Вот возможные значения первого слова:
Или вот другое слово,
Пожалуй, хватит с вас. Я был бы очень рад, если бы мог сказать то же самое и о себе. Увы, ко мне это не относилось.
Решить возникшую задачу стало бы куда проще, если бы я мог сейчас загрузить всю музыку в стационарное железо (это заняло бы не более получаса), получить все варианты – их оказалось бы, я думаю, все же меньше тысячи – и выбрать из них такой, что придется мне по вкусу более других. И нужный компьютер – вот он, на его привычном месте, сейчас дремлет, но разбудить его – дело трех секунд. Я уже повернулся лицом к нему. И даже сделал шаг, чтобы приблизиться.
Это, несомненно, свидетельствовало о том, что я находился в состоянии если не полной растерянности, то, во всяком случае, легкого умственного расстройства. Потому что воспользоваться компьютером в этой обстановке означало бы сделать всю работу за моих противников: после отключения защитной системы уже не оставалось сомнений в том, что прослушиваются и фиксируются не только разговоры, но перехватывается любая информация, какая бы тут ни возникала. То есть, использовать имевшуюся технику тут было самой большой глупостью из всех возможных. И я вовремя повернулся к устройству спиной.
Следующая мысль была: но ведь те, кто так пристально интересовался мною (после Орро, конечно), ждут от меня именно чего-то подобного. Потому что существовал и такой вариант: мой наниматель ими взят, ему позволили отправить мне сообщение – которое, естественно, скопировали и теперь хотят воспользоваться моей помощью в расшифровке, поскольку им самим она явно не по силам. При этом Орро, понятно, думает, что ему удалось сделать все скрытно, считай он иначе – не предпринял бы ничего подобного даже под страхом смерти; ины вообще народ страшно упрямый. Если дело обстоит так – легко объяснимо, почему за мной еще не пришли, да еще и позволили тексту добраться до адресата: они ждут, что я сейчас подключу к расшифровке технику, и им останется лишь записывать результаты. Тем самым они дают мне какое-то время для действий. Что же, спасибо, постараюсь использовать его наилучшим образом.
Рассудив так, я все-таки вернулся к компьютеру. Разбудил его, представляя, какое радостное оживление возникло в этот миг там, откуда велся контроль. Ладно, хорошо смеется тот, кто пьет шампанское, – или как там принято говорить. Я загрузил одну из тех программок, которые всегда таскал в памяти; есть такие задачки, чаще всего из области теории времени, которые (в рамках доступной нам математики) решений не имеют; тем не менее, в мире хватает чудаков, которые все грузят и грузят эти задачки, заставляя ни в чем не повинные машины тратить время и энергию на поиски несуществующего результата.
Я – один из таких чудаков, только задачки мои относятся исключительно к области теоретической лингвистики. Например: найти возможное предельное количество смыслообразующих гласных в сутирском языке; задача интересна потому, что Сутир – планета совершенно необитаемая и такого языка, следовательно, не существует, но когда-нибудь, лет этак миллионов через двести, он может возникнуть. Или, например… Ну да ладно. Словом, один из подобных ребусов я и загрузил, и комп набросился на него прямо-таки с урчанием. Я представил, как эти там застыли в приятном ожидании. Вольно им. Сам же я начал строить варианты при помощи собственного мыслительного аппарата, хотя и куда как слабого по сравнению с железом, но зато в данный момент недоступного для прослушивания или копирования.
Варианты получались разные. Например:
«
«
«
Ну, и еще дюжина такого же рода. Из них можно было выбирать или, наоборот, выкинуть все к чертям собачьим.
Впрочем, возможности еще не исчерпывались. Человек, передавший сообщение, обещал вернуться. И от него, безусловно, можно будет получить какую-то дополнительную информацию – хотя бы о том, где, когда и при каких обстоятельствах это сообщение было курьером получено, в каком положении находился Орро, что произошло, а чего, напротив, не происходило. Тогда станет более или менее ясно, в каких пределах следует держаться при поисках подлинного смысла этого послания.
Тем более что оговоренное курьером время подходило к концу. И я испытывал уже легкое нетерпение, опасаясь, что, если он не придет, я буду вынужден снова решать все ту же задачу: ждать тут или уходить, пока до меня не добрались.
Нетерпение усиливалось так быстро, что я не выдержал: подошел к пульту и переключил мониторы на внешние камеры. Хотя это мое действие будет, несомненно, отмечено наблюдающими и истолковано как начало активных действий с моей стороны: они быстро поймут, что вместо дешифровки я занят наблюдением за окрестностями. То есть – собрался в бега. И примут меры. Тем не менее беспокойство заставляло рискнуть.
И, как оказалось, не напрасно.
Потому что я сразу же увидел курьера. Почему-то посланец и на этот раз передвигался по поверхности, вместо того чтобы воспользоваться воздушным путем. Скорее всего потому, что во время полета человек является наиболее беззащитным, и если за ним охотятся, то достаточно заглушить движок его агриндика – и преследуемый ссыплется с немалой высоты, после чего будет пригоден только для похорон; на твердом же грунте всегда остается возможность для маневра. Так что он только что показался из-за угла и спокойной, неторопливой походкой стал приближаться к подъезду здания, в котором находился я. Подошел. Вошел беспрепятственно.
