Бросает на паром река Волну с песком и глиной. Степаном звали парубка, А девушку — Галиной. Ловили в детстве карасей, Играли вместе в конницу, На пáру лапчатых гусей Гоняли за околицу… Война вломилась миной в класс — Сожгла десятилетку. * * * В горах. Отряд. Вечерний час. Друзья идут в разведку. — Вот карта… Эти полустанки Дня через три Мы будем брать. Чтоб немец не подбросил танки, Вам нужно полотно взорвать. — Отрада положил на стол Брезент, Бикфордов шнур И тол. А свет свечи бросало в дрожь, И о стекло стучался дождь, И капельки, стекая вниз, Клевали каменный карниз. — Не вас учить Без скидок жить. Взорвать! Вернуться! Доложить! — В коридор толкнул Отрада Взглядом сына в спину. В темноту через ограду Конь подковы кинул. * * * Ловили в детстве карасей, Играли вместе в конницу, На пáру лапчатых гусей Гоняли за околицу… Ушли они — в руке рука — Осеннею долиной. Степаном звали парубка, А девушку — Галиной. Ветер гнал за хмарой хмару По дороге к Краснодару. Дождик ветхий, вечер куцый. Гнутся ветки, листья рвутся. Ветром сбило, сбило градом Ивовую ветку… До рассвета ждал Отрада В эту ночь разведку… Но… За кордоном псы рычали, Сапоги месили слякоть. Выходите, станичане, Кто еще умеет плакать! Топоры с собачьим лаем Подогнали бревна ловко. И на поперечной свае Извивается веревка. Виселица… Виселица, Кто из мира выселится?.. Люди врозь, поодиночке Тишину несут на суд. Галю, девочку в сорочке, Через улицу ведут. Рыжий унтер режет плетью По лицу и по плечу. Дымом дышит день и смертью Между ребрами лачуг. * * * Воздух нюхает немецкий автомат. Ветер справа — тень вперед. Ветер слева — тень назад, тень назад. Часовой, немой свидетель, часовой. Ветер крутит бритый месяц над рекой. Вербы, кручи — настороженный покой! Часовой, немой свидетель, часовой. Ночь. За рекой горбатые Шуршат патрули осокою. Стоят тополя над хатами, Красивые и высокие. И тени такие длинные Усталые тянут ноги, И — от теней тигриная — Шкура ночной дороги. Ставнями И железными Болтами Играет ветер. Под касками бесполезными Лежат черепа в кювете… * * * «Я врагам на радость никогда не плачу, Враг нам платит смертью — Время вычтет сдачу. От тоски, от песни ли сердце бьется звонко, В эту ночь повесили у меня девчонку. Возле ивы тоненькой, около криницы, Чтоб богам да звездам На нее молиться! Как посмотрят древние — и совсем состарятся И криницу страшную обойти стараются…» Порванная в клочья Песня плачет звонко. Этой ночью темной Из петли девчонку Снял Степан… Любимую Схоронил, Хорошую В балке Голубиной, Лебедой поросшей. Где лопух развесил губы, Где кустарник хилый, Выкопал Степан под дубом Кинжалом могилу. Завтра снова выйдет солнце — Утро будет… Будет вечер… Только больше не вернется К жизни голос человечий… * * * День хмурый был, А ночь пришла такая, Что пса паршивого не выгонишь во двор. И молния рвалась, как тетива тугая, И гаркал гром над пропастями гор, И ливень разворачивал развилку, И оползни сползали на поля, И ветер бил наотмашь По затылку Скрипевшие от боли тополя. А через сутки Ворвался в населенный пункт отряд. На полустанке, У разбитой будки, Лежал Полуобугленный солдат. А рядом Рельс закрученные бивни, Платформы, Танки, Трупы, Паровоз, — Смешалось все! И только полночь ливнем Летела и ложилась под откос. Все, как приказано! Лежал солдат… Над ним стоял Отрада. Насупив брови, затянув башлык, И на глазах у своего отряда Три дня, как тень, бродил седой старик. А в голове все: «Сынку, сыну, Это я тебя покинул. Ты со мною был и не был, Только небо! Только пепел! Только в поле ветер свежий! Жил ты, парень, Или не жил? Твоему отцу на старость Одиночество досталось. Мне в седле под высвист плети Тосковать до самой смерти! Степа, Степа, Сынку, сыну, Это я тебя покинул!..» Молчал. Угрюмый он ходил И снова Ходил И мял в руках ременный кнут Три дня, как тень. Он не сказал ни слова, Когда о гроб Ударил Грубый грунт. Не хлипким был Отрада И не слабым, — Он только челюсти сжимал до желваков. И от могилы по дороге к штабу Уверенно звенела сталь подков. * * * …У нефтескважин под рукою Русло грыз «Стройгэс». А с гор Вприпрыжку к водопою Бросался лес. И там, где берег сделал стойку, Над водопадом Стоял и всматривался в стройку Седой Отрада. Шел вечер. Над изрытой балкой Был сумрак крут, И чавкала землечерпалка, Вгрызаясь в грунт. И на костре у перевоза, Где стружек вспышки, Там чайник пар пускал из носа И ерзал крышкой. Цеплялись за дорогу фары Цепного ЗИСа. С носилками сновали пары, И трактор злился. У переправы куски металла Глотала лодка, И черным лебедем летала Над ней лебедка. И тучи буйволиным стадом Гнал ветер крепкий. Начальник стройки над водопадом Стоял Без кепки. Бросалась Белая со стоном Камням за спины, Боялась, бедная, бетонных Зубов плотины. И вдруг откуда-то оттуда, Из тьмы и гула, С горящим факелом девчонка К реке шагнула, И с этой девушкой Какой-то Парнишка рядом. Отрада вглядывался в сумрак Тревожным взглядом… А когда тесемкой длинной Затянул узлы рассвет, Он по балке Голубиной Оставлял тяжелый след. Оставлял… Шуршали грубо Два армейских сапога. Подошел… И возле дуба Перепелок испугал. Перепелки, перепелки Сразу брызнули в разлет! Скоро солнце слоем тонким Позолоту разольет На узорных листьях дуба И на грубых желудях. Где-то паровоз затрубит На отстроенных путях. От трубы трава проснется, Ветер бросится в бурьян. Зашумит листвой под солнцем Дуб — колдун лесных полян. Зашумит о тех, которых Не увидит больше мать. Зашумит о тех, которым Под густой травой лежать. «Перепелки, перепелки Сразу брызнули в разлет…» Он сидит, и дым махорки Петли медленные вьет. И вдруг откуда-то оттуда, Из тьмы и гула, С горящим факелом девчонка К реке шагнула, А с этой девушкой Какой-то Парнишка рядом. Отрада вглядывался в чудо Тревожным взглядом… 1950
Стихи о долге
Мать вышла за хлебом и мылом… Сестренка — с утра в институт. А он, — «Что-то рана заныла», — Прилег на пятнадцать минут. Он лег и бессилен подняться, И крикнуть не в силах сейчас. Устало и тихо слезятся Озера безжизненных глаз. Пакеты, пикеты, засады… И кровь, как сургуч на печать… Заглядывать в окна не надо, И в двери не стоит стучать. Он вам все равно не откроет Закрытую наглухо дверь. Былые друзья и герои Его окружают теперь. И стены раздвинулись с гулом, И сумрак неровности стер, И по фиолетовым скулам Ладонями хлещет костер. Там сучья сухие, как порох, Как сабли, тугие слова, Там снова решаются в спорах На жизнь и на счастье права. Топырит корявые руки Посыпанный инеем бор, И в дерево, звонкий от скуки, По обух заходит топор! Заглядывать в окна не надо, И в двери не стоит стучать… Он снова у стен Ленинграда Комдива ползет выручать. …Когда это было? Когда-то… Он мог бы собою прикрыть Того генерала, Чей свято Портрет на паласе висит. И выглядит хрупкой и зыбкой Дорога. Разрыв! Не беда… Сейчас он исправит ошибку, Которую сделал тогда. Вскочил он, отважный и стойкий, И грудью закрыл, Как в бою, Портрет генерала над койкой — Погибшую совесть свою. И замертво рухнул… Недолго Ему до рассвета лежать. Далекая парню дорога, Да некому руку пожать… 1950
Полк на плацу
Полковник черту был не брат. Он требовал, грозя: «Повыше ножку!» Но комбат Сказал: «Предел!.. Нельзя…» Вбивает часть Четвертый час Шаги в асфальт крутой. «Убил» полковник этот нас За год перед войной… Она пришла. Он ждал ее, Играя под героя. Но в окружение попал — И пулю в лоб себе вогнал Он сам во время боя. А нас оставил на авось… «А чтоб те, гаду, не спалось В аду, чтоб вечно не спалось, Ни лежа и ни стоя!» Победу он не разглядел В разгаре пораженья. Но выиграть наш полк сумел, Да, Вопреки ему сумел Полк выиграть сраженье. В атаку поднял нас комбат, — Как в чудо верил он в солдат. И полк воскрес, И полк сумел Уйти из окруженья! Полковник там… А мы живем. Не все, Но все-таки живем. Целуем жен И чарку пьем. Пускай не все, Но все же пьем… Дай бог, Поменьше нам служить, Дай бог, подольше в мире жить! И подороже жизнь свою, Коль час придет, Отдать в бою. Не торопись, Не умирай. Тебя убьют, А ты вставай! 1950
«Я рванул без стука двери…»
Я рванул без стука двери — Ветра свежая струя! Здравствуй, песня, Здравствуй, Тери, Здравствуй, молодость моя! Не узнала? Я не тот? Лет тому прошло немало… Твой всегда веселый рот Улыбается устало. Плачет мальчик, чей он, Тери? Кто вам этот гражданин? И ушел… Не хлопнул дверью… Пыль не сыпалась с картин… Все как сон. Но нужно верить, Нужно видеть, нужно знать. — До свиданья, мама-Тери, Будь счастливой, так сказать! Все пройдет, как не бывало, Вытру звезды с мутных глаз. Эй, шофер, брат, что-то вяло Тарахтит наш тарантас! 1950
Осень
Не каждое лето приносит Беспечную радость удач. Спокойная, мудрая осень Проходит под окнами дач. Легко отделяется крона — Усталые листья летят. Продрогшую спину затона Заката лучи золотят. Не жду ни любви, ни привета. Молчит безучастная даль. Мне жаль уходящее лето. Деревья бескрылые жаль… 1950
Дорогой на Хосту
Дорога на Хосту… А слева и справа Чудесного роста Деревьев орава. И где-то внизу, Самолюбия полны, Грызут побережье Упрямые волны. Причалы покинув, Там глиссер растаял… Играет дельфинов Горбатая стая. Автобус, как лифт, Майна, вира — сквозь горы! Стоит эвкалипт Совершенно бескорый. Он верил — здесь юг, Он разделся до нитки. Но вьюга явилась вдруг В белой накидке, На листья легла, И задумчиво пела, И холодом жгла Его нежное тело. Он в эти минуты Не чувствовал боли, Он сном этим смутным Был страшно доволен. И лопнуло тело, И вымерзло сердце… Как витязь, — весь в белом. Ему не согреться Под вьюжною ношей. Кричали чикалки… И вот он засохший, Безжизненный, жалкий. А рядом веселый Стоит, как ребенок, Весь в листьях — бескорый Эвкалиптенок. Он выстоял зиму, Он юный, но крепкий. Он выстрадал зиму В зелененькой кепке! Под вьюгой от пения Злой непогоды Родилось растение Новой породы! Дорога на Хосту В сплошных поворотах… Шофер наш — он просто Похож на пилота! На мост, через пропасть, И вновь вдоль обрыва… Весенняя новость — Цветущая слива Нам машет ветвями: «Дороги счастливой!» И птицы над нами Ватагой крикливой: «Дороги счастливой! Дороги счастливой!» 1952
«Я ее потерял…»
Я ее потерял… Я ищу ее всюду упорно. По плечам и по кепке моей Хлещет дождик косой. Где мне встретить ее, Эту смуглую девушку в черном? Где мне встретить ее, Эту сказку с таежной косой? Громыхает тягач… Под дождем расплываются стекла. Разноцветными кляксами Падают вниз фонари. Под дождем все во мне До последнего слова промокло, Под дождем все во мне До последнего нерва горит. Где мне встретить ее? Я остался один на распутье, И вокруг меня пляшут деревья, Роняя листву… Этих листьев теперь никогда, Ни за что не вернуть им. Безвозвратная радость, — Тебя я ищу и зову! 1952
Песней навеяно
Карангай, Карангай, Далекий край, пустынный край! Я долгих сто ночей и дней Бродил среди скупых степей. И те места, где был мой стан, Давным-давно занес буран… Но хриплый голос древних струн Хранит в степи любой бурун. В отаре, в ночь, под песий лай Я с чабаном пил жирный чай. Весь смак, все счастье на земле — Все было В полной пиале! Я пил. Чабан мне песню пел Про звон щитов, про груды тел… И в этой груде я лежал И горсть земли в ладони сжал… А он, Абдул, Пал позже днем… Мы оба в песне не живем. Склонившись, слушала луна Гортанный голос чабана: «Бессмертья нет, И смерти нет, Мы дети самых древних лет…» Так длинно, длинно пел Абдул. Блестела бронзой смуглость скул. И в песне той, что пел мне он, Я слышал свой далекий стон… 1953
Карелия
Усами рельсов В чащу врос Вирандозерский Леспромхоз. Над двухэтажным зданием, Величия полна, Ночь падает сиянием, Меняющим тона. А рядом Лысая гора, А дальше — Море Белое… Из волн его седых с утра Всплывает Солнце спелое! И вот идут его лучи, Березкам ножки трогают И, опускаяся в ручьи, Текут своей дорогою… Карелия, Карелия, Лесная сторона! Под звук твоей капели я Постиг весну до дна. Под вой твоей метели я Постиг суровость зим. Карелия, Карелия… Где рекам счет твоим! Где счет твоим озерам, Где край берут леса! Покорная поморам, Суровая краса. Я силы бури знаю, Хоть не водил карбас… Меня погода злая Изжить бралась не раз. Не раз, Поклонник лета, Дал бой я декабрю. Но выжил… И за это Судьбу благодарю. Меня в бинты кидала Пурга войны не раз. И смерть не раз пыталась Вбить пулю между глаз! Всесильным солнцем юга Меня война прожгла. А северная вьюга Мне на душу легла. И все запорошила, Прикрыла, замела Та северная сила Застывшего тепла. Что пережил, что прожил — Все сохраняют сны, И нету мне дороже Дорог моей страны. Озера, и ложбины, И запах чабреца — Мне святы, как седины Погибшего отца. Карелия, Карелия, Лесная сторона! Под звук твоей капели я Постиг весну до дна. 1954
«Ушел тот час…»
Ушел тот час И не придет, И нас к себе не позовет… Ты там сейчас, За этой Вокзальною чертой. Перрон… И каждым взмахом Рука зовет: «Постой!» Тем паровозным паром Окутана слегка — Из прошлого все машет И машет мне рука… Я все видал, Все пережил, Я строже стал, чем раньше был. Я понял — нет теплей тепла, Чем то, что знал с тобой. Но в окнах степь, Кружась, прошла И скрылась за горой. И, одурев, как от вина, За мною гонится луна, И попадает в реки, И падает в озера. Я знаю, знаю, знаю, Что остановка скоро. Окутанная дымкой Надежд, Издалека Мне машет, машет, машет Всю жизнь твоя рука… 1955
Байкал
Опять ревет погода на Байкале, И буря зубы кажет над волной, Как будто здесь шаманы пировали И долго дрались после пьянки той. Байкал, Байкал, твоя волна крутая, Закрученная в пенистый прибой, Из темноты на берег налетая, Тоску веков ко мне несет с собой. И слышу я в твоем сумбурном шуме Изюбра стон, и волка дикий вой, И звон цепей в холодом мрачном трюме, И пули тонкий свист над головой. Байкал, я с берегов твоих случайно, Как и пришел, уйду в беззвучье лет. Не мною вдруг разгаданная тайна Твоих глубин зажжет над миром свет. Но хочется постичь хоть на мгновенье, Что делает тебя таким простым, Таким глубоким… чтоб мое волненье Осталось для других всегда живым. 1956
Чистый лист
Вновь чистый лист Лежит передо мной… Что захочу — То сделаю с тобой! Ты хочешь — Превращу тебя в волну, И сам, качаясь, На волне усну. А хочешь — будешь Чайкой над причалом… Но только все мое Верни сначала, Не то я превращу тебя В змею И ту змею На радость всем убью! Как кладбище под снегом, Свят и чист, Лежит передо мной Мой белый лист. 1956
Его черты
Он был во всем самим собой, Он открывался весь перед народом. Все зримее, все ближе с каждым годом Он к нам, мой друг, своей чертой любой. Я замедляю шаг у Мавзолея… Как пульс его, здесь караул застыл. Да, нужно быть таким, как Ленин был, Таким, как он, — не ласковей, не злее! И прежде, чем воспитывать других, Ты сам себя, как он, пойми сначала, Чтоб жизнь твоя, как песня, зазвучала! Чтоб каждый час стал темой многих книг. Будь просто человеком средь людей — Не требуй от других земных поклонов. Умей, как он, не нарушать законов И в заповедниках зверье стрелять не смей. Не выдуман — от нас подать рукой! Он весь земной — не надо делать бога. Его черты и вдумчиво и строго Ищи в себе, чтоб стать самим собой! 1957
Прощание
Я плакал — Хватит в лесах таежных Моих озер… Я мыкал горе — Молчат папахи Кавказских гор. Уже недолго, Еще немного — Сольюсь с землей. Никем я не был, Никем не буду — Зола-золой! И я, прощаясь, Тебя прощаю В последний час. Звезда упала… Растаял месяц… Костер погас… 1958
«Вы думаете, я живой…»
Вы думаете, я живой, Вы заблуждаетесь, я знаю! Я просто — был, Я шел тропой Из мрака к юности и маю. И каждый день мой тяжкий путь Меня преображал немного, Вливая боль разлуки в грудь И отнимая веру в бога. И я в конце концов сейчас Стал тем, кем будешь ты, кочуя. Я был когда-то, но угас, На свет, к тебе, мой друг, лечу я… 1958
«Дыши огнем, живи огнем…»
Дыши огнем, живи огнем, Пусть правды убоится тайна. Случайно мы с тобой умрем, Все остальное — не случайно. Смотри, как, напрягая слух, Над Дикой балкой месяц вызрел. Не говори: «случайный друг», «Случайный день», «Случайный выстрел»… Я вижу, над твоим крыльцом Гнездится час твой черной птицей. Не лги, а то умрешь лжецом! Не убивай — умрешь убийцей! Нет, не случайно, боль тая, Идет ко мне тропой печальной На кладбище любовь моя, Которую я звал случайной. 1958
«Нет, не пишите кровью, не пишите…»
Нет, не пишите кровью, не пишите. И так в крови продрогшая земля. Любите эту землю и пашите — И превращайте пустыри в поля! 1959
«Я должен это все увидеть…»
Я должен это все увидеть, Преодолеть и победить, И до конца возненавидеть, И до предела полюбить. Пока мой друг заборы строит На тихой даче у пруда, Я должен вместо старой Трои Создать, как в сказке, города. Родить людей, воздвигнуть стены, Изжить бездушье, смыть позор, Настроить новые антенны На межпланетный разговор. 1960
«Я ощущаю бренность бытия…»
Я ощущаю бренность бытия, Ничтожество своих переживаний, Несбыточность стремлений и желаний, Разрыв между понятьем — быть и Я. Смирились травы, отгремел прибой, Какие звезды превратились в пепел! И все-таки я рад, что был Собой, Что жизнь ничью В земном похмелье не пил. 1960
«Я не дождусь весны…»
Я не дождусь весны. Скорей, Скорей сорваться с якорей! Скорей, скорей, скорей в простор, Где колется небритый бор. Где каждый кустик, каждый лист Необычайно свеж и чист. Где каждой травкой бытие Берет и требует свое. Я не дождусь весны. Мой лед Сам по теченью не уйдет. Мои поля не зацветут, Мне тучи силу не дадут. Я это должен делать сам Себе, и рекам, и лесам. Чтоб мы с тобой — скорей, скорей, Скорей сорвались с якорей. Чтобы любовь трубили трубы. Чтоб губы отыскали губы. Чтоб лед трещал, Чтоб птицы пели, Чтобы глаза зазеленели И капля утвердилась в теле! 1960
Друзья мои!
Поэта этого я знаю хорошо… И, откровенно говоря, Не очень люблю Его однообразный труд. Мне кажется, Совсем нс в рифмах дело… Мы за столом сидели — Шумный стол. Сияя звездами. Два южных полководца Возглавляли строй Пустых бутылок. Нам было весело. Мы громко пели песни. И вдруг он стал читать Свои стихи о жизни. А я следил, Куда он повернет. Поэта этого я знаю хорошо. Мы сверстники. В один и тот же день Мы с ним пришли В военкомат когда-то. Я до предела наглотался фронта. Да что рассказывать!.. В любое время года, Как Балда чертей корежил, Так и меня Погода каждый день гнетет. Поэт знакомый продолжал читать… Он сделал все, Чтоб жить поближе к тылу. Потом он сочинил Три томика стихов О том, как он обижен Тем, что не попал на фронт. О том, что за своих друзей, Погибших там, Он будет мстить Всю жизнь! Слова в его стихах Стояли прочно-напрочно, И рифмой, как болтом, Он стягивал любую строчку. Как змейка, Галстучек на нем Откуда-то из Перу… Кольцо на пальце С острова Мадагаскар. И сам он — голосом пророка — Вещал, что он обязан жить Еще напористей, Упруже, Интенсивней. Что он на мушку взял Уныние и грусть, Что брать от жизни Больше в двадцать раз Он должен. Он обязан! Ложатся на него Все жизни сверстников, Погибших на лету. Тяжелый груз!.. Но он нести обязан Чужие жизни. Должен долюбить за них И додышать. А, черт возьми! Здесь за себя живешь Не так, как надо. Нехваток полон дом. Три жалкие десятки Я вечно с запозданьем Посылаю матери. А если б я погиб — Он жил бы за меня? Да, жил бы за меня! Он любит жизнь, Он жил бы за меня. Мне стало страшно. А что, подумал я, Что, если бы такая мысль Явилась мне тогда — В бою? Мне б было страшно Оставить Родину На этого, со змейкой. А может, я С годами Трусом стал? Ах вот как!.. И тогда я встал из-за стола. Спокойным шагом Вышел на балкон. А ночь была такая, Что звездочки продраились, Как гвозди На солдатских каблуках. Седьмой этаж! А там, внизу, Огни витрин и магазинов разных, И шум, и визг, и праздничный бедлам. Нет, черт возьми, Не трус! Я прыгнул на барьер, потом, руками Ухватясь за прутья, Спустился за балкон. И на фалангах пальцев Повис, как обезьяна, Между землей и небом, Между животным страхом и собой! И мне кричать хотелось От восторга. Нет, я не трус, Нет, я готов разбиться На мелкие кусочки об асфальт! Вот стоит мне сейчас Еще чуть-чуть Ослабить пальцы — И нет меня! И больше нет меня. Я слышал, Как затихло все в квартире, И радовался ужасу, Который Я бросил им — Друзьям своим на стол! А ужас был, Предельный ужас был. Потом хозяин, кажется, Не помню, На животе подкрался и спросил: «Ты что?» А я сказал: «А что?» «Пошли за стол, Еще коньяк стоит», «Коньяк?» Но пальцы онемели, И подтянуться я уже не мог. «Держись, держись», — Мурлыкал он, как тигр, И осторожно, но нáпрочно, Железно Схватил меня за кисть моей руки И за-кри-чал! К чему все это?.. Три месяца прошло с тех пор. Сегодня ночью Я в поту проснулся от ужаса. Как уцелел? Как не разбился я? Мне страшно стало. Черт возьми, вдруг шмякнуться Беззвучно об асфальт!.. Зачем? И для чего? Чтоб этот За меня Дышал потом? Любил? Мокрица! Ему не плакать, не любить, как я. Не вкалывать С утра до самой ночи, Пласт за пластом Не выдать на-горá. Взгляни на руки, нá. Читай! По этим вот курганам Ты можешь предсказать Судьбу России всей! Друзья мои, Кто жив еще пока, Давайте долго жить, Назло ему. Друзья мои, Дружней дышать давайте, Чтоб гром стоял От Буга до Курил. Мы сами можем все! За нас не надо жить… 1961
Вулкан
«Вот это живопись! Я — за такую. Ты достиг. И нету ни черта, И в то же время — всё! Какому богу ты молился? Ты сам не понимаешь, что изобразил. Ну, брат, здесь ничего не скажешь!..» Мой друг мне так сказал. Я цвет открыл. С сегодняшнего дня Отсель пойдут владения мои. Я ощутил упругость крыл своих. Но торжество свое Не показал знакомым. Не суеверен, нет. Законом стало для меня давно — Не радоваться громко. Уж больно часто Ломали ребра неудачи мне. Успех художника… То ощущение Сравнить нельзя ни с чем. Восторга и тревоги ощущенье. Щемящей радости. Толчков подземных. Желание горы заговорить вулканом. Но я молчал… Мой друг, всесильный друг, С коврами в кабинете, В какой музей определят меня? «Ну, брат, — сказал он, — ты — Гоген. Я ночи три не спал. Вся в водорослях, Омуты в глазах, — Из детства нашего Студеная русалка. Я долго думал, Думал. Вот беда — В любом музее Она в глаза бросаться Слишком будет. Нет в ней того, Чтоб в унисон… Чтобы из общего не вырывалось, Чего-то, что-то недоделал ты. Одно — моя жена, Твои друзья, соседи, — Нам ясно все. А вот народ, Он, знаешь, требует свое, Ему подай, чтоб было досконально…» Я хлопнул дверью! «Доскональный» — Руки я больше не подам ему. Народ в его глазах тупей его. А сам откуда, сам? Мы — из одной деревни В снегах и бездорожье, Где она? Далекая, как детство, Где она? Пускай она, как мать, рассудит нас. Пускай на этот суд слетятся звезды С могил отцов погибших. Пусть деревянные кресты С могил дедов придут. Я цвет открыл… Я обнажил его, как вены обнажают. Вулкан заговорил! На этот раз не погасить меня. Отсель пойдут владения мои! 1961
Я жил когда-то
Мне кажется, я в сотый раз рожден, А вспомнить не могу Те, прежние свои существованья. Но что-то все же знаю я, И это «что-то» здесь, в моей груди Живет, Ворочается, Тяжело вздыхает. Припомнить что-нибудь? Нет, это безнадежно. Вот разве только сны. Они меня измучили — Одно и то же Снится каждый раз. Одно и то же… Будто на скале Я высек мамонта. И сотни две людей, Одетых в шкуры, Гортанным криком Славили меня. Предела их восторгу не было. И то, что я не смог изобразить На каменном холсте, Воображение людей дорисовало. Царапина художника на камне Для них была открытием вселенной. И люди видели, Как билось солнце На бивне мамонта. Как кровь течет Из мамонтовых ран. И как из глаз затравленных Чудовищной горы Стекают каменные слезы Мамонта. Беспомощности слезы… Я славил человека. Он стал сильнее зверя. Далекий сон, Он радует меня. И люди в шкурах, Люди в рваных шкурах. Я жил когда-то, Жил когда-то я! Припомнить что-нибудь? Вот разве только сны. Сикстинская капелла. Дивный свет. Расписан мной и потолок и стены. Художник я… Старик уже, старик… Шесть лет последних Я отдал этой росписи. И суд господний, Страшный суд идет. Нет ложных красок, Нет пустых мазков. Все жизненно до ощущенья боли. И ад, и рай, И божья неподкупность! А то, что я не смел изобразить, Воображение людей дорисовало. И славила толпа Мой многолетний труд, Художника, Увидевшего бога В человеке! Что будет сниться мне Из этой жизни? Что? Скала… Самой природой — Дождями, Солнцем, Холодом, Ветрами Изображен встающий человек. Я как художник освободил его От злых нагромождений. Все сдержанно, Все грубо, Ощутимо. В намеке все. Предельно скупо все! А то, что я не стал изображать, Воображение людей дорисовало. Величием своим испуган человек. Он поднимается. Он удивлен собой. Из рук его летят ночные звезды, Росинки светлые, В безвременье, В бесчисленность светил. За много, Очень много километров Он видится Таким богатырем, Перед которым Бог — ничтожество, Перед которым Бога нет. А люди дорисовывают сами Свое величие. И каждый понимает, Что он велик, И прост, И чист, И неподкупен! Победа человека над собой Мне будет сниться, Когда в сто первый раз Я появлюсь на свет И вновь возьму Резец или палитру, Чтобы из гор, Из рек, Из звезд ночных Воссоздавать черты Сынов земли. Чтобы резцом и цветом Славить человека. Мне кажется, Я буду снова жить. 1961
Махачкала
Там, где в берег рябой Бьет волна за волной, — Город Махачкала С гор ворвался в прибой. Ну и море, друзья, Ну и ветер, друзья, Не смеяться — нельзя, И не плакать — нельзя! Волны — вольный народ, Валу вал друг и брат. Море в пляску идет — Горы, сдайте назад! Этот танец, друзья, Мне нельзя не понять. То, лезгинкой грозя, Волны движутся вспять, То, как в битву быки, Вдруг на берег бредут — Изомнут, изотрут, Разорвут на куски! Соль в морщинах у глаз — От слезы? От волны? Здесь, в груди, улеглась Буря прошлой войны. И под вечер меня Так, бывает, качнет, Будто снова огня Поддает небосвод. Будто снова «ура!» Громыхает в груди. Мне моргают: «Пора. Не шуми. Уходи». Не спешите, уйду. Вам недолго рычать… Ах, на чью-то беду Чайке в бурю кричать! Но пока мой черед. Али черт нам не брат! Море в пляску идет — Горы, сдайте назад! 1961
Макумба
Мне нравится, Как Эсамбаев танцует. Смотрите, смотрите, Что делает дождь, Весенний, Спасению равный! До дрожи Волнует меня этот танец. На брызги Я сам разбиваюсь, звеня. Уже не собрать вам Ни жестов, ни глаз. Я в пыль завернулся, Я принят корнями. Ах, радугой мне б Обернуться над вами! Побегами риса Взойти б мне для вас. Мне нравится, Как Эсамбаев танцует… Смотрите, смотрите, Как солнце встает! Оно захватило Леса и долины. Я вижу, как тает И рушится лед, Как тень, умирая, Вползает в ущелье, Как пчелы от сот Оттесняют врагов, Как в маленький, Ищущий, плачущий рот Крестьянка набухший Сосок свой сует. Гляжу я — И сам полыхаю от счастья. Я тоже встаю Против бед и ненастья. Пусть сумрак дрожит, Я сияю в зените, — Взгляните, Идите за мною, Ищите! Мне нравится, Как Эсамбаев танцует… Шаманствует В дикой одежде Махмуд. Макумба на сцене, Макумба на сцене! Мне кажется, Ливнем и громом Оценит Природа Танцора невиданный труд. На полной отдаче искусство живет На полной отдаче… Как магма, горячей, Холодной, Как страшного случая пот. Мне нравится, Как Эсамбаев танцует! 1961
Тяжесть земли
Было довольно поздно, Ноги почти не шли. Казалось, я нес всю тяжесть Вращающейся Земли. Вдруг мир покачнулся — И больно Ударил асфальт в лицо. «Давненько я не виделся С лучшим своим бойцом. Разведчик Орлов! Хороший… Откуда? Я слезно рад. Постой!.. Ведь тебя убили Лет двадцать тому назад». Небритый, он улыбнулся И поднял вверх автомат: «Нет, не убит, бессмертен Погибший в бою солдат! А ты это что здесь ищешь, Ночью, на мостовой? Давай помогу подняться, Пошли, отведу домой. Я слышал — ты стал поэтом? Давай, лейтенант, пиши, Только получше, с сердцем, Чтоб правда, И от души! Я в рифмах силен не очень, Но душу всегда пойму. А правда, она поэту Приятнее самому!» Поэт улыбнулся косо: «А с чем эту вещь едят?» И был удивлен вопросом Погибший в бою солдат, Разведчик Орлов, Под Клином Убитый врагом в упор… Он из-под каски кинул Поэту в лицо укор: «Дело, как видно, скверно… Ты влип в этот мрачный ил, Ты слезы и кровь, наверно, Давно, лейтенант, забыл! А помнишь, какое слово В санбате ты нам давал? Сам Батя тебя, Подкова — Полковник поцеловал! Ты клялся: „Пока, мол, бьется Сердце в груди моей, В стихах будет вдоволь солнца, Правды суровых дней!“ Нету тебе пощады — Вставай, и пошли скорей!» И я почувствовал взгляды Своих фронтовых друзей. «Куда вы меня ведете? Я сам, Не толкай, Пойду!» Кто с пулею на излете, Кто с мхом и землей во рту… Без рук, без обеих даже… Все это ко мне ползет… Меня обвиняют в краже, Расправа поэта ждет! «Где правда, поэт, тебе мы Вручили ее в бою? Из этой бессмертной темы Долю отдай мою! Я ради нее, той доли, Жизнь положил в бою!» Было довольно поздно, Ноги почти не шли. Казалось, я нес всю тяжесть Вращающейся Земли. 1962
Закат над Гималаями
Черпай, художник, Нету дна В мазке, Отсюда взятом. Палитра Рериха бледна Перед таким закатом. Лежат снега нетаемы, Над ними пролетаем мы. Чуть-чуть зеленоватый тон, И вдруг — мечом — багряный! Я в Гималаи погружен, Я весь пылаю, Я зажжен, Я от желаний пьяный. Чем это все запечатлеть? Ведь память выдаст малое… Как это выписать? Как спеть? Нетронуто-неталое. И вдруг погасло. Мы — во мгле Летим Под звездной кашей. Мы — в небе. На родной земле Нет даже тени нашей… 1962
Танец змеи
Я подружился с ловким Смуглым бородачом — Мангуста на веревке, Удав через плечо… В тени баобаба сутки Готов я глазеть без сна, Как сипловатой дудке Кобра подчинена. Вот она вся — внимание, Раздула свой капюшон, И, как само страдание, Взгляд ее напряжен. Дрожит язычок двужалый… Устала она, устала… Вот откуда, пожалуй, Здесь танцы берут начало. Завороженный, сутки Готов я глазеть без сна, Как сипловатой дудке Кобра подчинена. 1962
Я видел Индию
Я видел Индию… Она Закрыла мне собою солнце. Все взбудоражила до дна Во мне И пестрой рыбой на огне В моих ночах бессонных Бьется! Я видел Индию… Она, Еды и крова лишена, Стоит с протянутой рукой Над Гангом, Над святой рекой И просит: Не жилья, Не хлеба, А милости Уйти на небо, Скорее перевоплотиться. Я видел Индию… Как гость, Я видел Индию. Дымится Костер у Ганга День и ночь. И, тень отбрасывая прочь, Там пес, Рискуя подавиться, Глодает человечью кость. Я не пойму, Я, видно, туп, Чтоб все понять, Что мы видали. Вниз по реке При нас сплавляли Не до конца сгоревший труп. Я видел там Самосвятых. Они мертвы, Хотя и живы. Нечесаны, Немыты, Вшивы. И каждый думает, Что он За муки станет. Близким Шиве. Там ищут Краткие пути Уйти из жизни, Как из ада. Я видел Индию… Не надо Мне сказки говорить о ней. Я видел там ткачей-детей. Во тьме, За ткацкими станками, Ручонками, а не руками Они, сутулясь, ткали сари. И запах тлена, Запах гари Повсюду следовал за мной. Я видел Индию… Больной, Кишмя кишащей, Словно улей. Я видел храмы, Где уснули Тяжелым сном В пещерной мгле Навеки каменные Будды. Я видел тленье На земле. Я видел слезы На столе. В грязи Брильянтов видел груды! Еще я видел, Как дробила Там камни женщина Одна. До глаз закрытая, Она С грудным, Под солнцем, У дороги, Сидела молча и дробила. Дробила. Била. Била. Била! Как будто в ней была та сила, Что Индию преобразит. Как будто ей одной открыт Секрет, Как выстроить дорогу К земному счастью, А не к богу. Я видел, Индия, тебя — Мальчишья выдумка моя. Моей тоской Теперь ты стала. 1962
Не так это было
Молчите, молчите, Не так это в Индии было. Там тень — это тушь В неразбавленном виде, А солнце Расплавленным мрамором льется На плечи, На сари, На храмы, В глаза обезьянке облезшей. Не так это в Индии было, Как вы говорите. Туристы стояли тогда полукругом, Мангýста — зверек незаметный — Явился из солнца. Он начал обнюхивать быстро Травинки и воздух. Он мне показался поэтом, Влюбленным в дыханье природы. Из тени змея появилась, Из тени. Еще раз напомню — Из тени! Она продолжением мерзким была Уползающей ночи. Мангуста вдруг фыркнул И весь задрожал от волненья, Взъерошился вдруг От хвоста до загривка И фыркнул еще раз. Глаза его, Эти два зернышка черных, Наполнились яростью ярой И выпрыгнуть были готовы Навстречу ползущему страху. Он больше не видел Ни солнца, ни этой душистой природы, Ни этих, в очках беспросветных, Одетых смешно, иностранцев. Змея, Извиваясь упруго, Ползла на сближенье. Два мира, Две жизни, Две молнии бросились в схватку! Змея — эта длинная, Гибкая подлость, Скрутила, связала зверьку Его ловкие лапки. Беспомощным сделалось то, Что готово сложить было песню. Как можете вы Так, без чувства, Без мысли, Без пауз?.. Молчите, молчите, Не так это в Индии было! Змея занесла свои зубы Над маленьким смелым комочком. Вы помните, как зашумели мы все: «Прекратите, довольно!» Но два заклинателя, Два бородатых индуса, Как боги Из черной, Почти что обугленной глины, Молчали. С мангустой покончено было… Вдруг чудом каким-то Он весь извернулся, И зубки сверкнули на солнце. И как это вышло, никто не заметил, Никто не поймал Эту долю мгновенья — Головка змеи оказалась Зажатой зубами. И брызнула кровь. Две жизни лежали Пока безо всяких движений. Не так это в Индии было, Как вы говорите… И только потом Смерть прошлась По холодному длинному телу. А он — Этот полный победного счастья Звереныш — Поднял свою мордочку вверх И обвел нас глазами. В нем снова проснулся поэт, Победивший дракона! Они говорили, глаза эти, нам: «Великаны, Не стыдно вам было Смотреть равнодушно сквозь стекла. Как я, обреченный на гибель, Сражаюсь за правду…» Вы разве забыли, Неловко нам стало и стыдно. Как можете вы Так, без чувства, Без мысли, Без пауз?.. Молчите, молчите, Не так это в Индии было!
