Помоги проекту - поделись книгой:
Директор, Вера Николаевна, оказалась милой, обаятельной женщиной лет пятидесяти. Разговаривала по-доброму, расспрашивала заботливо:
– Какое у тебя заболевание?
– Порок сердца. Я работаю! На стройке работала! Могу работать, испытайте меня!
– Подожди, а пенсию по инвалидности ты получаешь? Сколько? Да… С такой пенсией прокормиться трудно. Да ты и не умеешь, наверное, прокармливаться… Готовить умеешь?
Ксюха улыбнулась, смутилась. Готовить она не умела – не доводилось. Пельмени отварить – и то не знала как. Чай могла заварить, хлеб порезать, бутерброд сделать. Или молока кружку… Есть захотелось…
– Я так и думала. Ни готовить, ни экономить, ни правильно пенсию расходовать…
Да, эта Вера Николаевна просто насквозь видит… Пенсии действительно не хватало – так, чтобы и на одежду и на еду. Получалось либо сапоги прохудившиеся поменять, либо на прокорм оставить. Хочешь – ешь, хочешь – одевайся. Одежды у неё особо не было: кроссовки, куртка. Они все так ходили. Платьев никогда не носила. Экономить тоже не умела.
– Пенсию-то не отбирают у тебя?
– Не… Отбирать – не отбирают. Взаймы часто просят.
– Хм… просят… А отдавать – отдают? Ксюха молчала.
– Что ж, давай попробуй, поработай – посмотрим, что получится…
Вышла из директорского кабинета счастливая. Встала в прорезиненном фартуке к мойке. Счастья хватило ненадолго. Уже через пару часов стало понятно – с работой не справляется. Скорости нет, работает слишком медленно.
Заглянула Вера Николаевна:
– Оставь, домоют. Иди, покушай. Присела рядом, смотрела прищурившись:
– Почему плохо ешь? Как это – не можешь больше?! Две ложки съела – и всё?! Детка, у тебя уже отторжение пищи пошло, это очень плохо… Истощение организма… А губы у тебя почему такие синие? Да у тебя и ногти такие же! Это от сердца… Что же делать-то с тобой? Морс хоть допей! А ты – через не могу!
– Возьмите меня, я стараться буду! Если не успею, после смены домою! Хоть ночью!
– Деточка, я тебя взять не могу. У тебя группа нерабочая. Тебе не работать – тебе лечиться нужно. Если с тобой что-то случится – мне отвечать. Меня за тебя могут наказать сильно, понимаешь?
Вера Николаевна поднялась, проводила до дверей, отчего-то долго стояла на улице, смотрела вслед. Ксюха несколько раз оборачивалась, а Вера Николаевна всё стояла и смотрела – как-то задумчиво так смотрела, а о чём она думала – непонятно, может, боялась, что вернётся незадачливая претендентка на рабочее место, начнёт просить-умолять…
А Ксюха особенно и не расстроилась: с работой, как и с жильём, – облом. Особенно и не надеялась, было бы слишком сказочно, слишком волшебно – получить свою квартиру и работать в «Берёзке». Мечтать не вредно! Оставалась третья попытка, но на неё совсем уж рассчитывать не приходилось – из области чудес надежда.
Адрес давно искала. В адресном столе, у директора детдома, у воспитательницы выпрашивала. Свёрнутая вчетверо бумага лежала под подушкой полгода. Ксюха никак не могла решиться. Теперь, когда шарик так настойчиво стремился ввысь, когда ослабла ниточка, воспользоваться адресом стало проще.
На шумном автовокзале плач детей, женский смех, раскатистые невнятные объявления:
– Рейс ква-ква-тый отправляется с площадки номер ква-ква!
Сорок минут в душном автобусе, и Ксюха выползла из раскалённого чрева на травку. Село Отрадное – обретёт ли она здесь отраду? Из трёх улиц найти Сосновую оказалось нетрудно, дом номер семь выглядел вполне прилично. У дома большой сад. Только заставить себя открыть щеколду у калитки Ксюха никак не могла, мялась, переминалась с ноги на ногу. Из соседнего дома выглянула пожилая женщина в платке:
– Ты к кому, девочка?
– К Ганиной Галине Алексеевне.
– А она кто тебе будет?
– Мать.
Соседка всплеснула руками:
– Пойдём-пойдём, я тебя провожу!
Открыла калитку, потянула Ксюху за собой. Сердце почти не билось, как бы прямо тут ласты не склеить…
Чистый коридор, просторная светлая комната, на ярком бархатном ковре два одинаковых толстых смешных белобрысых карапуза лет пяти важно катали машинки. Из соседней комнаты навстречу вышла красивая высокая женщина. Она смотрела на вошедших такими родными, Ксюхиными глазами, и улыбалась радостно.
И Ксюха тоже начала улыбаться и уже почти поверила, что всё ещё может быть хорошо, что чудеса всё-таки бывают. И она уже представила, как сейчас она скажет то, что проговаривала в мечтах много раз:
– Здравствуй, мама! Я тебя нашла! Мне сказали, что ты отдала меня в детдом девятимесячной из-за моей болезни. Но я не сержусь на тебя, мам! Эти врачи – они кого хочешь напугать могут! А я – видишь, здорова! Работать могу и обузой не буду! Я подумала, что тебе будет приятно меня увидеть…
И она уже даже открыла рот, чтобы сказать эти сто раз повторенные про себя слова вслух, но дыхания не хватало, и звук не шёл из пересохшего горла.
Зачем соседка заговорила, почему не дала продлиться этой минуте предвкушения чуда?
– Галя, смотри, я твою дочку привела, копия твоя, только сильно уменьшенная!
Улыбка медленно сползла с лица красивой женщины. Появился страх, гнев, негодование:
– У меня нет никакой дочки! Нет и никогда не было! Уходите, уходите отсюда! Сейчас муж придёт, не хватало его до инфаркта довести вашими фантазиями! Уходите немедленно!
Соседка стушевалась, испарилась, и Ксюха одна вышла на улицу, пошла по дороге не оглядываясь. Зачем мать так улыбалась? Для чего дала надежду, что всё будет хорошо?
Не будет хорошо! Ничего не будет! Пыльная просёлочная дорога пустынна, и можно не беспокоиться – никто не увидит плачущую Ксюху. Она присела на корточки, потом опустилась на жёлтую тёплую обочину. Хотелось спрятаться, свернуться в комочек, стать маленькой точкой, улететь отсюда далеко-далеко, не жить, не быть, не чувствовать этой боли.
Почему она её не любит? Почему? Этих мальчишек – любит, а они такие же белобрысые, как Ксюха, – наверное, это её родные братики. Вот их – любит, а её – нет… Может, думает, она совсем больная, неполноценная, обуза? А она не обуза! Могла бы нянчиться с малышами – она любит детей… Могла бы в саду работать, как когда-то в монастыре, она ведь работала!
И они бы жили так хорошо вместе, по вечерам бы вместе пили чай в той большой красивой комнате под зелёным абажуром. А может, Ксюха научилась бы готовить… Для самой себя готовить неохота, а вот для родных людей – она бы научилась. Испекла бы пирог и сказала так небрежно, типа для неё это пустяк:
– Мам, я тут пирог сварганила с яблоками, угощайся!
И места ей много не нужно – она маленькая, какой-нибудь диванчик или раскладушка… И ест она тоже мало… И пенсия у неё есть… Она бы не была обузой! Почему она не нужна родной матери?!
Ксюха подняла голову к небу, головка маленькая, тощая цыплячья шейка:
– Господи, если Ты есть, помоги мне, пожалуйста! Мне так плохо, Господи, так одиноко! Я совсем никому не нужна! Утешь меня, Господи, пошли мне утешение и помощь! Смилуйся и помоги, Господи, я так устала быть одна и так нуждаюсь в Твоём милосердии…
По небу бежали лёгкие перистые облака, в вышине пели птицы, лёгкий ветерок ласково слизывал горячие капли с лица. Ксюха легла на траву, засмотрелась ввысь, сердце застучало размеренней, тише, спокойней. По травинке полз муравей, переполз на руку, задумался, глупый, – куда попал. Ксюха осторожно сдула муравья на травинку, и он поспешно затрусил дальше.
Здесь, в траве, было настоящее царство: муравьи, жучки, прилетела синяя стрекоза с прозрачными слюдяными крыльями, застыла неподвижно на васильке. Ксюха закрыла глаза, – тёплая земля, ласковое солнце.
Постепенно слёзы высохли, и на душе стало легче. Она не сердится на маму. Прощает её. Мало ли какие у неё там обстоятельства… Может, она сама страдает… Вот, например, Ксюха от другого отца, а малыши от нынешнего… И этот, нынешний, может, не хочет ничего знать о маминой прошлой жизни… Вот мама и испугалась…
Если б не этот страх, она бы наверняка Ксюху приняла – вон она даже сначала обрадовалась! А потом вспомнила про мужа. Некоторые мужики такие ревнивые, даже дерутся!
Ксюха испугалась за маму и почувствовала себя виноватой: могла ведь как-то предупредить заранее, потихоньку, чтобы маму не подвести, а она, здравствуйте, пожалуйста, как снег на голову, да ещё эта соседка бестолковая…
Ксюха почувствовала, как на душе стало ещё легче. Она решила помолиться и за маму:
– Господи, помоги моей маме, пусть у неё всё будет хорошо! Чтобы не было у неё никакой неприятности от моего приезда, чтобы муж не узнал и соседка болтливой не оказалась!
А малыши смешные такие – толстые, белобрысые, так важно машинки катают! Ксюха помолилась и за братьев:
– Господи, пошли братикам здоровья, пускай в нашей семье уж только я одна больная буду!
На душе стало совсем хорошо. Ксюха встала. Тихонько пошла назад, в село, к автобусной остановке.
Попыток больше не осталось.
Вернулась в общежитие, легла на кровать и приготовилась тихо и спокойно помереть. К Ленке пора. Лёгкость и невесомость, сладкая дрёма, тишина и покой. Тонкие пальцы отпускают тонкую ниточку…
– Оксана! Оксаночка! Ксюшенька!
Да что ж это такое – помереть спокойно – и то не дадут. Открыла глаза – Вера Николаевна. Запыхавшаяся, причёска элегантная растрёпана. Прямо в общежитие пришла – как и нашла только?!
– Оксана, вставай! Ты уж меня прости… Как ты ушла, я всё себе места не находила. Всё думала о тебе. С Валей посоветовались… Мы придумали, Оксана! Мы тебя берём на работу! Оформлять официально не станем, а будешь помогать в меру сил.
Ксюха села на кровати. Думала, что успокоилась после поездки к матери. Оказывается, если сегодня уже плакал, то второй раз слёзы гораздо легче текут. И они потекли, да так сильно, что Ксюха не могла говорить, только всхлипывала судорожно.
Вера Николаевна перепугалась, стала гладить по голове, как маленькую:
– Ксюшенька, ты чего?! Успокойся! А у нас, знаешь, такое мороженое вкусное есть, фирменное, «Берёзка» называется, такой пломбир белый-белый, как берёзка, с кусочками шоколада, с печеньем! Хочешь, прямо сейчас мороженого? Хочешь? Пойдём-пойдём, не плачь только!