Я переключился на вестибюль.
Курьер пересекал его все так же уверенно, направляясь к подъемной шахте. Я облегченно вздохнул. Его никто не преследовал, не напал, не схватил. В вестибюле находилось не менее дюжины разных людей, сидевших, стоявших и пересекавших его, но никто не обратил на курьера ни малейшего внимания.
Он вошел в шахту один.
К сожалению, просматривать внутренность этой трубы, по которой можно, пользуясь своим агриндиком, достичь любого из полутора сотен этажей, отсюда было невозможно: камера в шахте была, но выход она имела только на службу охраны здания. Зато выход из шахты на моем этаже я, после очередного переключения, наблюдал прекрасно. Судя по огонькам индикатора, курьер был уже на подходе. Вот и он.
Шахтный проем очистился, и курьер вышел на площадку.
Хотя, пожалуй, «вышел» – не совсем точное слово. Не вышел; его вытолкнули. За ним одновременно протиснулось двое; они держали курьера за руки, завернутые за спину. И еще двое. Когда он входил в шахту, вокруг было пусто; видимо, четверо вошли в трубу на одном из этажей, а может быть, и на двух.
Вся процессия направилась к двери в наш отсек.
Похоже, что моя проблема, наконец, решилась сама собой в пользу немедленного исчезновения. Если, конечно, оно было еще возможно. Я подумал, что нерешительность, как это обычно и бывает, привела к худшему из возможных результатов.
Компьютер продолжал с великим усердием терзать не имеющую решения задачу. Похоже было, что и сам я оказался точно в таком же положении.
Глава 5
Впрочем, не совсем. В моем распоряжении оставалось куда меньше времени, чем у компьютера, – если справедлива мысль, что время измеряется количеством происходящих изменений, если же ничего не происходит, то и время перестает существовать: его никак нельзя ощутить. В компьютере изменений происходило в миллионы раз больше, чем во мне. Что же касается меня, то, по моей прикидке, минуты полторы еще имелось; столько потребуется визитерам, уже приблизившимся к моей двери, для того чтобы вскрыть ее без моего согласия и доставить мне неудовольствие видеть их лицом к лицу. Одна минута десять. Нормального выхода отсюда для меня не существует: он перекрыт ими. Минута ровно.
Но существует и быстрый выход: через стартовое окно. Что за окном? Как назло, никого. Ни единого прохожего. Хотя на самом деле речь идет, конечно, о пролетающих: в третьей вертикальной зоне (высота моего этажа над поверхностью – двести сорок три метра на уровне подоконника) пешком, как вы и сами знаете, не ходят; однако в век гравитехники это мало кого волнует. В этой зоне с моей стороны здания коридор движения на восток – в десятке метров выше окна, на запад – на столько же метров ниже. Это, кстати, не случайно: помещение для переговоров мы с Орро выбирали с учетом разных возможных ситуаций – в том числе и той, что создалась к этому мгновению.
Сорок секунд; за дверью уже тоненько запел отмыкатель, но замок еще выдержит полминуты с лишним, это неплохая техника, кстати, терранского производства. Местный уже поддался бы.
«Очистить окно!» Повинуясь голосу, прозрачная преграда между мной и внешним миром начинает таять, как и полагается, от центра к периферии. Уже можно высунуть голову. Но вот ведь свинство какое: на восток не движется ни единого человека, и если я направлюсь туда – заметить меня не потребует никаких усилий, просто выглянуть – техника задержания у них наверняка отработана до совершенства, явно не любители занимаются Орро и, значит, мною. Ладно. С востоком не везет. А с западом?
А вот это уже похоже на удачу. Даже двойную. Первая заключается в том, что здешнее светило, по традиции именуемое солнцем, хотя официально носит совсем другое название, – солнце, большое и багровое, как ему и полагается в этот час суток, снизилось уже настолько, что западный коридор движения как бы упирается в него. На этом раскаленном фоне разглядеть что-либо становится куда сложнее, чем на экране блекнущего, да еще и с белыми облачками, неба. Хорошо. А вторая удача – и, пожалуй, главная – состоит в том, что с востока в этом коридоре движется, приближаясь, немалая группа местных жителей, навскидку – человек под двадцать. Я заранее знаю, что это за толпа: студиозусы из Сальтского университета коммерческих наук, у них четверть часа тому назад закончилась последняя пара. Хотя если бы и не знал – сразу догадался бы: обычный для них галдеж слышен даже сейчас, да и скорость, с какой они перемещались, не щадя свои аграресурсы, выдавала их: раза в полтора она превышала рекомендуемую для этой трассы в такой час. Двигаясь в таком темпе, они поравняются со мной…
Четырнадцать секунд осталось. Пора.
Оконный проем тем временем совершенно очистился. Я стою на подоконнике на коленях. Мой агриндик поспешно, но аккуратно извлеченный из внутреннего кармана, уже закреплен на спине. Инстинкт (унаследованный от самого сотворения мира, не иначе) сейчас, как и всякий раз при выходе в воздух, злобно протестует; но это уже привычно, чтобы он не возражал, его надо упоить до такой степени, чтобы он уснул, – однако это грозит более серьезными недоразумениями. Так что я просто мысленно рявкаю на него: «Заткнись!» – и ныряю с подоконника, одновременно плавно вводя аппарат в работу.
Рассчитал я неплохо. Студенческая орава догнала меня на пятой секунде моего полета и стала обтекать со всех сторон, соблюдая, конечно, приличия. Еще через пять секунд я оказался в ее середине – и плавно увеличил скорость до той, с какой передвигались коммерц-адепты. Не оглядываясь, я еще через четыре секунды почувствовал (лопатками, что ли?), как кто-то высунулся из бывшего моего окна и стал пялиться вдогонку нашей быстро отдаляющейся ватаге. Но меня вряд ли можно было разглядеть среди плотной толпы, даже если в его распоряжении был серчер со всеми моими параметрами. Адье, мои красивые, встретимся, я надеюсь, никогда, jamais!..
В середине студенческой компании я, чтобы на меня не косились и не старались выдавить из группы, сразу же включился в горячую дискуссию на тему: примерный мыслимый доход от инвестиций в миры восьмого класса. Это позволило мне удерживаться в группе до второго перекрестка, которые на высоте обозначены так же четко, как и на твердой поверхности. Мой летный опыт относительно невелик, так что лететь непринужденно и одновременно болтать, что в голову придет, чтобы не выделяться из окружения, требовало определенных усилий. Хотя летели все мы в одной и той же, выработанной с годами позе (не горизонтально, как плыли бы в воде, и не вертикально, как принято ходить по тротуару, но, так сказать, по биссектрисе – под углом сорок пять градусов, используя кроме аградвижка еще и возникающую подъемную силу), но среди нашей достаточно плотной группы все время происходило внутреннее движение: менялись собеседники, потому что тут возникала одна тема, там – другая, и сразу начиналась новая перегруппировка по интересам, при этом меня снова невольно оттесняли в сторонку. Я вежливо сопротивлялся, внутренне завидуя молодой безмятежности и уверенности в себе и как-то и самого себя начиная ощущать куда более молодым и даже оптимистом – хотя давно уже не был ни тем, ни другим. И лишь когда пришла пора отвернуть в сторону, я позволил выдавить себя к самой периферии группы, а как только мы оказались в границах развязки – плавно замедлил скорость, отстал и повернул на север по одиннадцатому коридору Север – Юг (западно-восточные здесь обозначаются литерами, хотя в разговоре чаще называются именами тех проспектов, улиц и проездов, над которыми пролегают).
Я изменил курс не потому, что студенты мне надоели – напротив, я с удовольствием еще побыл бы с ними, заряжаясь бодростью, но оставалась задача, которую надо было решать независимо от качества моего настроения, а для этого следовало в первую очередь оказаться в надежном укрытии, где никто не смог бы не только принести мне вред, но даже и просто помешать. Такое место существовало, и я знал, где оно находится – или, во всяком случае, находилось еще позавчера, когда его проверяли в очередной раз; именно туда я и держал путь.
Место это – не единственное, но, пожалуй, лучшее – было выбрано нами по давно известному принципу: где надежнее всего спрятать камень? В каменной россыпи или на галечном пляже, а вовсе не в каком-нибудь укромном уголке. Хотя бы потому, что всегда имеется некоторое количество людей, обожающих искать и находить именно укромные уголки – даже без всякого злого умысла, просто у них есть такая внутренняя потребность. От тайников лучше держаться подальше, и самые рискованные действия лучше предпринимать у всех на глазах – тогда люди, скорее всего, просто не поверят, что вы действительно делаете это. И вот выбранное нами убежище соответствовало как раз этому принципу – не полностью, может быть, но в главном соответствовало. Тут, наверное, стоит оговориться: произнося «выбранное нами», я имею в виду вовсе не Орро. Он как раз ничего об этом не знал и не знает, следовательно – не раскроет его даже в случае, если изменит своим принципам (во что я, впрочем, не верю).
Глава 6
Путь к убежищу вел через городской Луна-парк; именно здесь всегда толпились люди, дрейфуя от одного аттракциона к другому, задерживаясь в кафешках в шатрах или под зонтиками, а то и просто под открытым небом, порой же располагаясь с пивом и заедками прямо на травке, на газонах, что никак не запрещалось. В любом большом городе всегда хватает людей, ничем не занятых даже в разгар рабочего времени; это характерно для всех цивилизованных миров – и Сальта не была исключением. Такое времяпрепровождение даже поощрялось: пребывание людей не в своих четырех стенах, а, напротив, у всех на виду вместе со множеством других, знакомых и незнакомых, должно было свидетельствовать – и действительно свидетельствовало о спокойствии, порядке, благополучии и доброжелательности населения; а чего еще можно желать в большом городе?
Луна-парк эпохи гравитехники, как это ни покажется странным, не очень отличался от таких же заведений, какими они были и сто, и, наверное, триста лет тому назад. Скорее всего потому, что, как бы ни развивалась техника, люди в принципе оставались все такими же – с теми же инстинктами и желаниями, все так же замирали сердца, когда, скажем, заполненная людьми кабина внезапно обрушивалась вниз с высоты – как ни будь уверен в том, что гравитехника не подведет, страх этого не знает. И когда разогнавшийся вагончик в высшей точке трассы срывается с направляющих и летит по воздуху, по пологой траектории – сколько ни убеждай себя в том, что все рассчитано точнейшим образом, буквально до миллиметра, а если даже произойдет невозможное и вагон не попадет, закончив сорокаметровую безопорную дугу, на продолжение рельсов на втором участке трассы – все равно ничего страшного не случится: недремлющий антиграв плавно опустит вагон на грунт, практически даже без толчка, – нет, как ни успокаивай себя такими размышлениями, все равно сердце сбоит, пресекается дыхание и в кровь врывается мощная струя адреналина. И даже в старейшем из аттракционов, в «пещере ужасов» (на самом деле это не пещера, а туннель, углубленное в землю кольцо с ответвлениями), люди, давно уже, казалось бы, отученные верить в привидения, живых мертвецов и семиглавых драконов, все равно невольно вскрикивают, отворачиваются, а то и приседают, закрывая лицо руками, когда из черной дыры выскакивает огнедышащее чудовище и с размаху ломится в окно медленно проползающего по туннелю вагона: ну конечно, это все не настоящее, но вдруг окно все же не выдержит? Нет, я понимаю, но вдруг?..
Этот аттракцион мне всегда нравился больше остальных – наверное, потому, что по мне глубина лучше высоты, там если что, то всмятку, а из глубины можно все-таки выкарабкаться или всплыть – если повезет, конечно. И, спокойно приземлившись на посадочной площадке Луна-парка и достаточно внимательно, хотя и ненавязчиво, оглядев ближнее пространство (все было спокойно), я направился именно к этой кассе. Заплатил тридцать сальтов (по-моему, цены в парке все-таки грабительские) и уселся в вагон, уже более чем наполовину заполненный любителями острых ощущений.
Место я выбрал в кормовой части, рядом с запертой дверцей аварийного выхода. Еще три с лишним минуты – после того как вежливой улыбкой приветствовал даму средних лет, рядом с которой оказался (она сидела справа от меня, у окна), – я не сводил взгляда со входа, где появлялись все новые пассажиры. Наконец последнее место оказалось занятым, прозвенел звонок, дверь затворилась, и ни одного человека, какой мог бы представлять для меня угрозу, так и не появилось. Я облегченно вздохнул и стал настраиваться на Ланерского Червя – это чудище должно было первым представиться нам и вызвать первые визги и ахи. Вагон тронулся. И сразу же соседка, приблизив ко мне лицо, прошептала:
– Скажите, это весьма опасно?
«Очень кстати», – подумал я. Вслух же ответил вполголоса, только для нее:
– Мадам, мне не следовало бы говорить этого, но вы, видимо, впервые… Ни малейшей угрозы, поверьте мне.
– А вам уже приходилось… участвовать в этом?
Я позволил себе улыбнуться:
– В каждой поездке. Я тут работаю инспектором по технике безопасности. Так что могу поручиться. Кстати, если я во время поездки покину это место, не удивляйтесь и не пугайтесь: это входит в мои обязанности. И не поднимайте тревоги.
– Спасибо, что предупредили, – собравшись с духом, дама поблагодарила меня кокетливой улыбкой.
Она оказалась молодцом: Ланерского Червя восприняла почти спокойно, лишь едва слышно ойкнула, когда выпуклые, светящиеся фиолетовым пламенем глаза и окровавленная пасть монстра заняли все окно. А как удалось ей пережить прочие ужасы, я не увидел, потому что твердо помнил: через минуту после исчезновения червя настанет мое время. Еще не вставая с кресла, я отвел левую руку назад. Нашарил запорный механизм аварийного выхода. Так же на ощупь нашарил кнопку отключения тревожного сигнала. Время, потраченное неделю тому назад на изучение схемы этого транспортного средства, принесло свои плоды. Десять секунд. Пять. Да.
Это тоже было отработано: одновременно с движением отворяющейся дверцы опереться на левую ногу, не распрямляясь, повернуться на левом носке, как вокруг оси, и, продолжая вращение, оказавшись спиной к открывшемуся выходу, оттолкнуться. Хотя скорость вагона была не более десяти километров в час, прыгать все равно нужно спиной вперед и потом короткой пробежкой погасить инерцию. Главное – не шарахнуться вправо, где проходит силовая шина. Милая старина. Но ее не спешат менять, потому что она никому не видна, кроме здешнего персонала.
В вагоне мое исчезновение прошло незамеченным, потому что дверца обычно настроена на разовое срабатывание – ею пользуется чаще всего вагоновожатый, когда покидает вагон после конца смены: так ему удобнее, а основной вход в то же время пропускает уборщиков и ремонтников. Так что дверца, выпустив меня, сразу вернулась на место, а поскольку тревога была отключена, то даже на пульте водилы не зажглась сигнальная лампочка. Тишина и порядок. Я несколько секунд смотрел вслед удалявшемуся с тихим жужжанием вагону. Потом осмотрелся. Я все выполнил точно: очередная черная дыра оказалась прямо напротив меня.
