Помоги проекту - поделись книгой:
А у неё появилась школьная подружка, Светка, которая росла в семье одна. Санька к ней и отправилась. Мама подружки, тётя Римма, увидев огромную разноцветную шишку, расстроилась:
– Вот что значит неродная мать! Да она так тебя убить могла! Садись, деточка, к столу, там, где есть три тарелки супа, всегда и четвёртая найдётся.
Прожила Санька у тёти Риммы неделю. Приходит за ней Лёнька:
– Саша, пошли домой!
– А почему папа не пришёл?
– Как тебе не стыдно! Папа один на нас всех работает, а ты тут такие фокусы выкидываешь! Тётя Анисья сама жалеет, что тебя ударила. Под горячую руку ты попала…
Тётя Римма головой покачала, потом тоже посоветовала:
– Что делать-то, Санечка?! Иди уж домой…
Отец не сказал Саньке ни слова… Анисья тоже промолчала, только за ужином подсунула кусок побольше да послаще – видно, сама переживала.
Были и другие неприятности и даже скорби у Саньки, про все не расскажешь, но в целом жилось ей в родной семье хорошо. Много лет прошло с тех пор.
Давно нет в живых ни отца, ни мачехи. Александра молится о них. За отца: не оставил, взял к себе, научил трудиться. За мачеху: какая бы ни была – взяла чужого ребёнка, не отправила обратно, заботилась.
Из всех братьев и сестёр Санька больше всех сблизилась со своим спасителем Лёнькой, и он частенько ей рассказывал разные истории. Вот одна из них.
Рядом с селом раньше был небольшой мужской монастырь. В 1923 году монастырь закрыли, почти всех из восьмидесяти монашествующих уничтожили. Кого расстреляли сразу, кого сгноили в тюрьмах, в ссылках, в лагерях. В монастыре работала лесопилка, храм использовали как склад, в кельях жили мирские люди – в общем, как по всей стране.
В конце концов разрушили храм и кельи, и поруганный монастырь зиял пустыми окнами. Ребятишки из села иногда гуляли по развалинам. И вот как-то десятилетний Лёнька отбился от стаи мальчишек, будто услышал чей-то голос, чей-то зов. Пошёл на этот зов и, не отдавая себе отчёта в том, что делает, зашёл в полуразрушенную деревянную келью, поднялся по ветхой скрипящей лестнице и, уверенными шагами, отправился в угол чердака. Сунул направляемую кем-то невидимым руку под застреху и вытащил, потрясённый, старую, перевязанную полуистлевшей, когда-то голубой лентой, картонную коробку.
Лёнька так и сел на пыльный пол. Он сидел и смотрел на солнечный луч, протянувший свою нить к нему в руки. Тишина, не слышно голосов друзей, в свете луча всё вокруг казалось странным, нереальным – время остановилось. Золотистые тени мелькали по чердаку, и было ясно, до холодка, до зябких мурашек по спине в жаркий летний день: он не один здесь.
Медленно открыл коробку – там лежал большой золотой крест на цепочке. Лёнька подумал, потом бережно поцеловал крест – и время возобновило свой бег. Как будто дано ему было испытание, и он его прошёл.
Лёнька слез с чердака, к мальчишкам не пошёл, один вернулся домой и отдал находку отцу. Отец благоговейно приложился к кресту, спрятанному тем, кто, скорее всего, принял мученическую смерть и кто позаботился о своей святыне и привёл ребёнка к ней.
Потом отец унёс крест в соседнее село в действующий храм и отдал служащему священнику. О находке рассказывать запретил, и Санька стала первой, с кем спустя почти десять лет Лёнька поделился своей тайной.
Через год от приезда Саньки в родную семью случилось важное событие. Тёмным зябким осенним вечером, когда семья вечеряла, а в печке мерно гудел огонь, в дверь постучался старый грязный нищий, одетый в лохмотья.
Анисья вынесла ему хлеба и кружку молока, подумала-подумала, завязала в узелок несколько варёных картофелин, помидоры. Но бродяга не уходил, всё сидел на лавке у избы, и свет, падавший из окна, освещал его застывшую худую фигуру.
Отец вышел, и вдруг с улицы донеслись непонятные звуки: смех, плач, восклицания. Когда семья гурьбой высыпала на двор, отец держал седого бродягу в объятиях. Нижняя челюсть бродяги дрожала, и видно было, что он совсем беззубый.
А отец обнимал его с неожиданной нежностью и только повторял сквозь слёзы:
– Батя вернулся! Батя вернулся!
Это и был тот самый дед-священник, о котором рассказывал Лёнька. Дед Серафим отсутствовал в родном селе два десятилетия: тюрьма, лагерь, поселение.
Служить ему было нельзя, в избе он жить не пожелал, и отец со старшими братьями быстрёхонько, до заморозков поставил ему крохотную келью на краю огорода, ближе к лесу, утеплил, сложил небольшую печурку. Отец Серафим скоро обжился, будучи доволен малым: лежанка, табурет да часть икон из избы. Большую часть дня, а может, и ночи дед молился, зимой потихоньку чистил снег, летом ходил за травами, которые хорошо знал. Изредка приносил грибы.
Анисья по вечерам отправляла ему котомку с хлебом и овощами, кувшин с молоком, ел дед один раз в день и очень мало. Санька, ещё до конца не обвыкшая в новой семье, первая вызвалась отнести незамысловатый ужин, и это стало её обязанностью.
Со временем подружилась с дедом, ей нравилось сидеть рядом с ним в маленькой келье, где зимой трещал огонь в маленькой печи, горела лампадка, а летом стрекотали кузнечики и пахло душистым разнотравьем.
И отец Серафим проникся к внучке, беседовал с ней, наставлял, особенно, когда стала подрастать, входить в девичий возраст.
Поучения его были мудры и полезны, запомнились Саньке на всю долгую жизнь.
Слушая их, представляется, что сказаны они для нашего времени. Почему? Да потому что духовные законы не устаревают.
– Запомни, Сашенька, если человек не обучен технике безопасности, он опасен для производства. Если же не знает духовных законов – он опасен для себя и для окружающих.
Человек может быть начинён страстями злобы, гнева, осуждения, памятозлобия… Природа их разрушительна. Когда мы попадаем в сферу действия страсти, мы даже язык теряем – перестаём разговаривать и начинаем браниться.
Можно сказать о себе: Господи, я носитель страстей нечистых. Даже когда говорю хорошие слова, но испытываю при этом недобрые чувства – а часто именно так и бывает. Женщины жалуются:
– Батюшка, я мужу ничего плохого не сказала – а он рассердился! Почему?
– А потому, что в душе у тебя раздражение, осуждение, неприятие! Ум собеседника слышит слова, а душа принимает дух. А дух у тебя немирный…
– Как же быть, дедушка?
– Старайся отдалиться от обстоятельств жизни, храни дух мирен в любой ситуации… Храни свой телесный скафандр настолько, насколько он нужен для жизни. А внимание души переключи на то, чтобы быть с Богом.
И главное, Сашенька, береги свой чин! Какой чин? Запомни: если будешь правильно понимать жизнь, хранить свой чин жены и матери – это внесёт правильный дух в твою семейную жизнь и передастся твоим детям.
– А в чём этот чин состоит?
– Женщина должна служить семье, жить не своей жизнью, а жизнью мужа и детей. Понимаешь? Любовь – это желание кому-то служить. Прочее, Саша, похоть. Семейная жизнь – это перестать жить для себя, жить для детей и мужа, служить семье. Если не слушать мужа, начальника своей жизни, которого даровал Господь, то мы разрушаем семью. У мужа мысли от Бога, у жены от мужа – единая плоть. Вот непослушная жена говорит: «Ребёнок мой!» А Бог даровал ей ребёнка через мужчину… Раньше был Домострой, знаешь такое?
– Это такой отсталый уклад жизни, дедушка, да?
– Хм… Отсталый… Этот уклад для женщины лучше всего был… Юную девичью душу хранили в семье от преждевременных увлечений, от страстей до замужества, чтобы она была цельной. А сейчас она в пятнадцать лет влюбляется и растрачивает душевные силы (ещё ладно, если только душевные), те силы, что предназначены только для одного мужчины – её мужа…
– Дедушка, а если муж плохой?
– Бывает, Саша… Я вот тебе расскажу… Живу я на поселении, и народ тайком ко мне тянется. У всех свои скорби, у всех вопросы… Приходит ко мне мать семейства, бухгалтер по профессии, и жалуется: муж работать не хочет, бездельничает, а она всю семью тянет.
Говорит: «Батюшка, вот, например, муж и жена в одной упряжке, муж, скажем, должен на себя шестьдесят процентов ноши взять, а жена, скажем сорок. А мой муж не хочет брать ничего. Получается, я одна всю ношу везти должна?» Она, вишь, ты, всё уже подсчитала, весь дебет-кредит!
Я ей и отвечаю: «Нет, милая… Вот ты свои сорок процентов везёшь – и слава Богу! Мужскую ношу ты по чину потянуть не можешь. Но если роптать не будешь, то шестьдесят процентов ноши твоей понесёт знаешь кто? Ангел! Да-да, головой не крути! Ангел, от Господа посланный, понесёт ту часть ноши, которую твой муж должен был нести! И вдовам Ангел такой помогает, тем, у кого муж на войне погиб. И тем, кого бросил муж, разрушив свой мужской чин…»
– Ангел… Дедушка, а моей маме Дуне тоже Ангел помогает?
– А ты как думала?! Конечно! А будешь роптать и гневаться, и Ангел не сможет рядом с тобой находиться… Понимаешь ли?
Вот смотри, как бывает. Жёны непокорны, скандальны, а мужья не хотят брать ответственность за семью на себя – все выходят из своего чина. Брошен чин – если муж ушёл из семьи. А потом растут дети, и мы видим в детях себя, только помоложе и более растленных, если мы не задумывались о покаянии и передали им свои страсти.
Мы говорим правильные вещи, всё знаем, как правильно жить, но… Беда нашего времени – большая голова, набитая знаниями, и маленькие слабые ножки, закрытое для Бога сердце. А с такими слабыми ножками – что делаешь? Правильно, часто падаешь.
И слёзы наши бесполезны: мы опирались на сломанную трость, а не на Бога. И вывод: плохие дети, плохие родители, плохие власти, плохое общество. А начинать нужно с личного покаяния.
Живи всегда с Богом, Саша. Пока есть хоть один храм рядом – всегда ходи в храм. Капельница, инъекция, анестезия. Капельница, инъекция, анестезия. Поняла? Нет? Исповедь, причастие, храм. Запомнила всё, что я сказал?
– Плохо, дедушка.
– Это тебе так кажется, доченька, потому что рановато тебе это слушать. Но делать нечего: моей жизни уже немного осталось, а придёт время – и ты вспомнишь всё, что я тебе говорил, вспомнишь и поймёшь. А сейчас пока запомни три правила на ближайшие годы. Первое правило: не принимай подарков от мужского пола. Второе: всегда ночуй дома. Третье: настраивайся на то, что замуж выйдешь только один раз. Нетрудные правила?
– Да вроде нет.
– Это пока тебе пятнадцать, они нетрудные. Помоги Бог, чтобы и дальше так было.
Беги, хватит на сегодня. Давай благословлю на ночь. Храни Господь!
Санька регулярно получала письма от мамы, несколько раз на каникулах навещала её. В выпускных классах ездить было некогда, и она больше двух лет не видела маму. Сдала выпускные экзамены, получила аттестат, и письма перестали приходить, как будто мама знала, когда нельзя мешать дочке, а потом расслабилась, отпустила туго натянутые вожжи. Санька запереживала, сорвалась с места, поехала.
Высоченные деревья стали меньше ростом, а просторная мамина изба превратилась в крохотный домишко. Это означало, что Александра выросла. И на самом деле, трудно было узнать в красивой, высокой, стройной девушке прежнюю Саньку.
И мама Дуня, лежащая на кровати, оказалась неожиданно маленькой, худой, старой. Её парализовало после инсульта, отнялись правая рука и нога, сильно нарушилась речь, пострадала память.
Медсестра, живущая по соседству, грустно объясняла:
– Мама ваша очень по вам тосковала. Скучала сильно, унывала… Да и жизнь у неё нелёгкая, сами знаете: одна тюрьма сколько лет отняла…
И Санька осталась с мамой. Устроилась работать в школьную библиотеку, вместе с медсестрой ухаживали за Дуней. И вот как велико было счастье матери, к которой вернулось её сокровище: больная поднялась на ноги! Постепенно восстановилась речь, плоховато, но заработали больные рука и нога.
И прожила Дуня до восьмидесяти пяти лет! Она всегда была глубоко верующим человеком и до конца боялась уйти без исповеди и причастия. Перед смертью пережила второй инсульт, впала в кому, но за три дня до смерти пришла в себя, исповедалась и причастилась. По её молитвам и
Александра выросла верующим человеком. И сейчас молится обо всех близких.
По её просьбе имя мамы в рассказе оставлено настоящим – Евдокия. Помяни, Господи, рабу Божию Евдокию во Царствии Твоем! А нам помоги жить с молитвой и Твоим милосердием! Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас!
О русских мужчинах
Июльский воздух дрожал от жары, и вздохнули свободно только в прохладном помещении вокзала. Сидели на скамейках, на полу, вокруг – охрана, отлучиться нельзя. А отлучиться было просто необходимо! Он больше не мог сидеть на месте в двух кварталах от родной семьи!
Встал, подошёл к окну: сновали пассажиры, бегали железнодорожники, пыхтели паровозы, теплушки ждали своих обитателей. Вот тебе и конец войне…
Двадцать четвёртое июня сорок пятого года Павел Сергеевич, пятидесятилетний боец Красной Армии, встретил в Москве. Парад принимал сам товарищ Сталин.
Говорил по-отечески:
– Вы, товарищи бойцы, совершили великое дело! Поздравляю вас с победой! А теперь вам нужно освободить Маньчжурию!
Так что домой вернуться не пришлось, хоть и был ранен, полежал в госпитале.
Далёкая Маньчжурия ждала, и было совершенно непонятно, когда вернёшься, да и вернёшься ли вообще. Повидаться бы с женой, с сыновьями, с дочкой, что родилась без него в сорок втором, это значит уже три годика. Бегает, играет, а папку ни разу в жизни не видела…
Сбегать тайком домой да вернуться? Вот прямо сейчас, тихонько пройти за спинами сидящих и – в город! Ещё немного, вот патруль пройдёт в другой конец вокзала и…
А если отойдёшь – а эшелон тронется? Никто не знает времени отправки… Павел ходил вдоль скамеек, сжатые кулаки дрожат от напряжения, лоб морщинит думой.
В свои пятьдесят он выглядел молодо: крепкий, широкий в плечах, подтянутый, только виски седые. Служил ещё в царской армии, воевал в Первую мировую, был призван в 1914 году двадцатилетним парнем. Из их деревни взяли тогда шестнадцать человек, вернулись трое.
Царская армия запомнилась дисциплиной. За веру, царя и Отечество – не пустые слова! Там получил выправку на всю жизнь.
С начала Великой Отечественной его не призывали: староват. А потом стали брать и его возраст.
Загорелое лицо, открытый лоб, морщины – как шрамы, глаза умные, с прищуром, сразу видно: потрепала жизнь мужика. Потрепала, да есть ещё порох в пороховницах, недаром молодые льнули к дяде Паше:
рядом с ним, глядишь, и пуля мимо пролетит. Родись на сорок лет позже, именно ему посвятили бы песню – типичный батяня комбат, тот самый, что сердце не прятал за спины ребят.
То ли жизненный опыт, то ли пережитые скорби, а может, постоянная молитва, привитая с юности, чудом спасали в опасности.
По степи мчится бортовушка, бойцов в ней как селёдок в бочке. В лицо – сладковатый ветер степи, пыль по полю летит. Павел сидит у бортика, как всегда в дороге, молится.
Только что-то в сердце – тревога, как оказалось, не напрасно: откуда ни возьмись – немецкий самолёт. Стал кружиться и бомбить машину. А грузовик мчится вперёд на полной скорости.
Ребята пригнулись все, только Павел пригибаться не стал, кричит:
– Выпрыгивайте, ребята! Рассредоточиться всем по степи!
А страшно на полном ходу прыгать… Павел только успел скинуть с бортовушки соседа и спрыгнул сам, покатился по земле, где руки, где ноги… Ещё не успел на ноги подняться – взрыв, грузовик – в щепки!
И остались в живых только Павел и паренёк, которого он столкнул с машины. Добирались до своих с такой болью в сердце! Чувствовали вину страшную, хоть и виноваты не были…
Пока ходил по вокзалу, стал молиться. Повторялось самое подходящее:
– Уподобихся неясыти пустынней, бых яко нощный вран на нырищи. Бдех и бых яко птица особящаяся на зде…
Вернётся ли из Манчьжурии? Не подошла ли жизнь к концу?
– Зане пепел яко хлеб ядях, и питие мое с плачем растворях… Дние мои яко сень уклонишася, и аз яко сено изсхох…
Поделиться книгой: