Помоги родной земле!

— Эге… бардзо добже! — сказал одни из гостей и подмигнул остальным. Решили, что это их встречают музыкой.

— Да нет, — сказал директор завода Виктор Касьянович Шайдюк, — у нас всегда музыка, когда рабочие идут на работу.

Цветы. Чисто. Перед тем дождичком спрыснуло, деревья стоят, как умытые, трава яркая, изумрудная. А на заводе и вокруг него везде газончики, тополя. Осмотрели фильтры, прошли по всей территории, у проходной остановились.

— Как костюмы? — лукаво спросил директор. — В порядке?

Кто-то озадаченно скреб в затылке. Н-да… Честно сказать, не ожидали. Вот тебе и «цементовня»!

…Всегда было: цементный завод — это конец света. Всегда и ставили их на отлете, в сторонке. Сперва было так и в Тагиле; а потом выросли вокруг другие заводы, и оказался цементно-шиферный в черте города, чуть ли не в самом центре, у всех на виду. Это или не это (а, наверное, все-таки и это) заставило однажды товарищей с цементно-шиферного взглянуть на себя как бы со стороны, взглянуть и ужаснуться. «А кроме того, — потом в шутку говорили они, — у нас есть мощный интенсификатор Николай Павлович Сапугольцев — главный санврач города Нижнего Тагила…»

С 1962 года Советский Союз производит цемента больше, чем США, больше, чем любая другая держава мира. Чтобы сделать один килограмм цемента, нужно 10—20 кубометров запыленного воздуха выбросить в пространство. Кто бывал на цементных заводах, — знает: все там мелется, мелется, пересыпается… миллионы тонн! Все пыльное, летучее, все надо профильтровать, говоря техническим языком, «держать под разряжением». 80 процентов пыли дают вращающиеся печи обжига. Так было испокон веков, так бывает еще и поныне. Тонны пыли посылали ежесуточно цементно-шиферники на головы своих земляков-тагильчан. А какого было людям на заводе? Пыль — побочный продукт и неизбежный спутник цементного производства. Чем лучше цемент, тем тоньше помол, тем больше вылетает в трубу.

Не знаю, болели или нет коровы в районе цементно-шиферного, просто там, наверное, не было коров поблизости. Заело другое: завод на славе, ходит в передовых, систематически выполняет и перевыполняет программу производства цемента и шифера, и он же припудривает всю местность. Нехорошо.

Американский ученый Барри Коммонер пишет:

«Загрязнение воздуха — это не только неприятность и угроза здоровью. Это показатель того, что лучшие достижения нашей технологии — автомобиль, реактивный самолет, электростанция, промышленность в целом и даже сам современный город — это наш провал, если говорить о внешней среде»[3].

Провал? Завод и вся промышленность в целом — непримиримые антагонисты и враги природы? Тагильчане взялись исправить зло и доказать, что многое может обстоять по-другому.

Собственно, с их эксперимента открылась новая глава в истории взаимоотношений «завод — природа», а город Нижний Тагил, бывшая вотчина Демидовых, стал родиной общественных технических комитетов, того общественного бдительного ока, которое взяло под неусыпный контроль все производственные процессы — с тем, чтобы исправить ошибки технологии, поставить заслон летучему злу.

Первый успех подтолкнул к дальнейшему. На заводе создали специальную службу обеспыливания. Сперва был участок, потом возник цех. Цех, который улавливает пыль!

«Сперва было самое страшное место». Ходили туда в плащах, все было завалено пылью. Пыли было так много, что, случалось, в помещение не попадешь: двери завалены — лазали в окна.

Возникла проблема: куда девать пыль? Никому она не нужна. Вывозить на свалку? А оттуда ветер понесет на город… Кроме того, только говорится, что это пыль, а в действительности — материальное богатство, ценность, надо лишь суметь реализовать.

Временами пыль чуть не останавливала производство. Нет вагонов — некуда грузить… Кое-кто даже посмеивался: вздумали тоже — пыль возить! Есть грузы поважнее, а пыль может и подождать. А тут хоть караул кричи: задушила пыль! везде пыль! горы пыли!

Постепенно, однако, все начало образовываться. После, если и случался затор, так только из-за неаккуратности железнодорожников, задерживающих порожняк. Завод продает пыль сельскому хозяйству для известкования почв. Кировский завод берет для производства асфальта. Частично используют сами на месте. Уже в 1965 году газоочистные сооружения завода уловили свыше 100 тысяч тонн пыли на сумму более 300 тысяч рублей. Дальше — лучше. Общая экономия от улавливания пыли за эти годы составила чистоганом миллионы рублей. Польза хозяйству! К слову, это ведь и охрана недр — более полное использование сырья.

А как быстро входит в жизнь, обретает права хорошее! Кажется, давно ли беспомощно разводили руками, глядя на стихию пыли: «Что поделаешь!» С этим соглашались все. А теперь чуть изменился дымок из труб — сейчас же телефонные звонки: что у вас там происходит, почему коптите? Следит весь город.

Только белый парок ныне вьется из высоких труб цементно-шиферного. Как было? А вот, полюбуйтесь: рядом, над металлургическим комбинатом, — облако… «Тоже облака были. Можем и продемонстрировать, — с веселой искоркой в глазах предлагает Виктор Касьянович. — Попросим отключить на пять-восемь минут фильтры, увидите, что будет… Начнутся тревожные сигналы…»

Сейчас даже как-то странно вспоминать, что было время, когда об этом никто не думал. Производительность завода за эти годы выросла значительно, а выброс в атмосферу сократился в десятки раз. Кому сказать за это спасибо? Всем. Только общими усилиями можно было добиться успеха.

Общественный технический комитет — 18 энтузиастов. Один из первых таких техкомов, если не самый первый, возник на Нижнетагильском заводе пластмасс. На цементно-шиферном он с 1962 года, с того времени, как появилась первичная организация Общества охраны природы. Возглавляемый инженером Е. Хавиным техкомитет сыграл в этих делах первую скрипку.

Очень много сделали техкомитетчики для улучшения технологических схем и работы газоочистных сооружений. 70 процентов рабочих и служащих на заводе — члены Общества охраны природы. Они учредили 24 поста, круглосуточно контролирующих работу аспирационных устройств. Именно это и позволило получить результаты, о которых директор В. К. Шайдюк докладывал на юбилейном пленуме Общества в октябре 1967 года в Москве.

Завод — коллективный член Общества. Сам директор много лет был председателем постоянной комиссии по охране природы Нижнетагильского городского Совета депутатов трудящихся.

Издревле велось: где встают заводы, гибнет природа. Энтузиасты с цементно-шиферного доказали: может быть по-другому. Надо лишь захотеть. Самое главное — захотеть!

Вспоминаю письмо, которое они прислали мне после одного выступления в печати, в котором я критиковал их за то, что они допустили выброс пыли в атмосферу. Между нами говоря, они не слишком-то и виноваты: было несовершенство и устарелость конструкции пылеулавливающих устройств (ведь завод построен уже давно). Но тагильчане не обиделись на критику. Наоборот.

«И поделом. Мы этого заслужили, — писали они. — И в данном случае цель нашего письма не оправдаться, а просто проинформировать, что критика Ваша и других не пропала даром. И администрация, и общественные организации завода приняли все необходимые меры, чтобы в дальнейшем подобные случаи не могли произойти. На заводе этот случай разбирался на партбюро и в завкоме, виновные понесли дисциплинарное взыскание и частично возместили материальный ущерб…»

И особенно тронули меня последние строки:

«Поверьте, что мы хотим стать настоящими друзьями природы, и мы сделаем все, чтобы ими стать».

В своем обращении к другим предприятиям тагильчане писали:

«Стремясь природоохранительную работу поднять на уровень основной производственной деятельности, коллектив нашего предприятия на протяжении нескольких лет при подведении итогов соцсоревнования между цехами учитывает эту работу. В настоящее время наряду с основными производственными показателями завода мы установили для себя плановые показатели охраны природы.

Мы вошли с ходатайством в Главное управление цементной промышленности Министерства промышленности строительных материалов СССР, чтобы при подведении итогов Всесоюзного соревнования цементных заводов учитывались показатели охраны природы… Коллектив нашего завода обращается ко всем промышленным предприятиям области с призывом активно включиться в борьбу за чистый воздух и светлую воду, внести показатели охраны природы в условия соцсоревнования…»

Есть выражение: аппетит приходит во время еды. Не только пыль оказалась весьма полезной в хозяйстве завода. А вода? Та вода, что, пройдя производственный цикл, сбрасывалась как бесполезная? Оказалось: это же не вода, а золото! После грануляции огненно-жидких шлаков в ней содержится много микроэлементов, сероводород. Своя «Мацеста!» «Мацестой» этой ныне пользуется весь Дзержинский район Нижнего Тагила. На цементно-шиферном построили ванное отделение на 6 кабин. Проходит до 90 человек в день. Завод-санаторий! (Еще раз вспомним: вот вам и «цементовня» и «не пидемо»!). Сердце, почки, печень, нервную систему, кожу, костные заболевания — все лечат! На костылях приходят — «на своих двоих» уходят.

Зелень, скверы — раскреплены по цехам, ухаживают члены Общества охраны природы. Построили пионерский лагерь в живописной местности на речке Черной. Летом там набираются сил и здоровья дети рабочих и служащих, зимой — сами отцы и матери (круглосуточный профилакторий). Недаром и нужда в больничных листах за последние годы снизилась на заводе в два с половиной раза. Нет силикоза, профзаболеваний.

Одним словом, настоящее передовое предприятие. Люди приезжают сюда учиться.

Свердловский областной Совет профсоюзов принял постановление «Об опыте работы коллектива Нижнетагильского цементно-шиферного завода по повышению культуры производства и охраны природы»:

Пункт 1-й. Предложить обкомам и ФЗМК профсоюзов широко использовать опыт Нижнетагильского цементно-шиферного завода по повышению культуры производства и охраны природы…

Пункт 2-й. Рекомендовать областным, фабрично-заводским и местным комитетам профсоюза мероприятия по охране природы включить в коллективные договоры и учитывать при подведении итогов в социалистическом соревновании…

Коксохимики издавна считали, что дым и удушливые газы — настоящее извержение, когда идет выгрузка раскаленного кокса из батарей, — неизбежные спутники работы. Но вот в обязательствах на 1973 год нижнетагильских коксовиков читаем: «Внедрить в четвертом квартале бездымную загрузку на батареях № 5 и № 6…». Можно и здесь! Бездымная загрузка, как сообщает «Тагильский рабочий», «получила прописку на коксохимпроизводстве. Ее так долго ждали, и она пришла на радость людям».

На горных предприятиях асбеста выброс пыли за последние годы сократился многократно и стал в десять раз (десять!) ниже допустимой санитарной нормы. Очевидно, пришло время пересмотреть нормы. Думая об этом, испытываешь гордость за нашу советскую технику и наших людей, которые способны своротить горы.

На промышленных предприятиях Челябинской области за 1971—1974 годы освоено 123 млн. рублей. Введен в эксплуатацию 191 водоохранный объект по очистке сточных вод мощностью 1 млн. 580 тыс. кубометров в сутки.

Но почему медлят другие? Долго, слишком долго тянулось сооружение теплотрассы Среднеуральская ГРЭС — Свердловск. Проложить трубопровод длиной двадцать километров — такая ли проблема для нашей промышленности! А ведь с вводом в эксплуатацию теплотрассы перестали, дымить сотни котельных. Случись это раньше, может, и не полетело бы на Урал обидное письмо: «А мне здесь нравится: снег чистый-чистый…»

Борьба с загрязнением воздуха — большое общественное дело, и его можно делать, идя многими путями.

В августе 1968 года было принято постановление Совета Министров РСФСР о мерах по дальнейшему улучшению здравоохранения и развитию медицинской науки в РСФСР. Постановление требует усилить охрану атмосферного воздуха, оградить от загрязнения водоемы и почвы, беречь ту единственную среду, где человек живет и трудится. На промышленных предприятиях созданы лаборатории, которые обязаны постоянно следить за санитарно-гигиеническими условиями труда. В 1972 году ЦК КПСС и Совет Министров СССР приняли специальные постановления «Об усилении охраны природы и улучшении использования природных ресурсов», «О мерах по предотвращению загрязнения бассейнов рек Волги и Урала неочищенными сточными водами».

…Перед глазами у меня плакат: «Дым-враг станет другом». Черные космы тянутся из фабричных труб, но их крепко ухватили жилистые рабочие руки, скручивают и отжимают, как отжимают выстиранное белье, и крупные полновесные капли падают в стеклянную бутыль одна за другой — H₂SO₄. Серная кислота — добро, прежде вылетавшее с дымом.

Выразительная символика. Да, при помощи твоих неутомимых рук можно сделать многое, человек. Помни об этом.

Информация прессы — корреспонденция из Японии, «страны Восходящего Солнца», нашего восточного соседа:

«В столичной гостинице отворить окно — безнадежное дело: голубоватое стекло напрочь замуровано в бетонные стены. Такое поначалу впечатление, что тебя задраили в каюте парохода на случай шторма. Но если в океане, ворвавшись в помещение, может стать причиной беды лихая волна, то здесь, в центре Токио, следует остерегаться воздуха.

Не следует, однако, думать, что постоялец в гостинице испытывает какие-либо неудобства из-за глухого окна. Напротив, твоя комната оборудована чудной техникой, которая создает необходимый микроклимат. Крутнул ручку у изголовья постели — на тебя повеет свежий ветерок воздуха (холодного, теплого, морского. — по вкусу), приготовленный гостиничными электроустановками. Нажал другую кнопку — в комнате зачирикает, запоет, затоскует разномастное птичье племя. Проснувшись в магнитофонных лентах, радиоптахи все утро будут щебетать в номерах, коридорах, холлах, кафе… Вот тебя и приобщили к природе, никакого окошка не надо: подышал якобы морским воздухом, послушал якобы соловья — и за дела… как ловко все придумано! Поживешь в гостинице день-другой и неожиданно для себя свыкаешься с этим услужливо четким «искусственным климатом». Вроде бы можно без всей этой лирики обойтись: подумаешь, птицы не настоящие или там воздух не всамделишный… Но стоп! Не первые ли это атрибуты того будущего, которое деловито входит в японский быт, оставив за собой пепел смиренной природы?

Добавим, что имитация природы — дело на Японских островах прибыльное. В торговых рядах ты можешь заказать столько-то квадратных метров изумрудной (даже с росой) травы, сработанной из резины, приобрести букет заморских цветов, «выращенных» из нейлона, купить канарейку, что, как живая, поет крохотным динамиком… Выясняется, что легче наладить промышленность искусственной природы, чем сохранить окружающий мир от насилий современной цивилизации. «Суммируя итоги прошедшего десятилетия, — свидетельствует токийская газета «Иомиури», — японцам приходится констатировать, что они многое приобрели, но в то же время и многое потеряли. Одна из этих потерь — природа страны»[4].

Грустная повесть о Сердце-озере

Солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья. Так поется в песне. Как чувствует себя в современных условиях наш второй (после воздуха) земной друг — вода?

Все выше, выше. Наш повидавший виды авторыдван, презентованный для этой поездки Челябинской студией телевидения, скрипит, качается…

724 метра над уровнем моря.

А места волшебные — Южный Урал. Одни названия чего стоят: Пугачев вал, Пугачева копань, рудник Салавата Юлаева, Венчальная дорога, Тещин язык (впрочем, тещиных языков вдоволь в Крыму, на Кавказе, везде, где крутится горная дорога-серпантин). Местный житель углядит и покажет валы, где, по преданиям, пугачево войско держало оборону против царских войск, посланных усмирять восстание. Сколько бывальщин-легенд, расцвеченных народной фантазией, в которых историческая правда причудливо перемешалась с выдумкой!

У подножия скал шумит речка Малая Сатка — наверное, о том, как пугачевские полководцы обрушили утес в реку и благополучно переправились по мелководью, ушли от настигавшего их Михельсона. А подоспел он — река поднялась и не пустила.

А как переправились через реку Ай, взорвали плотину, водяной вал смыл мосты — потонула часть войска Михельсонова, и вновь пугачевцы ушли от погони и жестокой царевой расправы.

Выходит, и природа на стороне свободного человека, борющегося за правду и справедливость, коль не раз выручала его!

Башкирская Яма. Тут другой сказ. Поймали башкиры конокрада. Увод лошади исстари считался страшным преступлением и карался жестоко. «Пей чай!» Из носика! Кипяток! Потом кончили и бросили в яму. После сами сообщили: «Мы его убили».

Законы в ту эпоху были суровы, спуску не давали.

Незаурядный знаток родного края, Коростелев начинен подобными историями и охотно делится ими. Убежденный в своей правоте, он не признает компромиссов. Мне он нравится. Люблю таких одержимых да непримиримых. На одержимых держится мир.

Просто удивительно, до чего же быстро люди, влюбленные в природу, находят друг друга! Мы заехали за ним в Сатку (он сам вызвался сопровождать нас), — и вот, кажется, уже век знакомы.

Он сухонький, в аккуратном ношеном костюме, в шляпе, надвинутой на голый череп. Семьдесят лет, энергии хоть отбавляй. Неугомонный. Его знают в Челябинске, в Москве. Уроженец Сатки. Пятнадцать лет проработал конструктором на магнезитовом заводе. В войну был начальником цеха. Часть жизни отдал Магнитогорску: послали туда после школы, жили в бараках, сперва в палатке. Был на монтажных работах.

Неистребимая страсть руководит всеми его поступками. Член бесконечного числа комиссий. Его выбирают, потому что знают: не будет сидеть сложа руки, не покривит душой. И про что ни спроси, все-то он знает; стреляный воробей — не проведешь. «Общественная работа меня затянула так, что редко дома бываю». Очень хорошо, дорогой Михаил Афанасьевич, значит, еще повоюем!

Сатка — искра («си́тка», по-башкирски). Не отсюда ль живой, с хитрецой огонек, который постоянно светится в его глазах и который не могут скрыть даже толстые бифокальные очки?

Мы едем на Зюраткуль — озеро, расположенное в горах. Говорят, красавица-башкирка, утратив любовь суженого, уронила в озеро свое сердце, и стал Зюраткуль (от башкирских слов «Юрак-куль») — Сердце-озеро. И на карте очертания его напоминают человеческое сердце. Но как раз настоящего-то, человеческого отношения и заботы больше всего и не хватает ему.

724 метра над уровнем моря — наивысшая отметка зеркала, а сейчас, по общему мнению, озеро мелеет. Причин тому несколько. Главная из них — странная атмосфера непротивления злу, которая давно окружает Зюраткуль. Постановлений, посвященных озеру, было принято много, но сделано мало. Хотя, если основываться на различных заявлениях, все обстоит преотлично и нет абсолютно никаких оснований для беспокойства.

Зюраткуль — памятник природы и истории культуры, уникальный для Урала, бесспорно, единственный. Две горные речки питают озеро — Черный Кыл и Девятый Кыл (есть еще Большой и Малый, всего четыре Кыла); в свою очередь, бассейн Зюраткуля дает начало Большой и Малой Сатке и поит Сатку, поселок и заводы. Казалось бы, беречь его как великолепную ценность! Черный Кыл и Девятый Кыл истощились: рубят усиленно лес. Нарушился водный режим. Вокруг Зюраткуля леса угнетенные — высоко! Ель — 150 лет, а диаметром 10 сантиметров; 200 лет — 16 сантиметров. Опустоши все леса, — а много ль кубометров? Зачем же рубить? Давно надо, засучив рукава, взяться за лесовосстановление. Вместо этого — странный план лесопосадок: в других лесничествах сотни гектаров за год, в Зюраткульском — 15… К августу 1973-го, например, вырубили 150 га, посадили — 10.

В тридцати километрах от Зюраткуля проходит водораздел Тайташ, берут начало пять рек: Ай, Уй, Миасс, Урал, Белая. Интересно отметить, что текут они в разные стороны — на юг, на север, на восток, на запад…

На Зюраткуле сделаны редчайшие археологические находки. Обнаруженные здесь изделия сходны с иранскими и иракскими и более поздними — уфимскими. На берегах озера раскопаны стоянки доисторических (мезолитических) людей. Но, однако, и это не пошло ему на пользу, озеро в опасности, таково единодушное мнение местных защитников и ревнителей родной природы.

В военные годы начали строить на Зюраткуле плотину — нужна была электроэнергия, позарез нужна; но пустили ГЭС уже в 1951 году — две ГЭС по две с половиной тысячи киловатт каждая. До устройства запруды озеро было мелкое; после стало до 11 метров глубины. Пройдя турбины ГЭС, вода струится по лоткам. Были деревянные, сооружали наспех, сейчас строятся бетонные.

В 1972 году Бакальское рудоуправление решило сделать на Малой Сатке водозабор. Сделали. Рассчитывали получать по 8—10 тысяч кубометров воды в сутки. Сколько было радости, торжественно перерезали ленточку. Теперь будем с водой! Народ радовался. А получилось: всю зиму цистернами возили из Бердяуша воду. А в чем дело? Вырубили лес в бассейне. Комиссия ученых подтвердила это. Лес кое-где подсадили; но сколько надо ждать, чтоб он начал работать — копить воду? Пятьдесят лет. Он только в зрелом возрасте подтягивает грунтовые воды. Теперь новый проект, тоже на Малой Сатке; в 1974-м начали задерживать все паводковые воды и т. д.

Обе Сатки идут из Зюраткуля! Предложено было ввести оборотную систему. А, надо сказать, Сатка с 1972 года очищает все хозстоки. Директор «Магнезита» каждый понедельник заслушивал сотрудника отдела главного энергетика: «Как вода?» (очистка и прочее). И ведь добились! На метзаводе сократили потребление на 50 000 кубометров воды в сутки.

Есть намерение Гологорский карьер превратить в резервное хранилище. Вместится 9 миллионов кубометров воды — заводам. Для подпитки будет давать необходимую воду.

Ну, и опять же, продолжает Коростелев, водооборот сделали, а большая и малая запань дают загрязнения. Моют машины прямо в пруду, там, где впадают в пруд Большая и Малая Сатки… Прежде в Сатках-то хариус был не в диковинку. А теперь?..

А вот и Зюраткуль. Озеро открылось во всей своей чарующей красоте как-то сразу, с последними оборотами колес нашего автомобиля. Обширная темно-свинцовая гладь его казалась совершенно неподвижной, отливая на солнце жидким холодным светом. Низкие тучи неслись по горизонту, прижимая невысокие горы, делая их еще ниже и одновременно суровее. Озеро оправлено в раму из фиолетовых пологих гор. Оно, словно в колыбели, лежит между гололобыми древними хребтами. Один из них называется по имени озера — Зюраткульским. Красота строгая и потому особенно запоминающаяся, волнующая, несущая в себе какую-то тайну.

Озеро и впрямь уникальное. 13 квадратных километров — площадь зеркала, 98 миллионов кубометров воды. Есть озера больше, но другого такого не встретишь. Со всех сторон горы. Свой микроклимат. На берегах елка и пихта, редкое разнотравье. Здесь много так называемых природных разностей. Одни берега лесистые и ровные, другие болотистые, на толстой торфяной подстилке (четыре с половиной метра слой торфа), третьи — каменистые, прерывистые… Целебные грязи (сильный камфарный запах). Вокруг, озера обитает всякое зверье. Медведей много. Там, где березовые аллеи, внизу, уже ходят медведи. Все это успевает в одну минуту выложить нам Коростелев. Стоим, любуемся.

Прямо против нас высится гора Зюраткуль, вся будто в сыпи — камни-глыбы скатились с вершины. И ели, ели, высокие, темно-зеленые, строгие, как стрелы, устремленные в небо.

Высокогорье дает себя знать повсюду. На отроги, окружившие озеро, часто спускаются туманы. По утрам на склонах лежит густая холодная роса. Прохладно, а днем печет.

Озеро надежно укрыто в глубокой котловине. Вокруг урема, топи. Впрочем, надежно ли?

Озеро Зюраткуль, пожалуй, единственное место в Челябинской области, наиболее полно отвечающее требованиям заказника наивысшего ранга. Однако невнимание к судьбе этой реликвии развязало руки охотникам поживиться за счет бесплатных даров природы. Они всячески противятся наведению порядка на озере. Из озера целый город пьет воду, а берега его засоряются кем и чем угодно. Нет даже намека на элементарный порядок.

Как любоваться этой красотой, когда весь берег в лесе-топляке, из озера торчат голые коряги-корни, их так много, что местами трудно добраться до воды. Настоящий клад для собирателей сухих сучков, участников выставок «Природа и фантазия». Но только для них.

— Это что, — говорит Коростелев. — Вы бы посмотрели, что творится в устьях рек, которые впадают в озеро, и вблизи них. Подтопленный лес утонул. В четыре слоя мертвые деревья.

И это — на Зюраткуле, объявленном памятником природы!

Неприглядный вид имеет и плотина. Вокруг голая земля, грязь. База отдыха «Магнезит» — чистенькие домики, и — тоже мусор, обломки кирпича.

Постепенно замусоривается и Каменный мыс, едва ли не самое примечательное место Зюраткуля. На веселом изумрудно-зеленом лужке, сползающем к воде, как гнилые грибы, торчат несколько избушек — целая улица слепленных из разного старья «дач» пенсионеров, или «развалюг», как именует их Коростелев. Самовольная застройка. Около каждой огород да еще банька, уж совсем хламье. Кажется, ткни пальцем и все рассыплется. А стоит! Много лодок. Что, больше негде селиться? Да нет, причина совсем не в том. Те, кто живет тут, чувствуют себя полными хозяевами, никто не трогает, хоть разговоры идут который год.

Еще в 1971 году «нашли» (в смысле выделили) 6000 рублей, чтоб заплатить за эти хибары, — все так и осталось до сих пор..

— Превратили в хутор, — ворчит Коростелев. Хутор не хутор, но Зюраткуль такая самодеятельность явно не украшает.

Почти у самого уреза воды на Каменном мысу большая серая куча. Похоже — горный песок. Рядом с раскопками. Кто-то начал делать пляж? Оказалось, соль. Привозили сено солить — лишнее, осталось. Не нашли ничего лучше, как свалить у воды. А в трех метрах отсюда Коростелев нашел каменный топор под молодым пеньком.

Шесть могучих лиственниц издавна росли на мысу — осталось три. Срубили жители.

— А сколько они зимой людей выводили, — глядя на деревья, с грустью говорит Коростелев. — Маяк, приметное место.

Вода в Зюраткуле чистая, темная. В озере живут щука, язь, налим, окунь, чебак. Налим болеет, перенасыщение гнилью дерева.

«Что нам молиться на него?» — заявил как-то глава саткинских охотников и рыболовов Штейн, когда речь зашла о Зюраткуле.

А хотя бы и молиться. Надо, надо поклоняться красоте!

Не хочется уходить отсюда, глядел бы и глядел. Теснятся горы. Лука́ш, Нургу́ш, одна из самых высоких Маска́ль, три хребта. Лес и камень. Урал!

(Вспомнилось, как на Ицы́ле спросил проводника, показывая на вставшую впереди череду величественных вершин — Круглицу, Таганай, Ицыл, с вьющейся у подножия дорогой на реку Киалим: «А что это за хребет?» — «Уральский…» — был ответ. Проезжай две тысячи километров, и все будет «Уральский!»)

Ох, Штейн, Штейн. Сколько еще вас таких? И не потому ли оказалось сорванным и втоптанным в грязь и прекратило свое существование «Окно сатиры». А ведь было чуть ли не единственное в РСФСР. Проезжая по Сатке, мы видели его остатки: разрисованный фанерный щит со следами плевков и прошедших по нему ног валялся на земле почти у входа в краеведческий музей. Распущена и редколлегия, в которой были такие почтенные люди, как Николай Иванович Немчинов, бывший партийный работник, ныне пенсионер (увы, самые энергичные защитники природы в Сатке — пенсионеры).

Подтверждение неблагополучия с природой в здешних краях мы получили еще на первых километрах пути к Зюраткулю: у поворота с тракта Челябинск — Уфа повалена целая шеренга двадцатипятилетних берез, красиво обрамлявших дорогу с обеих сторон. Кому понадобилось это сделать? Точно, как у Леонова: топору было лень их обойти. И действовали строители электролинии. Десятки взрослых деревьев срублены только для того, чтобы поставить три столба с натянутыми между ними проводами. А кругом пустыри, неудобные земли, вкапывай хоть десять столбов, не трогая зеленой аллеи. Пробовали возбудить уголовное дело, чтоб наказать виновных. Отказали. А почему?

Аллея — мелочь. Куда серьезнее то, о чем спустя несколько месяцев с негодованием сообщали саткинские природолюбы:

«К водоохранным зонам строгого санитарного режима относятся водоемы питьевого значения, где присутствие позволительно только лицам, обслуживающим объект во время вахты, но строго запрещается кому бы то ни было, какой бы он чин ни имел, находиться в зоне по своим личным делам. Нарушители привлекаются к ответственности. А вот как будешь наказывать председателя горсовета, который ловил рыбу на пруду питьевого водозабора? Глядя на председателя, теперь уже бывшего, сюда хлынули и другие рыболовы, и оказался водоем без режима. После на льду можно было видеть банки из-под консервов, вороха бумаги, битые бутылки и прочее…»

Тут, пожалуй, весьма кстати будет напомнить строки из решения Челябинского облисполкома от 21 января 1969 года («Об охране памятников природы в области»):

«Предупредить председателей горисполкомов, что они несут ответственность за сохранение памятников природы на подведомственной местному Совету территории. Рекомендовать гор(рай)исполкомам предусматривать в районных и городских бюджетах и в финансовых планах предприятий, учреждений и организаций, ответственных за состояние памятников, выделение соответствующих средств на улучшение состояния памятников и на их благоустройство».

Летом 1974 года мне довелось жить на Волчихинском водохранилище, что в верховьях Чусовой. Тоже питьевой водоем со строгим санитарным режимом. Там все иначе. Водоем — искусственный, создан, чтобы утолять жажду индустриального Свердловска В тридцатых годах слово Чусводстрой было одним из популярных, звучало чуть ли не так же, как Уралмашинострой, Магнитострой. Теперь оно позабылось, Волчихичское водохранилище вписалось в окружающую местность, и редко кто вспомнит, что его создали человеческие руки.

Там — порядок. Никаких диких поселений, развалюх, бродячего скота, свиней, не прогремит выстрел, не возмутит озерной тишины тарахтение мотора или (еще чего не хватало!) грохот взрывчатки. В укромных уголках уютно запрятались два-три дома отдыха, их почти не видно. На южном берегу станции Флюс, дачное место, в субботу и воскресенье из электричек вываливаются толпы горожан с рюкзаками, удочками, но даже они не способны нарушить сложившийся распорядок на озере, мирное течение жизни природы в этом поистине божественном уголке земли. Водоем отдан любителям-рыбакам, они приезжают сюда из Ревды, Первоуральска, Свердловска — сотни, тысячи за сезон. Но никаких эксцессов. На второй базе, на острове (первая на берегу, там — лодки рыбаков), круглосуточно дежурят спасатели с моторками. Не случилось бы беды, вдруг налетит ветер, стихия коварна, вода есть вода. Они же, при участии егеря, быстро образумят браконьера, если потребуется. На остров привозят почетных гостей, чтоб провели денек на лоне природы, слушая тихий говор волны и пение птиц. Раз-два в неделю появится председатель Общества охотников Новотрубного завода Иван Иванович Резниченко, распорядительный, строгий товарищ. (Водохранилище в ведении Первоуральского общества, как Зюраткуль — Саткинского.) На лодке спасателей, зорко поглядывая по сторонам, он объедет свои владения, проверит, нет ли где какого беспорядка, не треба ли чем помочь. Почему нельзя добиться, чтоб везде было так?