Когда-то предполагалось, что из этого кармана будет выскакивать шайка бандитов, собирающихся ограбить вагон; так оно, собственно, и обстояло, но вскоре общественность стала возражать, полагая, что появление бандитов есть посягательство на моральные устои, в отличие от дракона, который все же рассматривается как порождение природы, а не продукт общественных нравов. Банду убрали, помещение осталось, ни для чего другого его использовать не получалось – и о нем постепенно забыли. До той поры, когда кто-то о нем вспомнил и приспособил, в частности, и для наших возможных целей.
Сюда-то я и собирался попасть, чтобы в спокойной обстановке поработать над уже известными проблемами инской лингвистики.
Глава 7
Было темно, как в кожаных штанах. Я негромко потребовал малый свет; тут же получил его в виде одинокого светильника в правом дальнем углу. Сразу нажал неприглядную кнопочку рядом с дверью, на высоте колена, и получил ожидавшийся отзыв. Все, следовательно, было в порядке. Впрочем, в этом никогда не мешает убедиться лишний раз. Так что прежде, чем заняться делом, я внимательно оглядел нору, в которой собирался провести столько времени, сколько потребуется – или сколько позволят обстоятельства, это, пожалуй, будет ближе к истине.
Похоже, что сюда давно уже никто не заходил; прийти к такому заключению заставлял толстый слой пыли, лежавшей на всем окружающем. Ничего удивительного: ее постоянно приносит сюда из туннеля ветер, возникающий при прохождении «вагона ужасов» – иными словами, через каждые полчаса, а уборщиц в туннеле и всех его карманах нет, владельцы аттракциона избегают излишних расходов. Плотное одеяло пыли покрывало и два стола, и находившуюся на них аппаратуру, и стулья, и широкий диван, на котором можно было спать, и шкаф, гибрид буфета с гардеробом, и холодильник, в котором должен был храниться недельный запас продовольствия на одного человека. Не было пыли только на железном шкафчике, в котором содержалось кое-какое вооружение; ничего удивительного: шкафчик этот был врезан в стену, а дверца его вместе с электронным замком скрывалась под настенным табло столь же электронного календаря. И еще не было пыли на полу, на той его части, что была свободна от мебели; и вот об этом уже стоило подумать серьезно.
А может быть, и не стоило? Времени и так было меньше, чем хотелось бы, к тому же отсутствие пыли вовсе не было признаком какой-то опасности. То есть, скорее не было, чем наоборот. Вообще этим убежищем мог пользоваться не только я; скажу даже больше: оно было сооружено вовсе не для меня или вообще терран, мы принимали в этом лишь скромное участие, и потому нам было позволено им пользоваться – но только в ситуациях, действительно критических. Если бы сюда, случайно или нет, заглянул кто-нибудь из посторонних, хозяева укрытия немедленно получили бы сигнал о вторжении: вряд ли кто-то, кроме посвященных, знал, что, показавшись здесь, нужно сразу же подать сигнал «Свой», иначе последуют неприятные продолжения. Я подал этот сигнал, нажав нужную кнопку, и лишь после этого стал осматриваться. Значит, что? Вывод один: тут был кто-то из своих – и все, и меня это никак не должно касаться, потому что их дела не имели ничего общего с моими. И если свои могли оказать мне какую-то помощь, то уж никак не в дешифровке инского текста. А для меня она была сейчас заботой номер один.
Дело не в том, что я так уж стремился на выручку своему нанимателю. Наоборот, я надеялся, что этим мне как раз не придется заниматься – во всяком случае, в ближайшее время. Это его проблемы, не мои. Сейчас, когда Орро выбыл из игры, безразлично – на час-другой или навсегда, мне следовало получить ответ на принципиальный вопрос. А именно: могу ли я оставить эту затею и убраться восвояси или же, поскольку задача пока еще не решена, мне прикажут заменить собой выбывшего, стать Орро и довести дело до конца? То есть, выступить полномочным представителем инской стороны в переговорах, которые мы должны были провести и завершить в нашу (в первую очередь Ины) пользу, иного исхода просто не могло быть.
Я достаточно обоснованно предполагал, что людям наверху нет никакого дела до того, что я не специалист в таких играх, что мое дело – язык, не более того; с точки зрения начальства, раз уж я участвую в деле, значит, мне и продолжать его. Такой оборот ясно просчитывался; тем не менее, сейчас я был обязан сообщить о случившемся и, если меня оставляют, затребовать поддержку – человека, который будет играть при мне ту роль, какая была отведена мне при Орро, затем сочинить для «Многих» удобоваримую легенду, объясняющую, почему мой переводчик выбыл из строя, а наверх помимо просьбы о помощи доложить: как, почему, при каких обстоятельствах и в какой степени сгорел Орро. Потому что сообщить об этом на Ину и решить с ними вопрос – подберут ли они нового представителя или доверят вести это дело мне – могло только мое начальство.
Да, но пока все содержание моего доклада выразилось бы в таких словах: «Ничего не знаю». Такие донесения не любит ни одно начальство на свете, и это понятно. Я обязан был знать. И узнать хоть что-нибудь, получить хотя бы косточку, на которую уже сам постарался бы нарастить толстый слой мяса, я мог опять-таки только из этого текста, будь он трижды проклят. А вернее, будь прокляты немые знаки, блистательно в нем отсутствующие.
Так или иначе, доложить нужно было сразу. А отсутствие информации замаскировать такой формулировкой: «Подробности происшедшего сообщу в ближайшее время». Пусть думают, что этих подробностей у меня такая куча, что нужно прежде в них разобраться, систематизировать, сделать ту работу, от которой само начальство всегда уклоняется – и как правило успешно. Только так я и могу поступить.
Пришлось потрудиться, осторожно снимая пыль с клавиатуры вневременной связи (пыль, к счастью, лежала на крышке, а не на самой клавиатуре), затем еще более осторожно смахивая ее с монитора и, в последнюю очередь, с плоской коробки кодировщика. Шлем, к счастью, хранился в выдвижном ящике, и пыли на нем собралась самая малость, да и то снаружи. Стул я просто положил набок и пару раз поддал по нему ногой, так что наслоения переместились на пол, образовав кучку.
Поднял его, уселся и стал настраиваться на нужный мне вектор. Прошло без помех. Я, убедившись в том, что канал установился, отбарабанил сообщение, закодировал и вышвырнул; последнее заняло чуть меньше секунды. Еще через секунду получил квитанцию. Теперь надо было ждать, по моей прикидке, от получаса до часа: тексты от начальства всегда составляются без спешки, обсуждаются и согласовываются. Ладно, это дает мне возможность заняться, наконец, поисками черной кошки в темной комнате.
Если только это кошка. А не блоха: она ведь тоже черная.
Но подозреваю, что вам уже надоели мои постоянные упоминания о деле, которым я и дальше буду (или не буду?) здесь заниматься – без объяснения: в чем же, собственно, это дело заключалось и зачем мы с Орро оказались здесь? То есть я, собственно, попал сюда потому, что ему понравился переводчик. Ну а он?
Видимо, надо сказать об этом хоть несколько слов.
Глава 8
Все это дело с самого начала было каким-то, туманным, скажем так.
Впрочем, трудно было и ожидать чего-то другого. Поскольку все исходило с Ины, а Ина всегда была миром закрытым. Хотя тамошние власти и старались произвести впечатление готовности к сотрудничеству. На самом же деле даже лучшие разведки населенной Галактики никогда толком не могли сказать, что на самом деле там, на Ине, происходит и чего, наоборот, не делается. И хотя инская промышленность на галактическом рынке была представлена достаточно широко, достоверной информации об уровне ее закрытых отраслей ни у кого не было – и это все знали, хотя вслух и отрицали. То же самое правомерно и для инской науки, которую смело можно было уподобить айсбергу, открывающему для взгляда разве что одну десятую часть своего объема. Меня, откровенно говоря, все это не очень волновало, поскольку, кроме инского языка, для меня на этой планете не оставалось ничего интересного, разве что еще юношеские воспоминания.
Поэтому достаточно необычным и совершенно неожиданным для больших миров, в частности для Терры (я имею в виду, конечно, правительство, которое только и было в курсе происходившего), оказалась сугубо конфиденциальная просьба инской власти о помощи в некоем деликатном деле. А для того чтобы Терра восприняла эту просьбу всерьез, инам пришлось ввести мое правительство в курс дела.
Из их объяснений следовало, что на Ине было похищено нечто считавшееся едва ли не самой большой национальной драгоценностью, и речь шла о том, что его, это «нечто», следовало отыскать и любой ценой вернуть владельцам, то есть тому же инскому правительству.
Это было очень интересно хотя бы потому, что до тех пор никому и нигде не было известно о том, что на Ине существует какой-то предмет, чья ценность для этого государства является столь значительной. От потерпевших, естественно, попросили объяснений: что же это такое и с чем его, как говорится, едят?
Ответ был еще более неожиданным, настолько, что в него поверили как-то не сразу. Однако другой информации о похищенном просто не существовало, так что сказанное инами пришлось принять на веру.
А рассказали они вот что. Оказывается, шесть лет тому назад (речь идет, как вы понимаете, об условных или конвенционных годах, совпадающих с терранским исчислением) легкий крейсер инского Флота Простора, патрулировавший, как ему и полагалось, район сопространственного входа-выхода, что являлся ближайшим к Ине, и производивший досмотр проходивших через этот район судов, выудил из пространства нечто непонятное. А именно – шарообразный предмет тридцати двух сантиметров в диаметре. И это было единственным, что можно было сказать о находке более или менее уверенно. Все остальное непременно начиналось с отрицания «не». То есть, предмет не был (насколько можно было судить по внешнему осмотру) ни металлическим, ни пластиковым, ни композитным, ни органическим, а также не принадлежал к царству минералов. Было высказано предположение, что это – какая-то сверхплотная плазма или вообще каким-то образом суперконцентрированное поле. Но ни одну догадку нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть, поскольку шар нельзя было проанализировать ни одним из известных способов. Он никак не откликался на сперва очень робкие, но чем дальше, тем более решительные попытки заглянуть в него каким угодно образом. Пытались разглядеть на просвет, но любое просвечивание констатировало лишь, что шар был монолитом, ничего в себе не содержал, кроме себя самого, и все. Пытались определить его массу – и получили совершенно недостоверный, и тем не менее реальный результат: масса шара равнялась нулю. Вот так, хотите верьте, хотите нет. При этом шар никак не возражал против порою слишком уж нервного обращения с ним. Он, так сказать, никак себя не вел. Под конец стали уже пытаться его разрезать, разрубить, распилить – шар не возражал и не сопротивлялся, позволял режущему инструменту углубиться в себя – но разреза не получалось, целостность шара мгновенно восстанавливалась, сколько ни кромсай его. Тогда воспользовались лезвием шириной в полметра, чтобы у двух ожидаемых полушарий не оставалось ни единой общей точки. Но и тут ничего не получилось: едва инструмент довел разрез до конца, оба полушария соскользнули с него и вновь объединились, ни следа от разреза не осталось. Пытались удержать полушария на месте – тщетно: вещество было каким-то суперскользким и, кстати, оказалось и необычайно пластичным: шар выскальзывал в любую щелку, словно был даже не жидким, а сверхтекучим. И в то же время не проявлял никакого желания удрать, освободиться, вообще как-то
Само его появление в поле зрения патрульного крейсера было не менее загадочным. Еще за полчаса до обнаружения его там не было, наблюдатели крейсера стояли насмерть, утверждая это. Заметили его сразу после того, как из сопространства вышел инский торгаш, возвращавшийся из обычного рейса на Симароду. Возможно, шар до этого существовал в сопространстве и выскочил оттуда вследствие проявления эффекта выталкивания, который всегда возникает при выходе из Простора любой значительной массы. Кстати, «заметили» – слово не совсем точное: его не видели до того самого мгновения, когда, приблизившись к транспорту для проведения обычного досмотра, на шар буквально наткнулись при стыковке – он оказался между портами обоих кораблей, словно бы сам просился на борт. Чудеса, да и только. Во всяком случае, именно так все это выглядело в официальном изложении пресс-службы инского правительства, а других источников информации просто не существовало.
Таким вот образом мир сделался еще на одну загадку богаче. Командир крейсера немедленно доложил своему начальству по ВВ-связи о странной находке и получил указание: проверить, не проявляет ли обнаруженный предмет какой-либо опасной активности, например, не является ли источником каких-либо излучений или еще чего-нибудь в этом роде. И если не является – взять его на борт со всеми мерами предосторожности и доставить на планету.
Так и было сделано. На Ине авторитетная комиссия из военных и ученых потратила немало времени на то, чтобы разобраться в происхождении, устройстве и назначении необычной находки; результаты практически равнялись нулю, шар по-прежнему оставался вещью в себе. И хотя самые различные гипотезы по его поводу продолжали возникать, загадку на какое-то время оставили в покое, поместив шар в самый защищенный зал Государственного центра закрытых наук. Всякий доступ к нему, даже для ученых, прекратили («временно», как было объявлено, однако же известно, что нет ничего более долговечного, чем временное) и лишь наблюдали за ним при помощи приборов.
Смысл такой политики был ясен: все сходились на мнении, что шар никак не мог быть природным образованием, но явно являлся артефактом. А если так, то он был либо запущен изготовителями с какой-то целью, либо потерян. Если верным было первое предположение, то предмет рано или поздно должен был проявить какую-то активность. Если был потерян – его стали бы искать, и в конце концов потерявшие оказались бы в этих краях: не могли ведь хозяева не знать никаких способов его отслеживания. А поскольку заслуживало внимания и мнение, что эта штуковина могла оказаться и разведчиком, накапливающим информацию и передающим ее хозяевам каким-то неведомым способом, его и изолировали от внешнего мира, так что свои шпионские задачи (если таковые действительно существовали) предмет никак не мог выполнять.
С той поры прошло достаточно времени, но ничего не происходило ни с шаром, ни вокруг него, и постепенно интерес к артефакту стал угасать. Находка оказалась настолько же бесполезной и бессмысленной, насколько вначале казалась интригующей.
И, скорее всего, уже в ближайшем будущем о находке вообще забыли бы, если бы в один прекрасный день она не исчезла.
Забавно то, что поначалу к этому факту отнеслись как-то спокойно, даже, кажется, с немалым облегчением. По принципу: «Бог дал, Бог и взял». Непонятно возник, столь же непонятно и исчез – и дело с концом. Теперь досадное ощущение (все еще остававшееся у немногих) своего бессилия перед загадкой должно было исчезнуть само собой: раз не осталось загадки, то, следовательно, и бессилия никакого не было.
Однако факт исчезновения не мог просто повиснуть в воздухе: для полного спокойствия его следовало официально установить и подтвердить. Этим и занялись соответствующие органы. Принялись за работу без особого рвения, потому что всем было ясно: похитить что-нибудь из камеры, в которой артефакт находился под постоянным наблюдением людей и приборов, было никак невозможно, и об этом факте следовало только официально объявить; после этого факт сам собой переходил в категорию сверхъестественных и в этом качестве не мог уже быть объектом ни политических, ни экономических, ни даже научных интересов. И специалисты из уголовной полиции Ины принялись за работу, уже наперед зная ответ.
Во всяком случае, так им казалось. Однако, привыкнув работать всерьез и на совесть, они вскоре вынуждены были доложить, что на самом деле никакой чертовщиной тут и не пахло, а шар был просто-напросто украден, причем похищение было очень профессионально подготовлено, вся приборная система наблюдения и охраны весьма умело нейтрализована (технические подробности этого в открытой публикации не появились, поскольку, как заявил представитель следственной комиссии, «у нас не курсы повышения квалификации для начинающих воров»), а люди, чьей обязанностью было наблюдать за сохранностью и поведением «экспоната номер один», как исчезнувший предмет официально назывался, настолько привыкли к тому, что с ним ничего не происходило, что его уже, как говорится, и в упор не видели даже тогда, когда он еще был. Так или иначе – экспонат исчез вовсе не по какой-то непостижимой причине, его просто сперли, как выразился один из следопытов.
Кто, зачем? Предположения опять-таки были различными. Одни сильно косились на всякого рода коллекционеров, поскольку давно известно, что страсть к пополнению коллекции, скажем, раритетов (а шар, безусловно, следовало считать таковым) порой доводила даже и до убийств, а уж простая кража в их среде и за грех не считалась. Другие же были склонны винить в случившемся разведки многих миров, в том числе и дружественных, а в первую очередь тех, чей научный аппарат являлся более мощным, чем инский, и кто, следовательно, мог рассчитывать на более успешное раскрытие загадки.
Во всем этом стали разбираться очень серьезно. Тем более потому, что о существовании артефакта вроде бы вообще никто, за пределами очень узкого круга политиков, военных и ученых, знать ничего не должен был; ни о самой находке, ни о попытках ее исследования, ни о месте хранения и способах охраны пресловутого шара никогда и нигде не появлялось ни полслова, само его существование являлось государственной тайной наивысшего разряда. Но, значит, какая-то разведка (говорили сторонники такой гипотезы) что-то все-таки пронюхала и сумела организовать и осуществить кражу.
Но теперь уже волей-неволей пришлось, пусть и задним числом, объявить всей Галактике и о находке, и об ее утрате – потому что иначе никак нельзя было заявить о своем праве на эту вещь и предупредить, что любое содействие похитителям будет рассматриваться как соучастие в преступлении и станет предметом обсуждения в Высшей судебной палате Галактической федерации. Такое объявление было сделано, а помимо него просьбы о помощи в поисках похищенного были обращены ко многим мирам, точнее, обращены ко всем, но некоторые просто не откликнулись. Сальта же стала первым миром, на котором какие-то следы утраченного предмета обнаружились. Именно из этого мира поступило сообщение о том, что некая группа людей предлагает вступить в переговоры о содействии властям Ины в возвращении украденной редкости – за соответствующее вознаграждение, конечно. Особо оговаривалось, что группа не является какой-то официальной организацией, но целиком и полностью частным предприятием, чья деятельность как раз заключается в поиске и обнаружении похищенных драгоценностей. И для переговоров с нею на Сальту немедленно был послан Орро, который никак не мог обойтись без переводчика.
Вот так возникла ситуация, в которой оказался, в частности, и я сам. Однако отчет о ней не был бы полным, если бы я не упомянул еще об одном обстоятельстве. А именно: некоторые миры, узнав о происшедшем, уже по собственной инициативе занялись поисками пропажи – и, судя по всему, не для того, чтобы возвратить его Ине, во всяком случае, если и возвратить, то не сразу, а лишь после собственного, весьма детального ознакомления с ним. Потому что сама идея получения какой-то информации иного происхождения, насчитывающая уже столетия от роду, по-прежнему присутствует в сознании каждого политика: если такая информация когда-нибудь действительно возникнет, то владеющий ею мир, будь он даже из числа слабых, немедленно станет претендентом на главенство в Галактике – а тут как раз сложились обстоятельства, весьма способствующие этому.
Следует признать, что к числу миров, близко к сердцу принявших судьбу украденного предмета, принадлежала и Терра. Так что еще до того, как Ина обратилась с просьбой относительно переводчика, на поиск шара был командирован еще один человек, Бемоль, тот самый сотрудник спецслужб, которого Орро так и не получил в толмачи, большой авторитет среди профессионалов разведки. Бемоль был послан не в помощь инским силам – наоборот, они нимало не было поставлены в известность о таком демарше. Но от Бемоля никто и никогда еще никакой информации не получал. В поле ему, похоже, не повезло: связь с ним, как шептались, прервалась почти сразу, что заставляло думать, что он сгорел, или, во всяком случае, подгорел настолько, что лишился возможности действовать. Меня предупредили, что если до меня дойдет какая-то информация о Бемоле и его судьбе, то я обязан буду об этом немедленно сообщить на Терру, но не более того: самому же в его дела никак не ввязываться – если только он не потребует моей помощи. Это меня совершенно устраивало. Впрочем, на Терру я ничего на эту тему не доносил – просто потому, что никакой информации об исчезнувшем человеке не имел и не стремился получить ее: каждому моему дневи довлело злобы его.
Теперь я могу считать, что вы более или менее разобрались в обстановке, а потому обращаюсь к проблемам инского языкознания.
Глава 9
Итак, я вернулся к началу. К «
Зато с семью десятками возможных истолкований этих слов.
Поделиться книгой: