Жребий судьбы

– Но ведь ничего не доказано! Это наветы! Я ничего ни у кого не воровала!

– Сударыня, мы в этом не сомневаемся. Но постоянные вызовы в полицию, обыски, протоколы – извините, это не для нашего учреждения. Мы занимаемся совсем другим и не можем отвлекаться на подобное безобразие.

– Разве я у вас была плохим работником? – борясь с нахлынувшими слезами, спросила Даша.

– В этом отношении у нас к вам никаких претензий нет. Однако при сложившихся обстоятельствах мы не можем продолжать наше сотрудничество. До свидания, сударыня.

Выйдя на крыльцо, Даша ещё стояла некоторое время, не веря в реальность происходящего. Что происходит? Почему ей, невинному человеку, предъявляют чудовищные обвинения, которые, кстати, никто доказать не может, но на основании их ломается её жизнь?

Соседи после обыска перестали с ней здороваться. Она всякий раз пыталась проскользнуть мимо них, видя, что они откровенно заглядывают ей в лицо, ища ответы на свои вопросы. Люди, среди которых она выросла, которые знали её с детства, теперь считают её воровкой, и ни у кого нет даже тени сомнения в том, что это не так. Это было неприятно. Но что она могла сделать?

Состоялся неприятный разговор с Никитой. После обыска он решительно заявил, что данное происшествие расставило все точки над «i»: он разрывает помолвку, потому что его невеста не может быть воровкой. Даже если это всего лишь предположение: слишком много случилось в последнее время совпадений, которые наводят на грустные размышления.

Даша лежала, свернувшись калачиком, на своей постели. Она не расстилала её, у неё не было сил даже на это. Было холодно, хотелось укрыться, но она не могла и руки протянуть за одеялом. Что делать, как дальше жить? После нелепых обвинений она потеряла работу, любимого человека, репутацию. Что ждёт её в будущем? Сможет ли она найти другую работу, если за ней тянется шлейф дурной славы? И возьмёт ли её теперь кто-нибудь замуж? Пожалуй, и на будущем поставлен крест.

…А может, это отец Никиты был против их союза, и это он создал такую ситуацию, чтобы очернить её в глазах жениха и заставить сына расстаться с мошенницей?..

* * *

Долго состояние неопределённости не могло продолжаться. Вскоре же Дарья Рубцова вновь была доставлена в полицию. Новое обвинение: ювелирных дел мастер был ограблен ночью в своей квартире. Угрожая пистолетами, его заставили выложить всё. Унесли всё ценное, что было в доме.

Старый ювелир плакал от досады, рассказывая, какие замечательные вещи были сделаны его руками и ушли в неизвестном направлении.

– Сейчас вам будет предъявлены пять барышень, – сказал ему Зарубин. – Возможно, вы опознаете свою обидчицу.

Даша сидела четвёртой в ряду. Ювелир Абрам Гомберг внимательно вглядывался в лицо каждой из них. Увидев Дашу, он радостно закричал:

– Вот она! – тыча пальцем ей в лицо, он обернулся к Зарубину и его помощникам. – Я узнал её, это она!

Даша уже ничего не понимала. Может, она сошла с ума и не помнит своих похождений? Может, она и правда по ночам грабит мирных граждан, а утром не может ничего вспомнить? Нет, надо твёрдо стоять на своём: она никого не грабила.

– Мадемуазель, где вы были сегодня ночью? – спросил полицмейстер.

– Дома спала.

– Кто может подтвердить сей факт?

– Да вы что! – вспыхнула Даша. – Я порядочная девушка! Я сплю одна!

– Простите, – отозвался Зарубин. – Я не хотел вас обидеть. Но тогда вам крайне трудно будет доказать вашу невиновность.

Она опустила голову. Что можно сказать, оказавшись в такой ситуации? Сегодня она уже не может рассчитывать на показания коллег по работе. Никита тоже не спасёт. Надеяться ей не на кого. Она уже потеряла всё, теперь осталось потерять свободу.

– Она и её подельники крутились вокруг моего дома, высматривали, вынюхивали, – заговорил ограбленный Гомберг. – Она давно на меня злоумышляла. Я сразу её узнал. – И едко спросил, обратившись к Даше: – Злоумышляла?

– Нет, – ответила она, – я вас впервые вижу.

– Злоумышляла! – жёстко констатировал Гомберг.

Полицмейстер и его подчинённые вышли в другой кабинет.

– Будем арестовывать? – спросил самый младший из них по стажу службы в полиции Антон Румянцев.

Зарубин покачал головой.

– Нет, – твёрдо ответил он. – Мне нужны сообщники. И сами украденные вещи. Где-то должен быть тайник, куда они прячут награбленное. Надо поймать их на месте преступления, вместе с другими пособниками. Кроме показаний пострадавших у нас ничего нет. А это только слова. Проведённый обыск показал, что всё не так просто в этом деле. Я уже и сам начинаю задумываться о том, что в этом деле что-то не так. Нет улик, нет пропавших ценностей. Любой грамотный адвокат убедит суд в том, что это либо сговор обвинителей, либо их ошибка. Фактов нет, улик нет. Наша задача их добыть. Вообщем, так, – решительно заявил он, – девицу отпускаем и устанавливаем над ней круглосуточный негласный надзор. Все контакты, с кем она общается, кто к ней ходит, куда она ходит – всё держать под контролем. Задание будет таково: подловить момент, когда они пойдут на дело, и накрыть их всех сразу на месте преступления. Тогда будут у нас и все члены банды, и похищенные драгоценности, и сам факт участия в ограблении она не сможет отрицать. Кстати, такие ограбления происходят не только в Херсоне, у меня стопка донесений в кабинете лежит, где говорится, что подобные злодеяния совершаются по всей губернии. Именно девица в штанах орудует во главе банды, обчищающей ювелиров. Думаю, и за пределами губернии они тоже наследили. Так что дело сверхсерьёзное, надо не спугнуть раньше времени злоумышленников.

– А если скроется? – спросил Денис Малышев.

– Вот потому и задание: держать её под неусыпным контролем, следовать за ней повсюду, чтобы не улизнула. А для того, чтобы усыпить бдительность, надо извиниться перед ней, признать несостоятельность обвинений и отпустить на все четыре стороны.

Зарубин вышел к Даше. Она всё так же сидела, опустив голову. Она ждала, что её арестуют. Она уже готова была дать им свои руки для наручников.

– Прошу прощения, мадемуазель, – сказал смущённо Зарубин. – Мы проанализировали ситуацию, посоветовались с адвокатом и поняли, что все обвинения в вашу сторону – чистая клевета. После проведённого у вас обыска мы поняли, что вы не можете быть причастны к грабежам. Во всяком случае, у нас нет оснований так считать. И прошу простить нас за эти недоразумения – вы же понимаете, мы не по своей воле задерживаем вас, это заявители клевещут на вас и мы обязаны проверить все их утверждения. А кроме голословных заявлений у них ничего против вас нет. Ещё раз приносим вам свои извинения, – повторил полицмейстер.

Даша подняла голову и непонимающе смотрела на него. Только что он говорил, что ей трудно будет доказать свою невиновность, а сейчас он просит прощения. Отчего так?

– Вы свободны, – сказал полицмейстер.

Даша не верила своим ушам.

– Вы меня отпускаете?! – изумлению её не было предела.

– Да, – равнодушно ответил полицейский чиновник и добавил: – попрошу очистить помещение, у нас ещё много других дел, не отвлекайте нас от главного, чем мы занимаемся: борьбой с преступностью в городе.

На нетвёрдых ногах Даша вышла из здания полиции. Она пришла домой, не раздеваясь, легла на кровать и лежала так всю ночь. Сон не шёл, ей не пришлось сомкнуть глаз. Вспоминала счастливое детство, родителей, свои девичьи мечты. То плакала от жалости к себе и от несправедливости бытия, то молилась, то шептала слова, обращённые к матери.

То, что её отпустили, её вовсе не радовало. За ней уже шла дурная слава. Соседи судачили, а газеты все, как одна, сообщали о серии ограблений ювелирных лавок. «Юг», «Южное утро», «Копейка», «Родной край», «Южная Русь», «Херсонские губернские ведомости», «Южный курьер», «Жизнь юга», «Вечерние новости», «Херсонский курьер» – эти и другие, всего почти полтора десятка херсонских газет регулярно информировали народ об ограблениях и расследовании. Сообщалось о некоей даме, которую опознали все потерпевшие, но её нельзя арестовать, так как против неё нет улик. В губернском городе Херсоне новости передаются быстро. Уже почти весь город знал, что этой дамой является она, Даша Рубцова, за что она и была изгнана с работы и, собственно, по этой причине и была разорвана её помолвка.

Когда за окном серым рассветом уже рождался новый день, Даша приняла решение. Она видела лишь один выход из ситуации: навсегда покинуть Херсон. Этот город принёс ей много боли. Пусть она, эта боль, здесь и останется, а она начнёт всё сначала, с чистого листа.

* * *

Даша приняла решение и сразу же стала готовиться к отъезду. Ей было куда ехать. От бабушки и дедушки ей остался в наследство домик в Алешках. Она давно там не была, они ещё с мамой ездили туда. Это был маленький городок на противоположной стороне Днепра. Дашина мама была родом оттуда. Отец её, Дашин дед, был там священником, а бабушка была очень грамотной женщиной, читала много книг, выписывала газеты и журналы из столицы и занималась с алешковской ребятнёй. Учила их читать, писать и считать. Их семья была очень уважаемой в городке. Вот туда Даша и поедет начинать жизнь заново.

Она перебирала вещи, готовясь к переезду. Что-то можно продать, что-то выкинуть. Даша не хотела ничего брать из нынешней своей неудавшейся жизни в новую. Свою одежду она складывала в мешки – завтра отдаст их в церковь, пусть раздадут беднякам. Но всё же были некоторые вещи, с которыми она не могла бы расстаться. Например, статуэточки, подаренные мамой. Или книги, которые ей папа дарил на день рождения и на окончание гимназии. Семейные фотографии – от этого тоже нельзя отречься, это тоже надо взять в свою новую жизнь. Постепенно гора нужных вещей росла. Даша собиралась уехать налегке, с одной сумочкой в руках, а получалось, что надо брать саквояж.

После обыска всё лежало не на своих местах, Даша тогда складывала всё не очень аккуратно – не до того было. Открыв одну шкатулку, она обнаружила пачку писем, перевязанных розовой ленточкой. Это были письма её бабушки Екатерины Степановны своей дочери, Дашиной маме. Даша никогда не читала этих писем. А мама часто перечитывала их. Когда мамы не стало, у Даши рука не поднялась их уничтожить, но и читать она их не стала. Так они и лежали, забытые всеми, в шкатулке Елены Афанасьевны, Дашиной мамы. А вот теперь надо что-то решить с ними: оставлять их здесь нельзя, чтоб кто-то чужой читал, с собой везти она их не хотела, чтоб ничего не везти в новую жизнь, а сжечь было жалко. Даша крутила в руках эти письма, понимая, что читать их не имеет права. Потом решила, что всё-таки имеет: ведь это письма её матери от её бабушки. Это два её самых близких человека, которых, к сожалению, уже давно нет рядом с ней. Сейчас, когда ей так трудно в жизни пришлось, когда ей так горько, можно открыть эти старые конверты. Она может как будто поговорить с ними. В конце концов, разве могут быть у матери и бабушки какие-то тайны, о которых она, их единственная дочка и внучка не имеет права знать?

Даша открыла первый конверт. Она увидела знакомый каллиграфический бабушкин почерк. Буквы были написаны чернильной ручкой с наклоном и нажимом – так, как она учила писать своих учеников – малышей из неимущих семей.

«Здравствуйте, мои дорогие дети, Леночка и Гришенька! Получила от вас письмо и заволновалась. Ты, доченька, зря тревожишься: не всегда дети рождаются так быстро. Ты ещё слишком молода, организм твой слаб, к тому же, ты в детстве много болела, тебе надо окрепнуть самой, а потом уже и о детках думать. Ты переживаешь, что вы три года в браке, а детей нет. Поверь мне, женщине, прожившей жизнь: три года – это почти ничего. Ваша семья слишком молода, всё придёт к вам, не волнуйтесь. Самое главное – береги своё здоровье.

У нас всё в порядке, я целый день занята с учениками, отец в церкви. Ждём вас в гости. Чаще приезжайте, а то мы скучаем. До свидания. Целуем, обнимаем, ваши мама и папа».

«Добрый день, дорогие наши деточки Леночка и Гришенька! Не могу оторваться от дел, а то бы давно приехала к вам. Доченька, береги своё здоровье, это сейчас главное. Не думай о ребёнке, твой организм сам знает, когда ему зачать ребёнка. Очевидно, он ещё не готов к этому. Да и я, глядя на тебя, думаю, что ты не сможешь выносить ребёнка. Тебе надо набраться сил, тогда у тебя будут здоровые малыши. Ты же не хочешь иметь больных, чахлых детей? Поэтому следи за здоровьем, а дети у тебя обязательно будут, но тогда, когда твой организм будет готов к этому. И не думай обо всяких глупостях, все мы женщины, все мы прошли через это. А Гриша пусть уделяет тебе больше внимания, чтобы ты не думала всё время об одном и том же. До свидания, целуем. Ваши папа и мама».

«Добрый день, мои любимые Леночка и Гришенька! Леночка, твоё последнее письмо меня пугает. Если ты так будешь себя настраивать, то дело кончится сумасшедшим домом. Ты у нас и у Гриши одна, поэтому держи себя в руках, береги себя хотя бы ради нас. Ты обязательно станешь матерью, просто ты спешишь получить всё и сразу. Ты очень рано вышла замуж и потому тебе кажется, что жизнь уходит. А, между прочим, твои подружки, с которыми ты вместе училась в гимназии, вот только теперь выходят замуж. И не переживают, что они чего-то не успели. Всё к тебе придёт и всё это будет вовремя, когда бы оно не пришло. Помни, что я всегда с тобой, всегда думаю о тебе и ты у меня единственная. До свидания. Обнимаю, целую, мама. Отец тоже передаёт большой привет».

«Вот, оказывается, как было, – подумала Даша. – Как долго они меня ждали! Зато как они, наверное, все радовались, когда я родилась».

«Здравствуйте, мои дорогие! Шлю вам свой материнский привет и пожелания спокойствия в вашей семье. Вчера я уехала от вас, а на душе неспокойно. Гриша, очень прошу, уделяй своей жене больше внимания, ты на работе весь день, а она сидит дома целыми днями одна, вот и лезут в голову всякие мысли. Леночка, помни, что ты мне обещала: не торопить события, принимать всё, что даёт Господь и не роптать. Я надеюсь на твоё благоразумие. Будь мудрой в этой жизни. До свидания, целуем, обнимаем, мама, папа».

«Здравствуй, Гриша! Твоё сообщение о том, что Леночка в клинике, повергло нас с отцом в ужас. В последнее время я сама боялась за её рассудок, но неужели её душевное состояние было таково, что её пришлось поместить в клинику для душевнобольных? Когда я приезжала, то видела, что у неё депрессия, что она думает только об одном – о будущем ребёнке, которого у неё всё нет, но разве это повод положить её в такую клинику? Или ты боялся за её жизнь? Неужели шло к тому, что она могла наложить на себя руки? Я понимаю, ты целый день на работе, но можно было отправить её к нам, мы бы за ней присмотрели, зачем же было закрывать её в том страшном месте? До свидания, пиши. С уважением, Екатерина Степановна и Афанасий Петрович».

«Здравствуй, Леночка! Очень рада, что ты уже дома, надеюсь, твоя депрессия прошла. Больше бывай на свежем воздухе, ходи в театр, по магазинам, читай книги, Заведи себе подруг, броди по городу с подругами – отвлекайся от своих четырёх стен. А то ты там совсем зачахнешь. С надеждой на твоё благоразумие – твои мама и папа. Привет Грише».

«Дорогие мои деточки Леночка и Гришенька! Ваше письмо меня очень обрадовало. Вы, наконец, сделали то, что давно пора было сделать. Я и сама хотела вам это порекомендовать, но побоялась вмешиваться в вашу жизнь и навязывать свои советы. Но вы молодцы, вы сами нашли рецепт от всех своих проблем. Надеюсь, ваша маленькая девочка, которую вы взяли из Николаевского приюта, принесёт покой в вашу семью и вернёт моей дочери смысл жизни. Мы с отцом уже готовим подарки для нашей маленькой внученьки, так что ждите нас в гости, приедем с ней знакомиться. Кстати, как вы её назовёте? До скорой встречи. Целуем вас всех троих, ваши мама, папа, бабушка и дедушка».

«Вот это номер! – растерялась Даша. – Оказывается, родители до меня брали из приюта какую-то девочку». Даша ничего об этом не знала. Где теперь эта девочка, что с ней случилось, почему родители никогда не рассказывали о ней?

«Здравствуйте, наши дорогие и любимые! Пишу под впечатлением поездки к вам. Мы в восторге от вашей девочки, она совсем крошка, но уже улыбалась нам, а особенно мне понравилось кормить её, у неё такой хороший аппетит, а щёчки, как яблочки. Думаю, вырастет внучка умницей и красавицей. И имя ей дали замечательное – Дашенька…»

Письмо выпало из рук Даши. Так это о ней идёт речь в письме! Это она, Даша, приёмный ребёнок в этой семье! Оказывается, её любимые мама и папа, бабушка и дедушка – все они неродные ей и она им неродная! Как же так? Ещё один удар – не слишком ли их много сыплется на неё в последнее время? Как выдержать ещё и это?

* * *

– Как дела у нашей подопечной? – спросил полицмейстер Зарубин у своего коллеги Фёдора Устиновича Никанорова, вызванного из Алешек специально по поводу Дарьи Рубцовой.

– Известная нам особа поселилась в своём доме, доставшемся ей по наследству от деда, священника местной церкви. Устроилась на работу. Так как она с отличием окончила в Херсоне I-ую женскую гимназию и получила звание домашней учительницы русского языка, то это ей дало право в Алешках преподавать у младших девочек. Она ведёт занятия в классах по арифметике, чтению, письму и рукоделию. Ученицы её любят, она быстро смогла найти с ними общий язык. Но больше ни с кем она не общается, никуда не ходит. Кроме работы и дома бывает лишь на рынке или в лавке. Один наш сотрудник решил с ней поближе познакомиться с целью бывать у неё дома, знать о её жизни больше, но она так решительно его отвадила, дала такой отпор, что больше мы не решаемся навязать ей дружбу. Что касается её расходов, то, учитывая подозрения в ограблении ювелиров, одевается она более чем скромно. В классы ходит в одном и том же платье: чёрном с белым воротничком. Никаких ювелирных украшений у неё замечено не было. Подозрительных знакомств не обнаружено. Никто к ней не наведывался. Одним словом, живёт скромно, подозрений не вызывает.

– Хитра, – отозвался Зарубин. – Ох, и хитра, чертовка. Или она вас водит за нос или пока залегла на дно, выжидает. Вы уверены, что не упускаете каких-либо её контактов?

– Обижаете, Ваше Благородие, – ответил Никаноров. – Только ею и занимаемся. Людей снял с других дел. Всё внимание на неё.

– Давайте, братишки, не подведите. От этих дел не только губерния страдает, со всей империи пошли донесения об ограблениях с теми же подробностями. Одна и та же банда орудует. Это особо важная преступница. Все, кому предъявляли изображение нашей подозреваемой, все её опознавали. Нам надо поймать её на месте преступления. Тогда она уже не отвертится. Во всех остальных случаях мы не сможем предъявить ей обвинение. Вся надежда только на вас, вы уж постарайтесь.

– Слушаюсь, Ваше Благородие. Все силы бросим на поимку особо важной преступницы. Поймаем на месте преступления и докажем её причастность к ограблениям ювелиров.

ЧАСТЬ 3

Наступило долгожданное лето. Как ждали его измученные зимними холодами и сугробами херсонцы! Город, засаженный акацией и липой, благоухал. Когда-то Херсон засаживал зелёными насаждениями лучший в Европе мастер садово-паркового искусства XVIII века В.Гульд. Оставшееся от него зелёное хозяйство радовало глаз всех херсонцев и гостей этого южного губернского города.

Дамы вышли на променад по Суворовской, они ходили степенно, неторопливо туда и обратно. Под тенистыми кронами белой акации по одной стороне улицы ходили девицы, по другой – замужние дамы. Под звук духового оркестра возле памятника основателю города Светлейшему Князю Григорию Потёмкину здесь гуляла молодёжь, встречала знакомых или знакомилась, проводила время. На садовых скамейках, стоящих повсюду, пожилые люди могли посидеть, поболтать с приятелями или с вовсе незнакомыми людьми.

Таково было начало лета в Херсоне. Но в этот год лето началось совсем по-другому. В город приехал цирк. Глашатаи радостно зазывали на представления, скоморохи и клоуны веселили народ, мишки плясали «Барыню». Повсюду на афишных тумбах были развешаны афиши, приглашающие на выступления артистов цирка, среди которых фокусник; укротитель тигра; весь вечер на арене клоуны Бим и Бом; силач, разрывающий цепи и поднимающий большой вес; маленькая бородатая женщина; дрессировщица собачек с воспитанниками; наездники, жонглирующие огненными булавами; гвоздь программы, необыкновенное зрелище: смертельный номер акробатов Серебряных.

– Спешите видеть! Ольга Серебряная выполняет смертельный трюк! – звучало на улицах города.

За одну ночь на площади вырос цирк-шапито. И пока одни звали зрителей на представление, другие репетировали, старательно оттачивая каждый штрих своего выступления.

Семья акробатов Серебряных сделала новый номер. Пока его показали только в Одессе и Киеве. Несмотря на успех, Ольга чувствовала, что номер сыроват. Она снова и снова повторяла его, ища шероховатости и пытаясь их устранить.

– Пожалуй, хватит, – сказал отец, Савелий Фомич. – Ты растратишь себя на репетиции. Оставь силы на выступление. Надо отдохнуть, восстановить силы. Пойдём в вагончик.

– Ты в чём-то сомневаешься? – спросил у сестры Лёня, старший брат. – Ты считаешь, что номер не готов?

– Нет, не сомневаюсь, – ответила Оля. – А для большей уверенности я и повторяю всё. Если бы были сомнения, я бы не работала этот номер. Мне нужно каждой мышцей чувствовать его, чтобы быть уверенной на сто процентов, что я сделаю номер.

* * *

Вечером они ждали своей очереди выходить на арену. Оттуда доносилась музыка, аплодисменты зрителей, крики: «Браво!» Слышен был рык тигра, не очень-то радующегося тому, что укротитель лезет ему в пасть. Доносился топот и ржание лошадей, несущих седоков, выполняющих трюки на их спинах. Время от времени публика заходилась от хохота, глядя на ужимки клоунов Бима и Бома. Потом восхищённо ахала, когда силач Иван Погребной разрывал на себе цепи и жонглировал трёхпудовыми гирями. Весело хлопали послушным дрессированным собачкам Софьи Пригожиной. Подходило время выходить семье Серебряных. Они в сценических костюмах уже стояли за кулисами. На арене жонглёры складывали в стопочки тарелки, которые они крутили весь номер на длинных спицах, постепенно увеличивая их количество, и при этом ни одной не разбили.

– А сейчас гвоздь программы, новинка сезона! На арене семья акробатов Серебряных!

Публика взорвалась аплодисментами. Они ждали этого выхода, ведь ещё там, на улицах города, им обещали незабываемые впечатления именно от этого номера.

Серебряные выбежали на манеж. Они выполняли гимнастические трюки, прыгали, делали стойки друг у друга на руках. Оля с шестом в руках прошла на высоте по канату с завязанными глазами. Потом поднялась на трапеции вверх.

– А теперь внимание! Смертельный трюк! Исполняет Ольга Серебряная!

Музыка затихла. В цирке воцарилась абсолютная тишина. Оля была уже под куполом цирка. Она видела оттуда всё, как на ладони. Там, внизу, маленькая арена, на которой стояли в ожидании её отец и брат, а зрительские ряды были забиты людьми. И всё оттуда, с высоты, такое маленькое-маленькое… Оля сосредоточилась. Ей надо было сверху прыгнуть, сделать в воздухе тройное сальто и приземлиться на плечи Лёне, который, в свою очередь, стоял на плечах Савелия Фомича. И все они должны были устоять. Номер отрепетирован до автоматизма. Она сделает его без малейших отклонений. Ведь даже самая незначительная погрешность может стоить ей жизни. Оля с детства в цирке, она цирковой ребёнок, поэтому знает, чем платят за ошибки цирковые артисты, и никогда не допускает их. За годы, проведённые в цирке, она научилась работать так, чтобы не допускать оплошностей, не ставить под удар себя и своих партнёров по номеру.

Оля собралась и ринулась вниз, делая в воздухе перевороты. Но едва её руки оторвались от трапеции, как в полной тишине со зрительских рядов раздался женский вскрик. Он сразу же замолк, но этого хватило, чтобы гимнастка в полёте на какой-то миг потеряла своё душевное равновесие, свой настрой на трюк. Она почти сразу вернулась в воздухе в прежнее состояние, но произошедший сбой, выбивший её из колеи, сделал своё дело.

На земле Савелий Фомич, держащий на плечах Лёню, тоже вздрогнул от крика и покачнулся. Но не от самого возгласа, а от понимания того, чем это может кончиться для гимнастки, работающей в воздухе. Он покачнулся, и сын на его плечах тоже едва не упал. Именно в этот миг Оля должна была встать на плечи брата. Но всё разладилось в их взаимодействии. С ужасом зрители увидели, что Оля не смогла встать ему на плечи, она пронеслась мимо. Остановившимися глазами Савелий Фомич смотрел на распростёртую на манеже дочь, боясь подойти к ней и узнать, что случилось самое страшное…

* * *

Савелий Фомич сидел у постели дочери. Она лежала недвижимо и не приходила в себя. Старый циркач корил себя за то, что подверг Олю смертельной опасности. Слёзы текли по его щекам в седые усы. Он чувствовал себя виновным в том, что случилось – в самый ответственный момент он покачнулся, и она не смогла приземлиться туда, куда рассчитывала.

– Прости меня, – бормотал он, – прости дурака старого…

После ухода доктора он отправил Лёню спать, а сам остался у её постели. Но Лёня тоже не спал, как и все цирковые – все переживали о случившемся. Все ждали хоть какой-нибудь вести о том, что она очнётся, откроет глаза. Цирковые были одной семьёй, и произошедшее несчастье все ощущали как своё личное горе. Вслух никто ничего не говорил, боясь нарушить молчание, все только молча переглядывались. Цирковые дети, многие из которых уже начали работу на манеже, ловили тревожную тишину, они тоже не могли уснуть, а родители в этот раз не настаивали на этом. Была уже глубокая ночь, а никто ещё не сомкнул глаз.

Савелий Фомич дотронулся руки Оли. Она была безжизненна. Только бы осталась жива! Упасть с такой высоты, из-под купола цирка – это страшно. Он хорошо знал, что это такое: в молодости он сам сорвался с подобной высоты и едва остался жив.

…Молодой Савелий Погорелов, а это и было его настоящей фамилией, Серебряный – это только псевдоним, дирекция цирка не позволила молодому артисту выходить под своей фамилией, она не годилась для успешного артиста, да и публика и репортёры скалили бы зубы – артист погорелого театра, так вот он был пригож и статен, как Аполлон. Его волнистые волосы обрамляли красивое лицо, широкие плечи и накачанные мускулы придавали ему мужественности. Девицы теряли рассудок от этого писаного красавца. Он пользовался необыкновенным успехом у женщин. О его прошлом мало кто знал, а точнее, никто не знал. Поговаривали, будто бы он из богатой семьи, получил хорошее домашнее образование, но по каким-то причинам то ли семья разорилась, то ли его лишили наследства, и он вынужден был пойти в цирк. Сам он на подобные вопросы отвечать отказывался и потому был тайной для всех, даже самых близких друзей. Прекрасно образованный, высокий, мускулистый, необыкновенный красавец, он был всегда в центре внимания.

Но однажды всё кончилось. При исполнении трюка он сорвался с большой высоты. Думали, разбился насмерть. Но доктора нащупали у него биение пульса. Несмотря на это, они не надеялись, что он будет жить. Когда после долгих дней беспамятства он пришёл в себя, ему предрекали полный паралич. Однако он поднялся и пошёл своими ногами и даже вернулся на арену. И только одно утверждение врачей исполнилось: он никогда не сможет жить нормальной семейной жизнью и у него никогда не будет детей.

С тех пор Савелий стал сторониться женщин. Он не знал женских ласк и не очень переживал об этом. Гораздо больше его волновало другое. Будучи от природы добрым человеком, он любил детей и очень переживал, что у него их никогда не будет. К нему часто прибегали цирковые дети, он всегда с радостью принимал их всех. Он играл с ними в прятки, катал их на спине, ползал с ними по полу, играя в разные игры, рассказывал им всякие истории… Ему нравилось слышать в своей комнате весёлый ребячий смех, видеть малышню радостной и счастливой. А потом все дети расходились к своим родителям, и Савелий оставался один в полной тишине. Сжав зубы, он беззвучно плакал о своей неудавшейся судьбе. Как хотелось ему иметь своего мальчишечку, который не будет, как другие, уходить от него, которого бы он научил мастерить, с которым они бы вместе ходили на рыбалку, а потом на звёздном небе он показывал бы ему созвездия Большой и Малой Медведиц…

Однажды ему подвернулся удобный случай. Как-то они после гастролей в одном городе уже собирались уезжать. И тут Савелий заметил чумазого мальчишку лет пяти, который просил милостыню. Понаблюдав за ним, Савелий подошёл к нему и спросил:

– Тебя как зовут?

– Лёнька, – ответил тот.

– А ты чей будешь, Лёнька?

Мальчик в ответ пожал плечами.

– Родители у тебя есть? – снова спросил Савелий.

– Неа, – ответил мальчик.

– А ты хочешь выступать в цирке?