили их упразднить. В двадцатых числах мая была перехвачена чинами штаба телеграмма Глебова-Авилова в Москву Троцкому, в которой он сообщал, что Черноморский флот, благодаря деятельности Саблина и Тихменева, крупными шагами идет к поправению. Тогда же был сменен, объявлен врагом народа и советской власти и вызван в Москву для дачи объяснений командующий советскими войсками на Северном Кавказе Автономов. Характеристикой настроения команд в то время может служить следующий факт. Из Закавказья прибыл некто Кереметчи, стоявший во главе армянской дружины, отправившейся в свое время из Севастополя защищать Армению от турок. Этот Кереметчи, социал-демократ, меньшевик, спасший в Севастополе жизнь не одному офицеру во время бывших там избиений, в Новороссийске оказался уже большевиком. По его просьбе было разрешено собрание команд Минной бригады, на котором Кереметчи доложил о положении в Закавказье. Весь этот доклад носил характер чистого большевизма.
Кереметчи прямо говорил, что теперь и он сам стоит на том, что за офицерами надо присматривать. Закончил он свой доклад тем, что раньше он, мол, заблуждался, и взгляды его расходились с матросами, но что теперь он весь с ними. Затем Кереметчи предложил данному собранию резолюцию в самом большевистском духе, причем требовал посылки миноносцев куда-то на Кавказское побережье. Результат получился весьма забавный. Его никто не поддержал, и только послышались отдельные возгласы: «Если Вы этого хотите, то обратитесь к командующему флотом, он прикажет, а нас это не касается». Председатель, все тот же анархист, матрос Кедров, заявил, что он подобную резолюцию даже не может поставить на голосование, ибо посылка миноносцев в море зависит исключительно от командующего флотом. В силу этого он предложил собранию просто разойтись. Явление оригинальное, так как неожиданно матросы и Кереметчи поменялись ролями.
Отношение команд к офицерам во время стоянки флота было самым благожелательным, хотя, правда, внешней выправки и дисциплины не существовало. Все приказания исполнялись без оговорок. Нельзя обойти молчанием того обстоятельства, что на команды особенно сильное впечатление произвел факт развода офицерами бонов 30 апреля в Севастополе; команды громко говорили, что офицеры спасли флот.
Казалось, что налицо были все данные для спасения наших новейших судов. Обстановка складывалась самым благоприятным образом, но одна мысль каждому офицеру и, наверное, многим из матросов не позволяла ни на минуту считать положение надежным. Этой мыслью было твердое убеждение, что немцы не позволят довести дело спасения флота до конца и что, в вольном или невольном союзе с Совнаркомом, они примут все меры, чтобы его обезвредить, если не удастся совсем погубить. Такое напряженное состояние раньше всего отражалось на командующем. Его нервная система расшаталась вконец.
В самых последних числах мая флот узнал о перевороте на Украине. Несколько позже в большевистских газетах, ибо никаких других не было, сообщили о провозглашении донским атаманом генерала Краснова. Все эти сведения получались в специфически большевистском духе. Об истинном положении дел за пределами Новороссийского района никто ничего не знал. О Добровольческой армии тем более ничего известно не было. Единственное, что не подлежало сомнению, так это то, что в Керчи происходит накапливание германских войск, что там стоят некоторые суда германо-турецкого флота и что некоторые части кубанского казачества мечтают призвать на свою территорию германские войска для освобождения от большевиков. Все это еще более взвинчивало нервы личному составу, и даже самая беспечная часть команд начала ясно сознавать безвыходность положения.
Помощи, поддержки, хотя бы моральной, ждать было неоткуда. Портов, куда флот мог бы перейти в случае захвата немцами Новороссийска, тоже не было, ибо Туапсе, куда не могли войти большие корабли, считать было нельзя. Кроме того, стало известно, что объявившая себя самостоятельной Грузия приняла германскую ориентацию и что германские войска распространяются по побережью от Поти и Батума до Сочи и севернее.
При такой обстановке наступил неожиданный конец. 2-го или 3 июня из Петрограда в Новороссийск, к адмиралу Саблину, приехал член морской коллегии Вахрамеев (бывший матрос подводного плавания Балтийского моря, полуинтеллигент)[52], который привез документы чрезвычайной секретности. Ознакомившись с документами и посвятив в их содержание только начальника штаба и командира «Воли», командующий флотом срочно сообщил в Москву, что ему необходимо прибыть туда для объяснений. Еще раньше адмирал, под различными предлогами, уже подымал вопрос о своем приезде в Москву. Не получая никакого ответа на свои многочисленные требования о присылке орудий, снарядов и других материалов для флота и укрепленного района, адмирал думал лично все это добыть на севере.
На следующий день адмирал спешно выехал в Москву, взяв с собою своего флаг-офицера мичмана Гурского, старшего лейтенанта Левговда и охрану в 30 человек матросов при офицере. Перед отъездом адмирал приказал собрать на «Трояне» командиров судов, комитеты и представителей от всех команд. На собрании адмирал заявил, что ему необходимо ехать в Москву, чем еще надеется спасти флот. «Вместо себя, – сказал он, – я оставляю доблестного командира “Воли”, капитана 1-го ранга Александра Ивановича Тихменева, которого давно знаю, с которым много плавал и взгляды которого на службу те же, что и у меня». Заметно волнуясь, адмирал подошел и обнял Тихменева.
После его ухода счел почему-то нужным выступить и находившийся здесь Глебов-Авилов. Он признавал отъезд адмирала чрезвычайно важным, хотя находил, что события идут настолько быстро, что, быть может, судьба флота решится прежде, чем командующий доедет до Москвы. В ответ со всех сторон сейчас же послышались резкие возгласы: «Покажите нам все пункты и условия Брест-Литовского договора». Подобные фразы неизбежно раздавались каждый раз, когда Глебов-Авилов присутствовал на собраниях. Глебов попытался, как всегда в таких случаях, отделаться общими фразами и поспешил удалиться.
После собрания было решено просить одного офицера и одного матроса поехать на «Волю» к адмиралу и от лица всего личного состава флота выразить ему глубокую признательность за деятельность на пользу флота, благодарить за вывод из Севастополя, пожелать полного успеха в Москве и просить скорее вернуться. Этим представителям адмирал сказал, что у него есть слабая надежда улучшить положение и обещал вернуться в Новороссийск. В 2 часа ночи адмирал уехал.
На следующий день временно командующий капитан 1-го ранга Тихменев пригласил к себе исполняющего должность начальника бригады кораблей капитана 1-го ранга Терентьева (он же командир «Свободной России»), начальника Минной бригады капитана 1-го ранга Лебедева и начальника штаба флота капитана 1-го ранга Лебединского, которым прочитал привезенный Вахрамеевым документ. Это был доклад начальника Морского генерального штаба на имя Верховной военной коллегии или Высшего совета республики. В нем говорилось, что, несмотря на гарантии, немцы под разными предлогами продолжают все время продвигаться вперед как на Балтийском побережье, так и на берегах Черного моря; по-видимому, они стремятся к захвату кораблей, доков, мастерских и запасов. Основываясь на бывших уже примерах, Генеральный штаб считает необходимым заблаговременно, если германцы поведут наступление на Новороссийск, принять меры к уничтожению находящегося там флота, дабы не отдать его в руки неприятеля. На докладе имелась резолюция Троцкого, состоявшая из двух частей. Первая из них как бы одобряла мероприятия по
Между тем на месте обстановка казалась сравнительно благоприятной, так как немцы после занятия Ростова дальше не шли, а со стороны Керчи тоже ничего не угрожало. Наоборот, даже имелись сведения, что часть германских войск оттуда ушла. Поэтому приказание «немедленно уничтожить все суда» показалось подозрительным и вызвало общее негодование.
Одновременно стало известно, что в Москве за неисполнение аналогичного приказания расстрелян капитан 1-го ранга Щастный, выведший Балтийский флот из Гельсингфорса в Кронштадт.
Капитан 1-го ранга Тихменев в присутствии флагманов объявил Вахрамееву и Глебову-Авилову, что он преждевременно взрывать корабли не будет, ибо уверен, что если при данной обстановке он отдаст подобное приказание, то команды скорее выбросят за борт его, офицеров и Вахрамеева с Авиловым, чем потопят корабли. Оба комиссара как бы согласились с тем, что местная обстановка не требует выполнения приказания Москвы; однако прибавили, что не исполнить его тоже нельзя. Тогда Тихменев предложил комиссарам самим объявить все командам, от чего те сейчас же отказались, заявив, что их, конечно, не послушают, а кроме того, это противоречит принципу единоличного командования, каковой принят на флоте. Комиссары просили дать ответ завтра.
На следующий день собрание флагманов составило такую телеграмму: «Москва. Ленину и Троцкому. Совет флагманов, собравшись 7-го июня с. г. на линейном корабле “Воля” и ознакомившись с секретным докладом Морского генерального штаба за №… и предписанием за №…, постановил: ввиду того, что никакая реальная опасность от наступления германских войск как со стороны Ростова, так и Керченского пролива Новороссийску не угрожает, то корабли уничтожать преждевременно. Попытка отдачи подобного приказания будет принята за явное предательство. Подписали: капитан 1-го ранга Тихменев, капитан 1-го ранга Терентьев, капитан 1-го ранга Лебединский и капитан 2-го ранга Гутан 2-й». Последний присутствовал на заседании как старший из командиров миноносцев вместо больного начальника Минной бригады. Эта телеграмма была прочитана и прибывшими комиссарами, которых просили тоже подписаться, если только они согласны с нею. Оба согласились и ее подписали. Один экземпляр телеграммы со всеми подписями Тихменев взял себе, а другой был отдан комиссарам, которые решили лично ее зашифровать, несмотря на то что им предложили сделать это сообща. Однако по каким-то «техническим причинам» эта телеграмма была отправлена только на другой день, то есть 8 июня, и то лишь после того, как Глебов-Авилов заявил, что он снимает свою подпись. По-видимому, Вахрамеев и Глебов-Авилов тоже послали телеграмму, прося разъяснений, почему необходимо тотчас же топить флот.
10-го числа был получен ряд телеграмм, из которых одна – шифрованная. Из них флот узнал, что в Киеве между Совнаркомом и германским командованием относительно флота ведутся какие-то переговоры. Раньше же было только известно, что в Киеве идет какое-то совещание, на котором, судя по обрывкам перехваченных радиотелеграмм, был затронут также вопрос и о флоте. Ничего не сообщил по этому поводу и приехавший член Морской коллегии Вахрамеев.
Кроме того, из полученных 10 июня телеграмм флот узнал, что Германией предъявлен Совнаркому ультиматум о переходе флота в Севастополь, где суда должны быть интернированы на все время войны. Последним сроком выполнения своего требования противник назначил 16 июня, но потом продолжил его до 19 – го числа. Дальше говорилось, что если флот к 19 июня не перейдет в Севастополь, то германское командование будет вынуждено прекратить дальнейшие переговоры и продолжать наступление по всему фронту. В силу этого ультиматума, в срочном порядке предписывалось уничтожить как боевые корабли, так и все другие суда, находящиеся в Новороссийске, а всему личному составу предписывалось эшелонами отбыть в Саратов, где формировались какие-то морские батальоны.
Что касается шифрованной телеграммы, то она по своему цинизму превзошла все ожидания. В ней говорилось: «Вам будет послана открытая телеграмма – во исполнение ультиматума идти в Севастополь, но вы обязаны этой телеграммы не исполнять, а наоборот: уничтожить флот, поступая согласно привезенному Вахрамеевым предписанию».
Когда карты Совнаркома, благодаря этой телеграмме, были окончательно раскрыты и обнаружено его двуличие, командующий флотом созвал на «Воле» первое собрание командиров, председателей комитетов и представителей команд. На этом же совещании присутствовали Вахрамеев и Глебов-Авилов. Командующий объявил, что им получены чрезвычайной важности документы из Москвы, которые он просит выслушать самым серьезным и внимательным образом, ибо ими решается судьба флота. Затем он предложил обоим комиссарам прочитать собранию все полученные документы и телеграммы в порядке их получения. Комиссары попробовали было отказаться, прося это сделать командующего, но последний стоял на своем, и они, поторговавшись друг с другом, решили, что документы прочтет Глебов-Авилов. Чтение их не раз прерывалось возгласами недоверия и возмущения. Огласив простые телеграммы, Глебов, однако, скрыл текст шифрованной. Тогда командующий заявил ему, что он не прочитал еще одной телеграммы, по его мнению – самой важной. Сильно растерявшись, Глебов попытался что-то пролепетать о секретности и несвоевременности объявления. В ответ на это Тихменев объявил всем, что есть еще одна телеграмма, которую комиссар почему-то скрыл и, взяв ее из рук Глебова, прочитал собранию. Чтение этой телеграммы прямо ошеломило присутствовавших; негодованию не было границ. Послышались голоса: «Эти предатели хотят свалить на нас вину в потоплении флота, хотят поставить нас вне закона» и так далее. После длинного ряда пререканий собрание постановило принять предварительные меры к уничтожению кораблей. Для этого было решено на каждом корабле образовать особую команду из наиболее надежных людей, которая под руководством своих командиров и офицеров уничтожила бы суда в минуту опасности. Постановление это носило, впрочем, лишь предварительный характер, так как многие из команды считали, что раньше, чем принимать окончательное решение, необходимо осведомить обо всем команды.
С этой целью в заседании был сделан перерыв, и условными холостыми выстрелами (это было на отряде условлено с самого начала его стоянки в Новороссийске) были собраны на корабли все отсутствовавшие офицеры и команды. На каждом корабле командам была разъяснена обстановка и все ознакомлены с документами, полученными из Москвы. За немедленное потопление не высказался ни один корабль, но никто тоже не высказался и за переход в Севастополь. Почти все суда вынесли решение оставаться в Новороссийске, причем опять появились лозунги: «борьба до последнего снаряда», «борьба до последней капли крови» и так далее. Многие, высказывая их, были убеждены, что это только слова, а при приближении действительной опасности все разбегутся в горы, а суда останутся неуничтоженными.
В полночь на «Воле» опять началось прерванное заседание, продлившееся до утра, но опять ни к какому окончательному решению оно не привело. Было лишь ясно, что сейчас топить суда никто не станет. Все больше и больше выставлялось третье решение – «война до конца». Появлялись выкрики и относительно необходимости сношений с генералом Красновым, но все же этот вопрос как-то больше обходили молчанием. Решено было запросить Москву о том, какую же телеграмму исполнить: открытую или шифрованную. Между тем по адресу обоих присутствовавших представителей советской власти ненависть и угрозы росли настолько заметно, что оба комиссара среди заседания предпочли удрать на берег.
На этом заседании впервые появились представители водного транспорта (организация, ведавшая управлением торгового флота) во главе с неким Кремлянским (механик торгового флота), назначенным состоять во главе водного транспорта лично Лениным, который отпустил ему на дела транспорта два миллиона рублей, причем последний расходовал эти деньги по своему личному усмотрению. Представителей торгового флота сначала не хотели допускать на заседание, но затем они были допущены на том основании, что в предписании уничтожить флот указывалось также на потопление коммерческих судов. Кремлянский своими ультрабольшевистскими выступлениями на всех дальнейших собраниях сыграл немалую роль в потоплении судов в Новороссийске, помимо всего прочего агитируя еще против адмирала Саблина, капитана 1-го ранга Тихменева и вообще командного состава. Надо сказать, что с самого начала разговоров о потоплении флота в городе велась определенная агитация в том смысле, что уничтожение судов выгодно только офицерам и что этот план измышлен офицерами. В последний же день, день уничтожения судов, уже проповедовалось иное, а именно – что офицеры не хотят топить корабли, а решили их увести в Севастополь. Вся эта агитация на матросов не имела никакого влияния, но у населения пользовалась большим успехом.
На следующий день с полдня опять было назначено заседание на «Воле», присутствовать на котором обещали и оба комиссара; однако они не пришли. Команды стали волноваться, и было решено вызвать их по телефону. Когда их не оказалось дома, был послан патруль, чтобы найти и привести их силой. Патруль вернулся и сообщил, что Вахрамеев и Глебов-Авилов в поезде Вахрамеева удрали в Екатеринодар. Негодованию команд не было пределов, и они стали изобретать различные способы, как бы догнать и арестовать комиссаров.
Вскоре была получена телеграмма с какой-то промежуточной станции. В этой телеграмме Вахрамеев сообщал, что, так как миссия им исполнена не была, он считает свое дальнейшее пребывание в Новороссийске излишним, а потому и уехал, взяв с собою и Глебова-Авилова, дабы вместе с ним доложить в Москве о всем происшедшем.
Утром, обещая присутствовать на заседании, Глебов-Авилов в разговоре с Тихменевым сказал: «Ввиду того, что среди команд стало преобладать решение воевать до конца, а это означает, что суда уничтожены не будут, то лучше в таком случае флоту перейти в Севастополь». Кроме того, на вопрос, как надо смотреть на последнюю телеграмму – идти в Севастополь, и та ли эта телеграмма, о которой говорится в шифрованном радио, что ее исполнять не надо, Глебов ответил, что теперь он и сам ничего не знает и что, пожалуй, эта телеграмма – новая. Это были его последние слова перед бегством.
На заседании, во время которого обнаружилось исчезновение комиссаров, было получено первое донесение о том, что немцы высаживаются в Тамани и что высадить предполагается отряд в 20 тысяч. Это известие окончательно убивало последнюю надежду остаться в Новороссийске.
С этого момента уже началась агония флота. Вконец издерганный личный состав морально умер. Команды перестали есть, спать, метались из стороны в сторону и, потеряв голову, только митинговали. Было несколько случаев дезертирства и самоубийства.
На следующий день после бегства Вахрамеева и Авилова из Екатеринодара прибыли в Новороссийск два эшелона с красноармейцами, которые стали держать себя по отношению к матросам весьма вызывающе. Ими были заняты все караулы в городе.
На городской площади был назначен митинг для населения, на котором должен был разбираться вопрос о судьбе флота. Из любопытства послушать пошло и много матросов. На этот митинг был приведен отряд вооруженных красноармейцев, которые с ручными гранатами в руках оцепили всю площадь. В это же время на вспомогательном крейсере «Троян» происходило очередное заседание флота, на которое прибыли представители Кубанско-Черноморской республики. Дело в том, что кому-то пришла шальная мысль спасти флот, присоединившись к Кубанско-Черноморской республике, которая якобы имеет достаточно войск, чтобы обороняться от немцев. На этом заседании представители означенной «республики» уверяли, что они порвали с Москвой, топить флот считают преступлением и готовы общими усилиями отстаивать Новороссийск. На вопросы, каким количеством штыков и артиллерией они обладают и какими финансовыми средствами располагают, эти представители, во главе с Рубиным (комиссар финансов), ответа не дали, а предложили послать представителей в Екатеринодар, где, по их словам, все будет выяснено.
На это заседание командующий прибыть отказался, а через капитана 1-го ранга Терентьева, обрисовавшего еще раз все безвыходное положение флота, передал, что он считает, что флот должен быть или уничтожен, или же переведен в Севастополь, но никакого третьего решения, к сожалению, быть не может.
Во время заседания одним из матросов был внесен вдруг срочный запрос: «На каком основании и по чьему приказанию прибыли в Новороссийск красноармейцы, ведущие себя столь вызывающе по отношению к флоту?» Начальник красноармейцев (по виду бывший офицер), почему-то оказавшийся на «Трояне», заявил, что их прислали для охраны города. Из дальнейших разговоров было выяснено, что они прибыли по требованию Глебова-Авилова против якобы взбунтовавшихся матросов. Здесь сразу сказалась ошибка большевистских главарей, которые прислали отряд всего лишь в 600 человек. Начальнику этих эшелонов тут же было заявлено, что он должен немедленно убраться из Новороссийска вместе со всем своим отрядом, ибо город пока еще охраняется флотом, и что если красноармейцами будет тронут хоть один матрос, то весь личный состав флота в количестве около двух с половиной тысяч человек выступит, как один, и снесет их с лица земли. Начальник красноармейцев заявил, что он только сейчас узнал истинный смысл его присылки и что немедленно с эшелонами покинет Новороссийск.
В конце заседания было все же решено послать в Екатеринодар представителей в лице двух или трех офицеров и двух матросов для выяснения на месте всех средств местной «республики».
Временно командующий флотом почти совершенно не принимал участия в заседаниях и ни разу не высказал командам своей точки зрения. Учитывая настроение матросов, которые вновь вспомнили митинговые лозунги, и зная на основании опыта, что на людей в таком состоянии в хорошем смысле повлиять нельзя, он ждал момента, когда они, испробовав все, придут и скажут: приказывайте, что нам делать.
За этот короткий, но тяжелый промежуток времени командующий всячески изыскивал способ спасти суда, но, к сожалению, выхода не представлялось. Увести корабли было некуда, так как не оставалось ни одного порта, где, хотя бы временно, суда могли укрыться; вести же флот куда-нибудь, чтобы топить его на мелком месте, было невозможно, так как большинство команд, не пошло бы в море, а разбежалось. Кроме того, флот с минимумом команды, а частью – на буксире, то есть в совершенно небоеспособном состоянии, вряд ли был бы пропущен неприятелем далее 10–20 миль.
Единственное, что мог сделать еще командующий, так это попытаться связаться с Доном и сообщить о трагическом положении флота недавно вступившему в должность донского атамана генералу Краснову. С этой целью с докладом к атаману он послал на шхуне окружным путем через Керчь в Таганрог инженера-механика мичмана Полякова, который благополучно проехал и был принят генералом Красновым и генералом Богаевским. Взгляд атамана на этот вопрос был таков, что в настоящее время флоту ничего другого не остается, как возвратиться в Севастополь, где все же есть надежда сохранить суда для будущего. Эту точку зрения Донского атамана мичман Поляков передал командующему флотом, насколько помнится, через одну гимназистку, проехавшую прямо через местность, занятую большевиками, и прибывшую в Новороссийск за несколько часов до того момента, когда окончательно надо было прийти к тому или другому решению.
Решений оставалось только два: или топить суда, или перевести их в Севастополь. Каждому человеку, естественно, покажется странным, что бывшие на судах флота в Новороссийске офицеры как бы считались с предписаниями Совнаркома, то есть той власти, которой никто из них не только не признавал, но считал чудовищно преступной. Кроме того, флот считался еще и с каким-то неизвестным германским ультиматумом. Для того чтобы хоть немного понять психологию тех сравнительно немногих офицеров, которые до конца связали свою судьбу с кораблями, на которых они плавали и с которыми сжились, особенно за время войны, надо ознакомиться с той обстановкой, в которой им приходилось решать тяжелый вопрос спасения флота. Помощи ждать было неоткуда. Оставаться в Новороссийске было нельзя, ибо такое решение было равносильно отдаче судов германцам в неповрежденном состоянии, ибо личный состав в последнюю минуту все равно разбежался бы и некому было бы взрывать суда.
Таким образом, оставались только два решения[53]. Первое – топить корабли, чтобы они не могли попасть в руки германцев и не были бы ими использованы против наших союзников. С узко военной точки зрения, такое решение было единственно правильным. Против него говорило соображение, что потопив флот, а не выполнив требования германцев вернуться в Севастополь, Россия тем самым давала юридическое право Германии продолжать наступление, то есть занимать новые области, наиболее богатые хлебом, в том числе и Кубань. Стремление немцев занять Кубань и вывезти из нее хлеб для большинства тогда было совершенно ясно, и казалось, что они ищут только повода для ввода туда своих войск. Если бы это действительно произошло, то вина в этом ложилась исключительно на остатки личного состава флота. Кроме того, факт подозрительного поведения Совнаркома в отношении флота, выразившегося в отдаче диаметрально противоположных друг другу распоряжений, толкал на мысль, что если не Германии важно уничтожить Черноморский флот, дабы в случае окончания мировой войны не в пользу Германии Россия все же долгие годы была бы беззащитна на Черном море, то во всяком случае это весьма желательно Совнаркому. Армия путем планомерной провокации и пропаганды была уничтожена. Личный состав флота был тоже тем же путем сведен на нет, но оставались еще корабли, которые при первом отрезвлении народа могли быть укомплектованы и подняться против них. Это стремление Совнаркома уничтожить военные суда с первого взгляда покажется маловероятным, но если вспомнить аналогичную попытку уничтожить своими руками суда Балтийского флота, притом в обстановке, далеко не такой безвыходной, как в Черном море, то окажется, что этот взгляд не только возможен, но имеет свой raison d’etre[54].
Второе решение было – вернуться в Севастополь для интернирования судов германцами. С точки зрения старых военных традиций и истории, это, конечно, казалось неприемлемым, но при той обстановке, когда вся история, традиции, воинская доблесть и дух были уже втоптаны в грязь, рассуждать приходилось только с государственной точки зрения. Не давая никаких гарантий, кроме бумажных, немцы, разумеется, могли в любое время использовать наши суда или, при неудачном исходе войны, их уничтожить. Но вряд ли немцам это сулило какие-нибудь выгоды, и вот почему: на Черном море, за отсутствием противника, немцам не надо было морской вооруженной силы, тем более что в их распоряжении имелись «Гебен» и суда турецкого флота. Об использовании судов против наших союзников не могло быть и речи, так как немцы, увеличив свои силы на два дредноута и десять миноносцев, все равно не были бы в состоянии состязаться с ними. Даже если бы ход военных действий повернулся не в пользу Германии, то и тут надо констатировать, что такое уничтожение нашего флота было бы страшно невыгодно Германии, ибо при мирных переговорах ей пришлось бы отчитываться перед Державами Согласия, которые заставили бы ее уплатить за уничтоженные суда. В крайнем случае, если бы даже это и произошло, то, по крайней мере, флот не был бы нами уничтожен преждевременно, а погиб только тогда, когда рушилась бы последняя надежда на возвращение нам кораблей после окончания войны. Суммируя все возражения «за» и «против», приходишь к выводу, что если и оставалась хоть маленькая надежда на спасение флота, то только в том случае, если он возвратится в Севастополь.
Вот те мысли и соображения, которыми руководствовался личный состав флота в последние минуты его жизни. В этом же смысле 14 июня командующий флотом выпустил приказ к командам. В нем Тихменев объявлял, что есть только два исхода: либо топить суда, либо перейти к 19 июня в Севастополь.
В среде личного состава по этому вопросу возник глубокий раскол, почему командующий, разъяснив еще раз общее положение, приказал его решить всему личному составу путем поименного тайного голосования. Результат голосования и должен был выполнить флот. Другие решения командующим совершенно исключались. Результат референдума был таков: за уничтожение флота высказалось около 450 голосов, за переход в Севастополь – больше 900 голосов и около тысячи воздержавшихся или желавших «бороться до последнего снаряда». Эту тысячу голосов было приказано не считать, как уклонившихся от прямого ответа. Необходимо заметить, что за возвращение в Севастополь подала голоса большая часть команд дредноутов. Таким образом, к полудню 15 июня (нового стиля) личный состав флота решил последний вопрос своего дальнейшего существования.
При подсчете голосов сторонники уничтожения судов пробовали доказать, что тысячу воздержавшихся, или голосовавших за третье решение, необходимо отнести к ним. Особенно горячо ратовали за это представитель водного транспорта вышеупомянутый Кремлянский, а также впервые открыто выступивший командир миноносца «Керчь» старший лейтенант В. Кукель. Их предложение было категорически отвергнуто, и представители команд и командиры судов, кроме Кукеля и еще двух или трех, заявили, что подчинятся только приказаниям командующего флотом. Командующий объявил, что раз большинство решило переходить в Севастополь, то он утверждает это тяжелое решение и поведет туда флот в надежде, что суда наши все-таки нам будут возвращены. С этого момента он потребовал безусловного исполнения всех своих приказаний.
Однако, к сожалению, появившийся в командах раскол уже не прекращался до самого конца. Ему очень способствовала позиция, занятая некоторыми офицерами со старшим лейтенантом Кукелем[55] во главе. Кукель стал горячо агитировать против возвращения флота в Севастополь. В офицерской среде он проповедовал это под тем соусом, что ему якобы не позволяет идти в Севастополь его офицерская честь и достоинство. Повторяя все время красивые фразы, Кукель увлек за собою человек пять-шесть молодых офицеров, поверивших искренности его убеждений. На самом же деле «достоинство старого офицера» не помешало Кукелю переодеваться матросом и в фуражке с черной лентой (а не Георгиевской – Черноморской)[56], с надписью «Керчь», пробираться в команды и агитировать за потопление судов уже на совершенно другой подкладке. Особенно он агитировал за это среди команд дредноутов. Тогда еще в Кукеле окружающие не видели большевика, хотя поведение его должно было внушать сильное подозрение. Позиция, занятая офицерами, пошедшими за Кукелем и явно вышедшими из повиновения командующему, не могла не усилить раскола в командах, в особенности – на миноносцах. Почти половина судов, раньше хотевших идти в Севастополь, в последнюю минуту решила топиться. К моменту трагедии флот уже окончательно разбился на две равные части. Может быть, если бы не было раскола в офицерской среде, весь флот поступил бы одинаково и все суда были бы сохранены для будущей России, но так как единодушия в ней не было, то судьба их была решена.
На последнем собрании, когда на основании большинства голосов было решено возвратиться в Севастополь, команды потребовали, чтобы, ввиду ликвидации флота, их обеспечили путем выдачи жалованья за несколько месяцев вперед, тем более что денежные суммы флота легко могли попасть в руки большевиков или быть отобраны немцами. Командующий объявил, что в денежные дела он вмешиваться не будет, а предоставляет решить вопрос финансовой комиссии при интенданте штаба флота. Комиссия эта, в состав которой входило несколько офицеров, но были и представители от команд, постановила выдать всем жалование за пять месяцев вперед и, кроме того, еще пособие в виде пенсии в зависимости от числа лет службы. Эти суммы было приказано принять судам от интенданта флота по требовательным ведомостям, а именные раздаточные ведомости с расписками представить в штаб.
К вечеру 15 июня обстановка на флоте была следующая. Командующим было приказано флоту к 9 часам утра быть на первом положении (положение № 1 предусматривает часовую готовность к съемке). В действительности же готовились к съемке с якоря лишь оба дредноута, миноносцы «Дерзкий», «Поспешный», «Беспокойный», «Живой» и еще несколько миноносцев, которые хотя и колебались, но тоже собирались в поход. На остальных миноносцах, главным образом на 3-м так называемом «ушаковском дивизионе» («Керчь», «Калиакрия», «Гаджибей» и «Фидониси»), все время шли сплошные митинги с участием разных посторонних лиц. На них особенно выделялся своими демагогическими выступлениями все тот же старший лейтенант Кукель. Тем не менее казалось, что в последнюю минуту с якоря снимутся все корабли, ибо в таких случаях всегда торжествует стадное начало. Хорошо помня опыт Севастополя, начальник Минной бригады и командиры «Поспешного», «Беспокойного» и «Дерзкого» решили с утра, не ожидая приказаний, выйти на внутренний рейд, где и встать. Самое главное – надо было оторваться от берега и подать пример. Весь вечер 15-го и ночь на 16 июня с кораблей сходили на берег с вещами матросы, не согласные возвратиться в Севастополь. Главным образом это был элемент, у которого, так или иначе, рыльце было в пушку…
Весть о предполагаемой съемке с якоря облетела весь город и заводы. Утром на следующий день, после целого ряда митингов, из города и с заводов к пристаням потянулись тысячные толпы народа с плакатами и красными знаменами с целью отговорить флот от ухода.
К утру 16-го развели пары оба дредноута, «Дерзкий», «Поспешный», «Беспокойный», «Живой», «Пылкий» и вспомогательный крейсер «Троян». На остальных же судах команды продолжали метаться и не знали, что делать: люди то сходили на берег, то переходили на суда, готовые к походу, то вновь возвращались на свои миноносцы и начинали разводить пары, как например, «Пронзительный», «Фидониси», «Гаджибей» и другие. К этому времени к миноносцам подошла толпа манифестантов, и опять начался митинг. Многие матросы из числа колебавшихся стали покидать суда. Стало ясно, что если миноносцы немедленно не оторвутся от берега, то ни один из них не уйдет. Между тем на те миноносцы, которые уже были почти покинуты командами, бросилась толпа и стала их грабить. Момент был критический. Поэтому «Дерзкий», «Поспешный» и «Беспокойный» снялись с якоря и под крики, проклятия и угрозы наседавшей, неиствовавшей толпы вышли на внутренний рейд, где встали недалеко от флагманского корабля «Воля».
В то время как часть толпы на берегу облепила оставшиеся у пристаней миноносцы с «Керчью» во главе, на которой, очевидно, под руководством Кукеля все время поднимались сигналы вроде: «позор и смерть судам, идущим в Севастополь», «изменники и предатели, одумайтесь» и так далее, другая многотысячная толпа направилась по внешним молам к дредноутам. На «Воле» представители этой толпы были встречены старшим офицером, который заявил, что он не может разрешить никакого собрания команде, потому что она занята судовыми работами, проводил их до трапа и на шлюпке отправил на берег. К сожалению, на «Свободной России» не были заблаговременно убраны сходни, а потому представителям толпы и рабочим удалось проникнуть в команду этого корабля. На «России» команда была менее стойка, чем на «Воле», и путем митингования удалось создать в ней раскол. Машинная команда почти в полном составе объявила о своем нежелании идти в Севастополь.
Атмосфера на рейде все больше сгущалась, и суда, вышедшие из повиновения командующего, уже выказывали явно враждебное отношение к тем, что решили идти в море. От них, а также от различных революционных организаций все время на катерах подходили многочисленные депутации, которые пытались заставить уходившие миноносцы вернуться к берегу. Команды начали сильно волноваться.
Не было сомнения, что если суда простоят еще хоть немного на внутреннем рейде, то, если не вся команда разбежится, во всяком случае, уйдет такая ее часть, что выход в море сделается невозможен. Однако командующий медлил уходить, так как все еще надеялся, что в конце концов с ним пойдут и остальные корабли. Кроме того, надо было еще подождать «Свободную Россию», которая принимала с транспортов уголь и нефть.
Около часу дня командующий поднял сигнал: «Сняться с якоря и выйти на внешний рейд». За флагманским кораблем сейчас же снялись «Поспешный», «Беспокойный», «Дерзкий» и «Живой», взявший вдобавок на буксир покинутого командой «Жаркого». Эти два миноносца почти всю войну проплавали вместе, и команда «Живого», на который перешло несколько человек с «Жаркого», не пожелала бросить своего боевого товарища на произвол судьбы. Кроме того, на внешний рейд вышел еще вспомогательный крейсер «Троян», а несколько позже – «Пылкий». Все эти суда стояли на якоре кабельтовых в пяти от входных маяков.
При выходе из гавани со стороны революционных организаций были сделаны еще последние попытки помешать уходившим судам, а именно: на катере пробовала подходить какая-то кучка людей, говорившая, что получены новые телеграммы, из которых будто выяснилось, что весь вопрос с уходом и потоплением судов – это немецкая провокация; призывали не слушаться своих офицеров и так далее. На все это команды отвечали лишь бранью. Вообще, стоило только дать машинам ход, как люди заметно успокаивались.
Выходить из гавани судам приходилось под дикий рев и проклятия огромной толпы, собравшейся на оконечностях обоих молов, что тоже сильно нервировало команды. Суда не были оставлены в покое и на внешнем рейде, где до самого вечера все время на катерах и шлюпках подходили к кораблям разные темные личности, пытавшиеся уговорить их вернуться.
Ввиду того, что на «Поспешном» было больше всего нефти, то командующий приказал ему подойти к «Воле» и перекачать на нее часть запаса. Приблизительно в это же время на «Волю» неожиданно прибыли с берега Глебов-Авилов и Вахрамеев. Они тоже просили командующего не уходить, а подписать приказ о потоплении судов. Командующий наотрез отказался от такого предложения. Тогда комиссары решили обратиться к команде, но сами это сделать не рискнули, а послали говорить с ней бывшего председателя судового комитета «Воли», тоже стоявшего за потопление судов и покинувшего свой корабль перед выходом на рейд. Едва тот раскрыл рот, как команда стала уже кричать, что и его, и комиссаров необходимо выкинуть за борт. После такого приема он, Глебов-Авилов и Вахрамеев спешно спустились по штормтрапу на катер и отвалили от борта. Из их слов стало известно, что для выполнения приказа об уничтожении кораблей Совнарком срочно командировал в Новороссийск члена Морской коллегии Раскольникова.
К вечеру на рейд вышел еще миноносец «Громкий», имея, однако, всего лишь несколько человек команды; идти в Севастополь он не собирался, а вышел из гавани лишь с целью затопиться.
Несколько позже выхода «Громкого» на «Волю» прибыли представители от команды «Свободной России». Эти представители просили команду «Воли» не действовать разрозненно и дать им последний категорический ответ: идет ли она в Севастополь или нет, так как если пойдет «Воля», то к ней присоединится и «Свободная Россия». На это один из матросов машинной команды «России» тут же заметил, что на них надеются напрасно, так как в Севастополь они не пойдут. «Воля» категорически ответила, что своего решения она все равно не изменит и пойдет в Севастополь, хотя бы в единственном числе.
Съемка с якоря и выход в море были назначены только в 10 часов вечера, потому что командующий все еще рассчитывал взять с собой и «Свободную Россию».
В 10 часов вечера снялись «Дерзкий», «Поспешный», «Беспокойный», «Пылкий», «Живой» и «Троян», имевший на буксире «Жаркого». На предложение начальника Минной бригады (брейд-вымпел на «Дерзком») взять «Громкий» на буксир последний, поблагодарив, заявил, что и сам дойдет до того места, куда ему надо. Некоторое время «Воля» задержалась еще на рейде, поджидая выхода из гавани других судов.
На «Россию» был командирован флагманский инженер-механик генерал-майор Берг[57] (плававший на «Дерзком»). Когда окончательно выяснилось, что машинная команда «Свободной России» не идет, а разбегается, то командующий сделал последнюю попытку спасти этот корабль, приказав всей оставшейся команде стать к котлам и механизмам, а капитану транспорта Добровольного флота «Херсон» Родзянко взять во чтобы то ни стало «Россию» на буксир. Однако это приказание исполнено не было, так как команда «Херсона», подговоренная к тому, по всем данным, Кремлянским, отказалась повиноваться.
Необходимо отметить, что незадолго до этого Кремлянский приказал всем транспортам и пароходам коммерческого флота спустить кормовые транспортные флаги и поднять красные с золотою надписью «Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика». Этот флаг был недавно признан Германией как русский кормовой флаг для военных и коммерческих судов, но на флоте о подъеме его никто и не заикался.
В ночь на 17 июня (по новому стилю) линейный корабль «Воля», нефтяные миноносцы «Дерзкий», «Поспешный», «Беспокойный», «Пылкий», угольные миноносцы «Живой», «Жаркий» и вспомогательный крейсер «Троян» под флагом временно командующего флотом капитана 1-го ранга Тихменева ушли в Севастополь. Несколько позже к отряду присоединилась еще база быстроходных катеров посыльное судно «Креста».
Линейный корабль «Свободная Россия», нефтяные миноносцы «Калиакрия», «Гаджибей», «Фидониси», «Керчь», «Пронзительный», угольные – «Лейтенант Шестаков», «Капитан-лейтенант Баранов», «Стремительный», «Сметливый», посыльное судно «Летчик» и около восьми быстроходных катеров-истребителей остались для самоуничтожения на Новороссийском рейде. Кроме того, там же осталось большое количество транспортов и пароходов.
После ухода части флота в Севастополь в Новороссийск прибыл Раскольников, который совместно с Глебовым-Авиловым, Вахрамеевым и Кукелем руководил взрывами и потоплением судов. Посещая суда, Раскольников произносил демагогические речи, доказывая, что к заключению позорнейшего Брестского мира Россию привели кадровое офицерство и дворянство. Личному составу флота приходится теперь уничтожать свои суда, благодаря исключительно тому же кадровому офицерству. Особого впечатления эти речи на матросов не производили, и ни один офицер в Новороссийске не был тронут. Только Раскольников приказал арестовать флагманского механика генерал-майора Берга за то, что он во время одной из речей Раскольникова на «России» громко крикнул: «Не кадровое офицерство привело Россию к позору, а такие мерзавцы и сволочь, как Вы и прочие комиссары». К счастью, генерал Берг вовремя успел на катере уйти из Новороссийска в Керчь.
Миноносцы топились на большой глубине, на внешнем рейде, посредством открытия кингстонов и небольших взрывов механизмов. Один или два миноносца, слишком медленно тонувшие, были взорваны миноносцем «Керчь». «Свободная Россия», выведенная на буксире на глубину в 26 сажен, была взорвана минным залпом того же миноносца.
Сама «Керчь», после потопления всех судов, под командой Кукеля ушла в Туапсе, где и была потоплена, после чего Кукель с командой уехал по Армавир-Туапсинской дороге. Есть основание предполагать, что «Керчь» ушла в Туапсе потому, что в Новороссийске население было слишком озлоблено против нее за январь 1918 года, когда ее командой были расстреляны офицеры Варнавинского пехотного полка и произведено много грабежей и других насилий.
Кроме военных судов по настоянию своих консулов на Новороссийском рейде были еще потоплены иностранные пароходы, которые были застигнуты войной на Черном море и зачислены в транспортную флотилию, а именно: французский «Оксус», английский «Тревориан», бельгийский наливной «Эльбрус» и итальянские «Женероза» и «Сербия».
Что касается быстроходных катеров-истребителей, то они почти все были отправлены по железной дороге на север с целью переброски их на Волгу.
Отряд судов, вышедший в Севастополь, заблаговременно известил по радио германское командование о времени своего подхода к этому порту, а также число и названия идущих кораблей. Кроме того, было сообщено, что остальные суда по техническим причинам, отсутствию команд и буксиров пришлось оставить в Новороссийске.
На этом переходе, благодаря недостатку команд, главным образом машинных, пришлось взять на буксир почти все миноносцы, и под своими машинами дошли лишь «Дерзкий» и «Живой». Благодаря этому, отряд шел самым малым ходом. К счастью, погода была штилевая, и он благополучно пришел в Севастополь».
Поделиться книгой: