Снежный перевал

«Абасгулубек»... Она услышала только это имя. Оно вселяло в сердце веру и спокойствие, и она не расслышала конца фразы.

Так отчего же ты тревожишься?

Он и сам не мог понять, отчего расстроен. Подобно туче, приплывшей бог весть откуда и накрывшей вершину горы, в его сердце тихо вкралась печаль.

Он отвернул борт пиджака и стал отвинчивать железный винт, на котором держался орден. Несколько раз подкинул орден в руке, словно взвешивая, затем наклонился и прикрепил его к одеяльцу новорожденного.

— Эй, мужчина, это я доверяю тебе-, не потеряешь?

Женщина поднялась так резко, что ребёнок заплакал.

— Как же это, Халил?

Чтоб успокоить жену, он провел рукой по усам и громко засмеялся; смех получился неестественным и неуместным.

— Не вставай, простудишься. Я сейчас уйду. Так слушай же меня... Не вставай. Накройся. Не простуди ребенка. Да, чуть не забыл: мы вместе с Абасгулубеком придумали этому мужчине имя. Назовем Нариманом. Был такой школьный товарищ Абасгулубека, большой человек.

Он поднял ребенка, поглядел ему в лицо и отдал матери. Младенец снова заплакал. Еще с минуту Халил глядел на жену и ребенка, затем, не оборачиваясь, прошел к двери...

Халил замыкал группу. Когда-то эти земли, по которым они проезжают, принадлежали Абасгулубеку. Одним из первых в уезде он передал их государству. Теперь это колхозная земля. Халил собирается весной посеять на этих участках пшеницу. Надо будет посоветоваться с Абасгулубеком. Он дает дельный совет.

Талыбов привез с собой кипу газет. Некоторые из них были совсем желтые, подобно бумаге из-под гусениц шелкопряда, на других ясно обозначались складки. Но были и совсем свежие. В кабинете Шабанзаде, потрясая кипой газет, Талыбов говорил:

— Следует оставить оружие.

— Как? Вы разоружаете нас?

— На что нам оружие! Мы уничтожим их прогнившие идеи посредством агитации, газет. Пусть они почувствуют, что вступили на кривую дорожку.

— Так вы и убили Кербалая посредством газет!

— Убьем. Вам неведома сила, заключенная в них.

Этот спор между Талыбовым и Абасгулубеком длился долго. Наконец Абасгулубек махнул рукой, поднялся и скинул с плеча ремень, на котором висела кобура маузера, положил его на стол Шабанзаде.

За день до этого Талыбов знакомился с личными делами Абасгулубека и Халила.

— Не нравится мне этот бек, — сказал он.

— Не вижу причин не доверять ему, — ответил Шабанзаде. — Люди знают его. Абасгулубек — организатор отряда «Красный табор», он сражался с врагами в Нахичевани, Зангезуре, в Дералаизе. Устанавливал в этих местах власть Советов. Передал свою землю государству. А сейчас руководит строительством большого цементного завода. О, если бы у нас был десяток таких коммунистов, как он.

Талыбов подчеркнул аккуратно отточенным карандашом слово «бек».

— Факт или нет?

— Факт-то факт, но я верю не этой приставке, а своему сердцу.

Талыбов повернулся, внимательно вгляделся в глаза секретаря.

— Скажите, отчего вы выбрали для этой цели именно его?

— Он пользуется большим авторитетом. Ни с кем иным Кербалай Исмаил не станет говорить.

— Вы можете поручиться, что он выполнит задание?

—  Да.

— Хорошо. Этот разговор, я надеюсь, останется между нами.

Шабанзаде кивнул.

...А Талыбова все еще не оставляли сомнения. «Пусть это будет еще одним испытанием. Его семья и дети здесь. Мы ничего не теряем. Если он выдержит и этот экзамен, в него можно будет верить всегда».

В тот же вечер, перед отъездом, в узком темном коридоре гостевого дома его остановил невысокий человек в старой шинели.

— Вы хоть знаете, кто такой Халил? — в упор спросил этот человек.

Талыбов сначала испугался этой встречи и даже сунул руку в карман, за пистолетом, но, поняв, что опасности нет, решил выслушать незнакомца.

— Кто?

— Террорист. Я член партии. Я могу это сказать при всех. Не думайте, что я боюсь кого-нибудь.

Увидев, что Талыбов внимательно слушает его, он продолжал:

— Был у нас сельский староста. Халил, собрав родственников и друзей, спрятавшись за арыком у мельницы, убил ни за что человека. Разве так надо вести классовую борьбу? Разве совместимы революция и террор? И можем ли мы держать в своих рядах террористов? Я это у вас спрашиваю, товарищ Талыбов.

За подготовкой к отъезду разговор этот как-то постепенно стал забываться. «Убит сельский староста. Ну и черт с ним. Мало у меня забот!» Но сейчас он почему-то снова вспомнил тот вечерний разговор. Чуть придержав коня, он дождался, чтобы Халил приблизился, спросил у него:

— Товарищ председатель, говорят, вы убили старосту?

Халил ответил не сразу. Он посмотрел на ворону, которая было села шагах в двадцати от всадников, но с их приближением снова взлетела и удалилась на такое же примерно расстояние.

— Мне уже задавали этот вопрос.

— Значит, вы занимались террором?

— Наш Халил крупный террорист, — сказал Абасгулубек, громко рассмеявшись. — Об этом спрашивала его и комиссия по чистке. А он ответил, вы, мол, убили царя, а мы — местного царька. Зато быстрее установили Советскую власть.

— Вы прошли комиссию по чистке?

— А как же? Комиссия похожа на тот новый аппарат. Как его название, Абасгулубек?

— Рентген. Верно говоришь, Халил. В этой комиссии — как на рентгене. Просвечивают с одной стороны, а видно с другой.

Он вышел чистым. И пятнышка не нашлось. А вопрос о старосте был вымышленный.

«Если он прошел комиссию, значит, не опасен», — подумал Талыбов.

Сильные кони легко несли своих всадников. Все вокруг было окрашено в белый цвет: и горы, и леса, и равнина. И посреди этой широкой белой равнины чернели только фигуры трех всадников.

Когда они подъехали к Карагая, Талыбов придержал коня.

Время было посоветоваться, но Абасгулубек, не сказав ни слова, пустил коня вперед. Длинная серая шинель прикрывала его колени. Одна пола шинели примерзла к уздечке, блестевшей словно серебряная.

Халил пришпорил своего коня, обогнал Талыбова. Они переглянулись. Лицо Талыбова неприятно поразило Халила. Теперь это было лицо бесконечно усталого и загнанного человека. Он не стремился ехать впереди всех, а, наоборот, старался придержать коня. Халил не раз сталкивался с проявлением трусости, и, как всегда, оно вызывало в нем чувство брезгливости и неприязни.

В душе Талыбов не верил Абасгулубеку. «В опасную минуту, перед лицом смерти, он сможет перейти на сторону Кербалай Исмаила. Глупо умирать здесь, среди этих угрюмых Скал. И могилы никто не сыщет... Надеяться можно все-таки на Халила. Как-никак из бедняков. Советская власть сделала его человеком. И наверно, крепкий человек, раз прошел комиссию по чистке. Эта мысль принесла Талыбову некоторое спокойствие.

Сейчас он нашел в своей душе оправдание тому, что тайно от спутников захватил оружие. Ощущая холодное прикосновение пистолета к телу, он чувствовал, что обретает потерянное равновесие. Талыбов сунул руку в карман, погладил отполированную гладь металла и только после этого тронул коня.

Мелкие камни, сорвавшись со скалы, с шумом скатились вниз. В ущелье раздался гром. Часовой открыл глаза. «Началось», — подумал он. Тревожно забилось сердце. Он поднял винтовку, взялся за затвор. Пальцы, казалось, одеревенели. Он услышал близкое ржание коня, и шагах в тридцати от скалы показался всадник.

— Стой, буду стрелять!

Ему никто не ответил. Часовой, прижав приклад к животу, что есть силы тянул затвор, но ничего не получалось.

«Пропал я», — подумал часовой, готовый заплакать от страха и сознания своей беспомощности. «Кербалай убьет меня», молнией пронеслось в его голове.

— Эй, Расул.!

Человек, которого он звал, грелся у костра, разведенного в гроте. Он держал руки над костром так, что издали они напоминали крылья птицы. Расул стоял, подняв воротник шубы, оттого не слышал крика товарища. Если бы в этот миг сорвалась скала и завалила вход в грот, он бы ничего не знал.

— Ой, это же Абасгулубек!

Ужас охватил часового. Словно боясь потерять равновесие и упасть, он прислонился к скале.

«Разве можно выстрелить в Абасгулубека! Говорят, что пуля не берет его».

— Стойте!

Абасгулубек дернул уздечку, остановил коня.

Абасгулубек не раз глядел в лицо смерти, терял друзей и товарищей, но смириться с этим никогда не мог. Смерть казалась ему трагической нелепостью, чем-то противоречащим человеческому естеству и сознанию. Он дорожил своим именем, никогда не поступался честью, но этот окрик заставил его осознать, что сейчас может прогреметь выстрел и все понятия чести и доброго имени развеются вместе с дымом выстрела. Если часовой и промахнется, ои вспугнет коня, и тогда конь и всадник скатятся в ущелье. Но возврата нет.

Абасгулубек дал знак Халилу остановиться. Часового за скалой не было видно, и ему стало не по себе от ощущения, что обращается не к человеку, а к безжизненному камню.

— Мы — гости Кербалай Исмаила. Мы едем к нему! — крикнул он, сложив руки рупором.

Казалось, он говорил со сцены огромного театрального зала, а стоустый хор за его спиной повторял: «Мы едем к нему... Едем к нему... к нему...» Словно стоявшие в отдалении друг от друга глашатаи повторяли слова Абасгулубека, и, таким образом, голос его катился до самого Кербалай Исмаила.

— Кербалай — гостеприимный человек, но сейчас он болен. Никого не принимает, — крикнул часовой.

Абасгулубек двинул коня вперед.

— Гостю говорят: «Добро пожаловать».

— Гость — посланец аллаха, но сейчас вы пожаловали не вовремя.

— Сообщите Кербалаю, что к нему едет Абасгулубек Шадлинский.

Все это время часовой боялся признаться даже себе, что узнал всадника, но эта фраза свела на нет его решимость. Он помнил те дни, когда Абасгулубек привез в Карабаглар останки убитого сына Кербалая. И каждый раз, когда заходил разговор о гибели Ядуллы, все с благодарностью вспоминали Абасгулубека. Он видел, с каким уважением, чуть ли не с шахскими почестями, встречали Абасгулубека в Карабагларе, и теперь боялся, что вызовет гнев Кербалая, если не окажет должного уважения гостю. Он подумал: «Кто я такой, чтоб ссориться с Абасгулубеком?»

— Вы один, бек?

— Нас трое. Кстати, кто ты такой? Никак не разгляжу.

— Вряд ли вы меня помните, бек. Меня зовут Самандар.

— Самандар?

— Я прислуживал вам в доме Кербалая в день похорон Ядуллы.

От этих поминок в памяти Абасгулубека остались лишь огромные блюда, на которых возвышались горы плова. Он не помнил лиц — печальных, изборожденных морщинами, почерневших от горя. Он зримо представлял лишь лицо Кербалая, нервно перебирающего четки. Все остальные сливались в одно — ядовитое, мстительное лицо. Как тут помнить Самандара?

— Раз ты знаешь меня, окажи небольшую услугу.

—  Вас правда только трое?

— Неужели я стану обманывать?

— Хорошо, подождите немного.

Самандар надел папаху на винтовку так, чтобы она чуть виднелась из-за скалы — пусть думают, что он тут, — а сам побежал в пещеру.

Стало тихо. Ожиданье тревожило и угнетало Абасгулубека.

Он тронул поводья. Конь сделал несколько шагов. Абасгулубек увидел винтовку с насаженной на дуло папахой. Конь, подняв голову, потянулся к колючке, растущей на скале. На холке, на шее коня лежал снег. И каждый раз, когда конь закрывал глаза, с ресниц сыпался иней.

В один миг Абасгулубек, протянув руку, схватил винтовку.

...Человек в гроте стоял спиной к входу. Самандар потянул его за ворот полушубка. Расул испуганно рванулся в сторону.

— Что случилось? Ты же только что сменил меня?

Пока Расул понял, о чем ему толковал товарищ, Абасгулубек, Халил и Талыбов были у входа в грот.

Халил, глядя на Расула — высокого, огромного и неповоротливого человека, некстати подумал: «Вот бы его в колхоз! Дать в руки лопату — работай, не ленись!»

Расула отправили в село Карабаглар. А сами расселись вокруг костра в гроте. Кони стояли, опустив вниз морды. А снег все шел и шел.

В углу двора, под абрикосовым деревом, только что зарезали корову. Мясник жаловался, что корова была стельная. Два крестьянина свежевали тушу. Кони, привязанные к столбу у боковой стены, лениво жевали сено. Стройный жеребец с белыми чулками на ногах старался укусить соседей, дико бил копытами. Расул узнал коня Гамло. «Словно хозяин — норовит укусить всех», — подумал он. Поздоровавшись с односельчанами, он направился к дому. Стоящий у порога часовой опустил ружье, так как знал, что Расул сегодня охраняет дорогу у Карагая. Видимо, какое-то срочное дело, раз вернулся.

Кербалай Исмаил полулежал на мутаках — продолговатых подушках, лениво перебирая четки. В печи трещал огонь. Гамло, сидевший спиной к двери, подкладывал в огонь щепки. Его спина вздымалась буграми мускулов. Расул только сейчас понял, насколько силен Гамло.

— Да...

Это было приглашением к разговору.