Оксана помогает нам в кафе, убирает посуду, помогает официантам во время банкетов. По мере сил. Где живёт? А у меня живёт. Да. Уже десять лет у меня живёт. Я ходила с ней в администрацию, сначала сказали, что помочь нельзя, по закону до двадцати трёх лет, а она просрочила. Стала я настаивать, ведь она сирота, своими правами не воспользовалась, должен быть какой-то другой выход. Тогда поставили в общую очередь на жильё для малоимущих. Где-то сто пятидесятая она на очереди. Если учесть, что очередь движется по одной квартире в год, то до этой квартиры она просто не доживёт. Впрочем, сейчас это уже неактуально.
Как у меня оказалась? Сначала в гости приходила, потом я стала оставлять её ночевать. Там в общежитии бесконечные пьяные разборки, а она за себя постоять не может.
У меня сын вырос, слава Богу, всё хорошо у него, но живёт уже своей жизнью, знаете, мужчины – они более независимые… Внуков пока нет. Муж пьёт, живём вместе, но в разных комнатах нашей большой трёхкомнатной квартиры – как чужие люди. И так мне в последнее время перед встречей с Ксюшей одиноко было… И вот Господь мне её послал… На всё ведь воля Божия!
Не мешает ли? Нет, не мешает. Она какая-то такая… ненавязчивая… Характер у неё такой… кроткий… необидчивый… Простая очень, без заднего умысла…
Она у нас поправилась немножко, больше на узника концлагеря не походит. Как у неё вес сорокакилограммовую отметку перевалил, она стала себя толстой называть. Только со здоровьем всё равно неважно: часто плохо себя чувствует, давление низкое, пульс слабый, жару и холод не переносит – синеет и отключается.
Раньше она могла больше пройти, а сейчас ей хочется столько же пройти, а уже не может. Да и то – слава Богу! Она раньше говорила: «Дожить бы до тридцати лет!» Дожила! Сейчас ей хочется ещё пожить, говорит: «Вот бы лет пять ещё пожить!» Для неё каждый день – подарок от Бога.
Из кардиодиспансера её тут всё преследовали, на операцию требовали ложиться, а я им говорю: «Откуда вдруг такая настойчивость?! Она у вас много лет стояла на учёте!» Свозила её в Москву на консилиум, профессор посмотрел и сказал мне: «Никакой операции быть не может. В детстве нужно было делать. А сейчас поздно. С операционного стола ей не встать». Я заключение нашим врачам отнесла, так затаились как мыши – больше речи об операции не ведут. Отстали.
Мы с ней вместе везде: в храм, по святым местам. На Вышу ездили, знаете Вышу? Там святитель Феофан Затворник подвизался… По вечерам вместе чай пьём… Разговариваем…
Она изменилась, первое время не доверяла мне. Они там, в детдоме, каждый сам за себя. Не привыкли, когда кто-то о них заботится, внимание проявляет. Настораживаются сразу. А потом оттаяла. Научилась обо мне беспокоиться. Как-то я задержалась поздно, а она меня встречает, не спит – беспокоится.
Раньше – куртка да кроссовки. Они все так одеваются. А теперь ей захотелось платье… У неё сильный сколиоз, но платье мы ей сшили. На мой день рождения… Красавица! Я ей говорю в шутку: «Ты меня затмишь!» Смеётся…
Готовить? Нет, не научилась. Пельмени даже не умеет варить. В нашей семье я готовлю. Очень я к ней привязалась. И она ко мне.
Как-то сидим, чай пьём, она смотрит так внимательно, думает о чём-то, потом и говорит:
– Вера Николаевна! Не бросайте меня, пожалуйста! Пожалуйста, не бросайте меня!
– Что ты! Я тебя никогда не брошу!
Она и сама не понимает, как мне нужна… Как-то раз она уехала к моей сестре погостить, та её любит, и так мне одиноко стало! Переживала за неё: холодно было на улице, а она холод плохо переносит. Возвращается, я ей говорю: «Знаешь, я теперь без тебя свою жизнь больше не представляю». Она отвечает: «А если я умру?» Я заплакала: «Уж ты не умирай, пожалуйста! Как я без тебя буду?!»
И знаете, что я думаю? Господь послал не меня ей, а мне – её… Мне так тяжело и одиноко было, и она меня спасла. Не чужой человек рядом. Родной и близкий. У меня дочери никогда не было, материнские чувства, может, это слишком громко будет сказано – всё-таки я не растила её, встретила уже взрослой… Но – родная, это точно.
Эту историю мне рассказали Оксана и Вера Николаевна, и рассказ их помог мне и моей подруге в унынии, напомнил, что каждый день – дар Божий.
Имена героев этой истории настоящие, поэтому, если сможете, помяните в ваших молитвах о здравии хотя бы один раз Оксану и Веру. Храни Господь!
Санькина доля
Жёлтый тёплый песок грел босые ступни, мягкий, манкий, он мог соперничать с золотистыми россыпями лучших курортов мира, но в Прохоровке его достоинства ценила только чумазая малышня с соломенными, выгоревшими на солнце макушками.
Большая, шумно вздыхающая лошадка, несмотря на жару, ступала бодро, а колёса телеги хоть и утопали в жёлтом, но крутились бойко: невелика ноша – Санька да Лёнька. Девятнадцатилетний Лёнька правил не спеша, сочувственно посматривал на сестру, желая утешить, тянул тихонько:
Одиннадцатилетняя Санька, спрыгнув с телеги, шла рядом, часто оглядывалась на родной дом. Маленькая фигурка матери уже скрылась из виду, но навсегда осталась в памяти: мама Дуня кивает головой, а руки, большие, натруженные, с узловатыми шишками вен тянутся к губам, останавливают рвущиеся рыдания – не пугать дочу. Это потом она упадёт на железную кровать с подушками горкой и зарыдает горько, безутешно – уехала дочушка, кровинушка уехала…
А всё сумка, старая дерматиновая сумка, – да будь она неладна! Давно бы выкинуть, уничтожить, сжечь, нет же, хранила. Дохранилась… Оставайся теперь одна, как была одна всю жизнь! Да ладно, чего уж теперь… Лишь бы дочушке, Санечке, хорошо было!
Санька ехала в новую семью – к отцу, к родным братьям и сёстрам. А было их ни много ни мало – двенадцать человек! Сердце обмирало в предвкушении новой счастливой, весёлой и дружной жизни. По детской бестолковости не пожалела маму Дуню, обняла крепко, чмокнула в обе щёки, сама – вся там, в приключениях будущего. А мама – так она всегда мама, никуда не денется, будут в гости друг к другу ездить!
Брат с сестрой были очень похожи: светлые волосы, серые глаза жителей северных русских деревень. Толстая, тугая пшеничная коса, длинные чёрные ресницы Саньки, каждый взмах – как крылья бабочки, загорелые коленки длинных, не по-деревенски стройных ног – лет через пять-шесть обещали обернуться грозой для будущих женихов.
Лёнька заботливо накинул на голову сестры лёгкий платочек – чтобы не напекло жаркое июльское солнце. Родной брат… Когда-то, в такой же жаркий июль, он спас Саньку от страшной смерти: не успела родиться – чуть не похоронили.
Татьяна умерла на третий день после родов, оставив сиротами четырех детей и крошечного младенца, дочь Александру, названную в честь отца. Шёл сорок четвёртый, от отца после краткого отпуска по ранению не было весточек. Потом пришёл синий конвертик с синими же, расползающимися чернилами: «Пал смертью храбрых, защищая Родину».
Татьяну сразу стали хоронить – жара, духота. Трое детей выли на разные голоса, молчали только старший и младший. Восьмилетний тогда Лёнька оставался за главу семьи и не мог позволить себе рыдать, а младенец Санька плакать не могла от слабости. Изредка попискивала, и счёт её жизни шёл уже не на дни, а на часы.
Голод царил в деревне, властно распоряжаясь судьбами, и родная, тоже многодетная тётка над могилой сестры, оглядывая в ужасе сирот, предложила:
Поделиться книгой: