Дом, в котором падает снег

Но мы ошибались, думая, что ситуация под контролем. Вернее, она была под контролем, но не нашим. Нас окружили, едва мы подошли к посёлку. Илья рассказал, где нас искать и ко встрече они были готовы.

Артём выстрелил первым. Мы были совсем близко друг к другу, и схватка перешла в рукопашный бой. Я навсегда запомню своих друзей такими, какими они были тогда. Ваню, скромного и робкого бухгалтера, который с криком бросается на пятерых солдат сразу. Или полноватого риелтора Семёна, лежащего в луже крови, но отчаянно пытающегося подняться. Артёма… в него выпустили три очереди из автомата, а он с улыбкой сползал на землю, держась за дерево. Фёдора, у которого заклинило винтовку. Он раскидывал солдат, как шар в боулинге разбрасывает в стороны кегли. Сергея, орудующего двумя топорами сразу. И других, мужественно дравшихся ребят. Помню себя, как бил топором в грудь солдату. На нём была маска, но в глазах читался страх. Потом я увидел приклад автомата в сантиметре от лица. А дальше темнота…

Эпилог. Семнадцать лет спустя.

Сейчас мне пятьдесят пять лет. Я работаю смотрителем маяка. Мне это нравится, тем более, бывшему заключённому сложно найти работу. Я отсидел пятнадцать лет строгого режима за участие в мятеже, так они назвали то, что случилось в посёлке Львиный. Много позже, уже в колонии, узнал – Артёма, Петра, Андрея, Фёдора, Матвея, Семёна и Володю спецназовцы убили на месте. Ваня, Алексей и Сергей получили пожизненные сроки за сопротивление правительственным войскам. Илью освободили за сотрудничество. Посёлок Львиный ликвидировали, слышал, сломали даже табличку с названием. Мне дали пятнадцать лет, потому что я ранее не был судим. Что стало с Прото? Не знаю… О нём никто не слышал.

Прото как-то вспоминал:

– Я ведь однажды был здесь. Меня ждали, а когда пришёл, не поверили, что это я. Наверное, им нравится ждать, раз они поступили так. Меня выгнали и стали ждать снова. И я вернулся, а никто не заметил. Тогда я пришёл к вам, вы – единственные встретили меня и приняли к себе. Накормили и говорили со мной.

О чём он тогда говорил? Не знаю. Просто надеюсь, что он ещё жив. Я представляю – быть может, Прото плывёт на корабле и попал в бурю, приборы вышли из строя, а судно сбилось с пути. И зажигаю свой маяк, чтобы он увидел огни и не разбился о скалы.

– Это ведь так здорово – освещать дорогу, указывать путь. Чувствуешь себя словно частичкой света в темноте. Хорошая работа!

А потом иду в свою комнатку, ложусь на пол, раскидываю руки в стороны и смотрю, как у потолка, неведомо откуда, появляются снежинки. Большие белые хлопья. Они долго кружатся, опускаются вниз, падают на моё лицо и тают. Если бы кто-то увидел меня, то подумал, наверное, что это слёзы. Пусть так.

Наверное, теперь мне нужно быть здесь. Просто для того, чтобы в окне горел свет. А вдруг Прото снова придёт и увидит в темноте этот маленький дом. Дом, в котором падает снег.

Ричард

Сегодня ночью я проснулся и увидел снег за окном. Забрался на подоконник и долго-долго смотрел на снежинки, порхающие в свете фонарей. Дома было тихо, все ещё спали. И если бы я мог открыть окно, то наверняка услышал бы, как снежинки, одна за другой, опускались на карниз. Скоро наступит утро, и новый день многое изменит в моей жизни. Сегодня Женя выходит замуж. А я… Я просто рад за неё, по-настоящему рад. Жаль только, что не смогу сказать ей об этом. Поэтому я спущусь с подоконника, заберусь на Женину кровать и тихонько свернусь клубком у неё в ногах. Потому что я кот. Меня зовут Ричи. Но мне больше нравится полное имя – Ричард Львиное Сердце.

Мы с Женей давно вместе, почти шестнадцать лет. По кошачьим меркам я уже старик, но мне больше нравится считать себя не старым, а мудрым, опытным. Хозяйка хорошо кормит меня, заботиться; и выгляжу я отлично. Спасибо тебе за это, Женя. Ведь так было не всегда.

Жене было восемь лет, когда она нашла меня на улице. Я был совсем крошкой. Не помню, что было со мной до нашей встречи. Память имеет интересное свойство – она может прятать очень глубоко самые плохие воспоминания. Наверное, чтобы сберечь нашу психику. Поэтому первое, что я помню – это дождь. Мне было холодно, очень хотелось есть. Я весь промок и прятался под козырьком у подвала дома. Был вечер, было темно, ни души вокруг. А потом я увидел её, моего ангела и спасителя. Женя бежала куда-то, она тоже промокла. Мне так нужна была помощь, и я замяукал так громко, как только смог. А она… Женя заметила меня, маленького, грязного, мокрого котёнка; присела рядом и начала гладить. В её глазах были слёзы, она сама была ещё совсем маленькой, но стала моим спасителем. Женя взяла меня на руки и шептала: «Ты мой хороший, я возьму тебя к себе домой. Бабушка будет ругать… но, ничего. Я назову тебя Ричи, ты будешь моим другом». Она прижимала меня, и нам было так тепло, так хорошо, что мы не обращали внимания на то, что я пачкаю её кофточку грязной шерстью. Мы промокли насквозь, но это было таким счастьем. И тогда, в ту самую минуту я поклялся – чтобы не случилось, всегда буду рядом с ней, буду защищать Женю изо всех своих кошачьих сил.

Это было так давно, мы прожили вместе целую жизнь. А сегодня всё изменится. Женя покинет этот дом, чтобы обрести себя новую. И я, конечно, пойду вслед за ней.

История, которую я расскажу, не будет грустной, хотя и может вызвать слёзы или чувство жалости. Но мне этого не хочется. Я хотел бы, чтобы тот, кто услышит её, понял – в жизни есть разные пути, непростые судьбы; порой так хочется заплакать или опустить руки. Но тот, чьё сердце открыто свету, всегда отыщет его, даже если кажется, что вокруг кромешная тьма.

Когда Женя принесла меня домой, мокрого и грязного, нам предстояло выиграть первое сражение. Помню, как бабушка восклицала: «Господи, Жень, да где ты только его нашла?», а дедушка говорил: «Ну, давай нормального возьмём, если так хочется, а то дворняга какая-то!». Меня уже хотели выставить за дверь, но Женя так плакала, говорила, что уйдёт из дома вместе со мной… В общем, меня оставили. Как же мы были счастливы!

Женя отвела меня в свою комнату, посадила на колени и долго-долго гладила. Говорила, какой я хороший, что никогда не бросит меня и не даст в обиду. И она сказала правду – прошло шестнадцать лет, целых шестнадцать долгих лет. А мы вместе. И так будет всегда.

С тех пор, с самого первого дня, у нас сложилась традиция – каждый вечер Женя сажала меня на колени и рассказывала, как прошёл её день. Делилась радостью, переживаниями, смеялась и плакала, а я мурчал для неё, стараясь петь как можно громче.

У каждого должен быть кто-то, ну или что-то, кому можно доверить свои мысли, чувства, рассказать секреты или просто выговориться. Именно по этой причине люди пишут в дневниках, встречаются с друзьями, звонят по телефону, даже пишут стихи или песни. Невозможно держать всё в себе, иначе переизбыток эмоций погубит. В человеке так много переживаний, что нужно оставлять старые, чтобы освободить место для новых. Для Жени таким дневником стал я.

Я ведь домашний кот, на улице почти никогда не был, и если Женя уходит, мне всегда чуть-чуть тревожно, что не могу отправиться вместе с ней. Но я знаю, что она вернётся, обязательно вернётся, чтобы посадить на колени и рассказать, как прошёл день.

Женина комната, или, правильнее будет сказать, комнатка, самая маленькая в квартире, но это самое светлое и, как бы сказать, сильное место. Мы, коты, видим мир не так, как видит его человек. Любой кот всегда ищет светлую энергию, тянется к ней. Такая энергия исходит от людей добрых, способных к состраданию и любви. А от людей злых, жестоких, мы держимся подальше. Их энергия тяжёлая, тёмная, рядом с такой сложно находиться. Женя всегда была и будет светлой, доброй; и её маленькая комнатка стала островком света среди темноты. Я редко выходил в коридор, ведь там царила совсем другая атмосфера.

Вот скажи мне, если, конечно, знаешь – кто определяет, какими и где родиться на свет? Почему кому-то суждено жить в любви, кому-то в роскоши, а другие проходят через ад на земле? Не знаешь? Вот и я не могу ответить, почему Жене, моей доброй и светлой хозяйке, досталась такая нелёгкая судьба.

В том доме, где мы жили, не правили согласие и любовь. Кроме Жени, мне предстояло познакомиться с её мамой, бабушкой и дедом. При первой встрече они, в общем-то, понравились мне, даже несмотря на то, что хотели выставить меня на улицу. В конце концов, я был всего лишь грязным котёнком, которого никто не ждал. Но, узнавая эту семью ближе, всё больше поражался, как среди всего этого кошмара, Женя сохранила доброту в своём сердце.

Женина мама была наркоманкой. И это, как язва, как термит, разъедало жизнь всей семьи. По вечерам Женя рассказывала мне, как любит свою маму, любит несмотря ни на что; искала для неё оправдания… а я гулял по квартире и видел страшные вещи, сидел на коленях у Жени и слышал жуткие истории. Она рассказывала их без грусти; рассказывала так, словно к этому можно привыкнуть.

Однажды, я услышал, как бабушка кричит с балкона и пошёл посмотреть, в чём дело. Забрался на перила и увидел, как Женя стоит во дворе. Ей тогда было лет десять. Бабушка кричала: «Детка, иди скорее домой!». Но Женя не уходила, она ответила: «Бабуля, мама сказала ждать здесь, мне нельзя уходить!». Бабушка звала, звала, потом начала злиться, кричать, но маленькая упорная девочка стояла на месте. Тогда во двор вышел дедушка и силой отвёл Женю домой. А Женя плакала, ведь мама обещала вернуться… Мама вернулась через два дня. Она ходила за очередной дозой, нашла то, что искала, и просто забыла про дочку. Забыла на два дня.

Но это, пожалуй, было не так плохо. Часто она брала Женю с собой. Ведь женщина с ребёнком не вызывает подозрений. А можно ещё взять с собой коляску, положить туда украденные вещи; и проходя мимо милиционеров говорить: «Доча, тише, а то сестрёнку разбудишь».

Я иногда гулял по квартире, залезал под дверью в ванную комнату и видел Женину маму. Она перетягивала вены жгутом, а рядом лежал шприц. На стене висела пластмассовая ванночка, в которой купали маленькую Женю; а на полочке, рядом с обгоревшей ложкой, лежали детские резиночки для волос. В такие моменты я обычно получал пинок и вылетал в коридор, видимо, чтобы не мешать. Слышал, как из кухни кричал дед: «Опять засела там, сука, дрянь такая!», опрокидывал рюмку и уходил по своим делам. А в маленькой комнатке Женя играла с платочком.

Она очень дорожила им, и однажды рассказала, как получила его. Женя ходила в поликлинику с одним из маминых знакомых. Их было много, они часто менялись, но все любили девочку. Внутри, как и всегда, было много детей. Но в тот раз они толпились в одном месте. Жене стало интересно, и она пошла посмотреть. В поликлинике продавали платочки, такие красивые, мягкие. Наверное, мягкие; Женя не могла дотянуться, чтобы потрогать – столько было народа. Взрослые подходили с детишками, спрашивали их: «Такой? Или вот этот?», покупали платочки и дарили своим малышам. А Женя просто смотрела, она знала, хоть и была маленькой – у наркоманов всегда нет денег, тем более покупать подарки. Но тут подошёл мамин друг, подмигнул и сказал: «Пойдём!», подвёл к лотку с платочками. Он взял платочек за край и быстро дёрнул на себя. Через минуту они убегали из поликлиники, держа в руках украденный подарок. А Женя была так счастлива, ведь у неё, как у других детишек, тоже был платочек.

Дети ведь не мыслят так, как взрослые. У них иное восприятие мира, иные ценности, интересы. И это хорошо. Плохо лишь то, что взрослея, человек склонен забыть, каким был в детстве. Отсюда и возникают непонимание, злость, конфликты. А я верю, что моя Женя, впитав столько зла и оставшись доброй, не забудет маленькую себя. И всегда будет понимать своих детей.

Женя живёт как будто вопреки, она не стала такой, какой должна была стать, она намного лучше. Я точно знаю. Ведь прошёл рядом весь долгий путь. Мама забывала кормить Женю, бросала на несколько дней, но в моей миске всегда была еда, пусть даже маленький кусочек. И чем меньше он был, тем большую цену имел.

Любовь нужна всем на свете. Она помогает жить, делает лучше, не даёт сбиться с пути. Но как идти верной дорогой, когда ты один? Женя рассказывала, как бежала на кухню с тетрадкой, чтобы мама проверила домашнее задание, открывала дверь, а там… А там дед кричал на маму, не давая снова уйти из дома. Потому что только что вытащил её из отделения, где она просидела двое суток, пойманная на улице с наркотиками. Женя смотрела, ждала, потом уходила. А на следующий день дед кричал на Женю за то, что в дневнике двойка.

Это ведь несложно – накричать, унизить, заставить чувствовать себя ничтожеством. А я так благодарен судьбе за то, что у нас была наша комнатка – мы просто могли сидеть там; где Женя своей тёплой рукой, мокрой от слёз, гладила меня и шептала: «Ричи, мой хороший, только ты меня понимаешь…»; где я мурчал изо всех сил, ведь мы были так дороги друг другу.

И так было год за годом. Крики, ругань, чужие лица, пьяные тела, лежащие на полу. Милиция приходит с обыском, а Женя прячет среди игрушек что-то, чтобы маму не посадили в тюрьму. А вечером вы вдвоём. Женя пьёт чай, говорит, а я слушаю…

Она рассказывала, что часто видит один и тот же сон – как плывёт в озере, а вокруг, в каждой складке воды, мёртвая рыба. Вдалеке, на берегу, стоит мама. Женя плывёт к ней, но никак не может доплыть. Чем ближе берег, тем дальше становится силуэт. Женя выбирается на сушу, а мама всё дальше и дальше… Девочка кричит, но никто её не слышит. Этот сон повторялся день за днём – вода, берег; и мама, которая всё дальше и дальше.

Но, несмотря ни на что, мы сохранили свет, пусть еле заметный; пусть порой было страшно, что он вот-вот погаснет. Почти все, кто приходил, мелькал в нашей жизни, исчезли. И сегодня Женя мало что помнит о своём детстве. Потому что память может прятать плохие воспоминания очень глубоко. Она бережет нас. Но, сохранив себя, мы открываем новые двери – к свету, к счастью. К тому, что будет совсем не похоже на прежнюю жизнь. И если кто-то спросит меня, кто же самый сильный человек в мире, я отвечу – это маленькая девочка Женя, сумевшая вопреки всему сохранить в сердце свет.

Поэтому сегодня я особенно рад. Моя Женя уже, конечно, совсем не маленькая, а взрослая, красивая девушка, выходит замуж. Она ещё спит, но скоро проснётся и пойдёт навстречу новой жизни. И я точно знаю, что это будет дорога к свету. А пока рассвет не наступил, я ещё немного полежу калачиком у неё в ногах, напевая кошачью песню.

Тридцать два зуба

За кулисами темно. Я стою у выхода на сцену так, что из зала меня невозможно заметить. Там сегодня собралось тысяч десять, не меньше. Я вижу толпу – на лица, фигуры падает только свет горящего на сцене экрана. На нём написано моё имя. Люди там, в темноте, ждут меня. Ждут, когда я выйду из тени, чтобы заставить стены задрожать от восторженного рёва. И вот играет бит, я слышу музыку, ещё такт и сделаю шаг вперёд. Зажигаются прожекторы, в моей руке микрофон: «Йо, йо, йоу!!! Привет, братья и сёстры!!!». А дальше зал издаёт такой рёв, что мне приходится сделать шаг назад, чтобы не упасть. В конце первой песни, подойдя к краю сцены, я вижу девочек в первом ряду, по их щекам текут слёзы. Вокруг столько энергии, что, кажется, прямо тут, в зале, вот-вот начнётся гроза. А потом я вижу Его. Он стоит среди зрителей. Улыбается. Я тоже улыбаюсь, я ждал, что он придёт; достаю пистолет из-за пояса, зал вне себя от восторга! Потом целюсь и нажимаю курок…

I

Семнадцать лет назад я пришёл в столовую. В этой школе кормят лучше, чем в пяти прошлых. К тринадцати годам это уже шестая моя школа. Наш город маленький и, если не получится здесь, то больше идти некуда. Больше школ здесь нет. Вернее есть ещё одна, но для богатых детей, а у меня нет денег даже на обед. Я прихожу в столовую на четвёртой перемене, когда все уже поели. Здесь всегда остаётся лишнее, и поварихи кормят меня просто так. Им жалко меня – я маленький, худой, в свои тринадцать выгляжу лет на десять; всегда в одной и той же одежде.

В тот день поварихи налили мне тарелку супа, я нёс её к столу, когда получил сзади пинок; разлил суп на себя и ударился рёбрами об угол стола. Я оглянулся, хотя можно было этого и не делать. И так понятно – это были десятиклассники. Стадо ублюдков. Как ты думаешь, почему к тринадцати годам я учусь в шестой школе? Потому что спустя три минуты лежал на полу в крови, а двое десятиклассников держались за сломанные носы? Нет, не по этому. У меня особенная память. Взрослые говорят – я неусидчив, называют идиотом, умственно отсталым. Мне не удаётся удержать в голове все ваши цифры, формулы, таблицы, диаграммы и прочую хрень. Обычно двоечники получают «пять» хотя бы по физкультуре, но у меня слабое здоровье. Поэтому я никогда не получал оценки выше «тройки». Зато в моей памяти сотни мелодий, сотни стихов. Я не умею играть на инструментах, вернее, никогда не играл, но музыка растекается внутри меня, словно дельфины скользят по венам – величественно и красиво. Все мои мечты, все строки, вся радость и боль – всё там – в моей голове.

А что снаружи? Грязь неубранных улиц, гниль тающего снега, загаженные школьные туалеты, где курят, пьют и нюхают клей. Ежедневные драки на переменах, холод, сырость, мрак. Добро пожаловать в мой мир! Дома… Дома нет даже дверного замка, потому что там постоянно ходят какие-то люди. Как в школьном туалете – курят, пьют, нюхают. Среди всего этого я впервые пытался мечтать.

Скоро мне будет тридцать лет. Ты знаешь меня. Да, все знают меня. Меня зовут Райдо. Мой последний альбом скачали три миллиона раз. Все знают моё имя, но никто из вас не видел моего лица.

Я мог бы подъехать к твоему дому на мерседесе или ауди, подмигнуть твоей девчонке, и она прыгнула бы в мой автомобиль, даже не попрощавшись с тобой. Я мог бы отвезти её в свой пентхаус и делать с ней всё, что захочу. И сколько захочу. Но этого не будет. Потому что у меня нет мерседеса, ауди и пентхауса. У меня есть только четыре стены, кровать, стол, компьютер, микрофон, стул и закрашенное изнутри окно. Последний раз я выходил из дома пять лет назад.

Жизнь выплюнула меня на улицу в пятнадцать лет. Директор последней школы сказал, что никогда не видел таких дибилов, как я. Больше учиться мне было негде. Дома… дом появился у меня лишь теперь, а раньше была комната, куда я мог придти поспать. Но называть ту дыру домом? О, нет, это была бы слишком гнусная ложь.

После школы я работал почтальоном, клеил объявления, раздавал листовки, был официантом и…. Был везде, куда могут взять такого, как я. Везде таскался с блокнотом – мне нужно было записать, во сколько придти на работу, на каком автобусе ехать, номер столика, который обслуживаю сегодня. Потому что всё это не держалось в моей голове. Там была музыка.

Я стоял на перекрёстке с кучей листовок, смотрел на проходящих людей, на их вечно недовольные собачьи рожи. Видел учителей, они, заметив меня, предпочитали переходить на другую сторону улицы. В ресторане приносил кофе ублюдку, плевавшему в мой чай в школьной столовой. Ублюдок ухмылялся, его подружка с презрением отворачивалась от меня. А я знал только одно – все они – всего лишь грязь на моих ботинках. Потому что в своей голове каждую минуту слышал самую прекрасную музыку на свете.

Так продолжалось долго. Мучительно долго. Я работал с девяти до девяти, а потом бежал в свою съёмную комнату, чтобы не видеть эти ненавистные рожи; засыпал и видел сны. Мне не хотелось просыпаться утром – то, что я видел там, было ярким и красивым, а мир вокруг – серым и уродливым. Я купил второй блокнот, в нём записывал стихи, образы из моих снов; позже купил третий, четвёртый. Они лежали у моей подушки, я засыпал и просыпался с одним и тем же в глазах – я должен, должен записать ту музыку, что играет в моей голове. Хочу прикоснуться к ней, ощутить её в своих наушниках. Я должен! Это всё, что мне нужно. Я не знал нот. И сейчас не знаю. Спросишь, как же тогда мне удаётся писать музыку? Я расскажу. Расскажу тебе о Райдо, которого создал и который стал мной.

Иногда я не ел по два, по три дня подряд. Не потому, что у меня не было денег, а потому что мне нужно было накопить их. Чтобы купить синтезатор, микрофон, наушники. Я отдал всё, что у меня было, чтобы записать эти песни. Друзья? Знаешь, что такое «белая ворона»? «Белая ворона» – это я. У меня нет друзей, в школе меня презирали, плевали в лицо, на работе надо мной смеялись. Я ведь до сих пор выгляжу как двадцатилетний, хотя мне скоро тридцать. Мой голос – как у подростка. Сейчас этот голос хотят слышать тысячи, сейчас мой дом был бы набит людьми, открой я дверь. А тогда… Я был один. И сейчас один. Всегда один.

В тот счастливый день я купил оборудование и нёс его домой. Мои худые руки быстро устали, денег на автобус не осталось. Только к ночи, пройдя полгорода пешком, я вернулся домой. Счастливый. Впервые счастливый. Скоро я смогу услышать музыку в своих наушниках. Но всё оказалось не так просто.

Я смотрел на клавиши, нажимал на них, включал бит. Но это было не то. Не та музыка, что играла в моей голове. Я пробовал снова. А потом ещё. И ещё. И ещё… Скоро совсем перестал ходить на работу, у меня был небольшой заработок, его хватало, чтобы иногда поесть. Я закрылся в своей комнате, замазал краской окно. И следующие пять лет не выходил из дома.

Слышал про агорафобию? Боязнь открытого пространства. Это – не моя история. Я перестал выходить из дома, потому что не мог видеть окружающий мир. Мне нужно было купить еду или коньяк, я открывал дверь и меня тошнило. Тошнило от смрада, доносившегося снаружи. Еду мне теперь приносили домой. Я остался внутри, чтобы писать музыку. Случись ядерный взрыв, мне стало бы известно об этом в последнюю очередь.

А музыка… Музыка не давалась легко. Она текла по венам, как стая дельфинов, но на поверхность всплывали лишь водоросли. Я не мог воплотить в жизнь то, что было в голове. Это мучительная боль не давала спать, не давала забыться. Каждое утро, каждый день, каждую ночь я кричал, молился всем известным богам. Просил помочь. Отчаянно, упрямо просил.

И вот однажды ночью я сидел и смотрел. Просто сидел на месте, потому что у меня не было ни сил, ни причин двигаться. Я заметил маленький белый огонёк. Он мерцал в углу моей комнаты, такой чистый и красивый. А я просто смотрел, любовался им. Огонёк становился всё больше и больше, постепенно обретая форму. Он становился силуэтом, который медленно приближался ко мне. Я видел лицо, это было моё лицо. Мы смотрели друг на друга, а потом мои лёгкие словно вдохнули силуэт внутрь. Минута боли, я не мог дышать, а потом отключился.

А наутро понял – это был Райдо. Он пришёл. Я звал, а он услышал. В то утро мои пальцы выбивали такие ноты! Это была музыка, та музыка, которую я так долго ждал. В мире в то утро не существовало ничего, кроме музыки и моих слёз. Слёз счастья.

Райдо сделал меня тем, кто я есть. Теперь музыка звучала не только внутри меня, её смогли услышать все. Райдо пришёл. Я назвал себя его именем. С каждой новой минутой, с каждым словом, с каждой нотой Райдо становилось всё больше. И мне это нравится. Так должно быть.

Я выкладывал музыку в сеть. Прошло несколько лет, моих фанатов становилось всё больше. Сначала десятки, потом сотни, тысячи. Сегодня их миллионы. Думаешь, это сложно? Стать музыкантом, у которого миллион поклонников? Да, сложно. Но я был рождён для этого. Каждую минуту, каждое мгновенье просил об этом. Заслужил это. Своей болью, своим криком среди ночи. Я просто пишу песню и выкладываю в сеть. Потом выключаю компьютер. Раньше просто лежал, теперь понемногу хожу гулять. Ненадолго, недалеко от дома. Я погуляю, вернусь домой, включу компьютер снова, но лишь для того, чтобы написать ещё одну песню. Что такое успех? Знать, что создал шедевр? Или осознание того, что его оценили? Успех был со мной всегда, даже тогда, когда в школе меня избивали старшеклассники. Просто сейчас мир наконец понял, кто я. Я победил. Пусть моё окно до сих пор закрашено, мне известно, что там, снаружи – мир, который рукоплещет мне.

II

Я не боюсь мира. С недавнего времени смело хожу по улицам, даже говорю с людьми. Ведь я – Райдо, от меня прежнего ничего не осталось. Знаю, вон там, за углом, меня ждёт человек. Я куплю у него порошок. Мне всегда со скидкой. А потом пойду домой, там будут девчонки. Мы врубим музыку погромче, и, может быть, где-нибудь ближе к утру, сможем уснуть. Они теперь пишут мне. Пишут часто, много. Я приглашаю их домой и…. Подробности ты слышал в моих песнях. Вот только не надо мне завидовать, это жизнь не для всех. Они тоже уходят, потом приходят другие. И так без конца. Это мой мир.

Мне не нужно обманывать, говоря о честности и любви. Они знали, зачем идут сюда. А я знаю, что таких будут сотни. Но иногда мне нужно выгнать их всех, закрыть дверь, включить синтезатор и микрофон. Мир хочет новых песен. Я дам миру то, что ему нужно. Он ведь как наркоман – требует новую дозу. И с каждым разом всё более сильную. Чтобы так торкнуло – неделю волосы дыбом стояли. А когда трек готов, я включаю его на полную громкость и смотрю в зеркало; вокруг кружатся ноты, слова, они окутывают тело, наполняя силой. И душа, как берсерк, готова сокрушить весь мир. Но в отражении вижу всё те же глаза – мальчишки, который в приступе отчаяния ломает синтезатор. Я – Райдо, больше не тот мальчишка. И не хочу видеть его. Я выкручиваю ручку громкости до упора, улыбаюсь, сверкая белоснежными зубами, а потом разбиваю зеркало. Мне не нужна та улыбка, у меня есть новая. Во все тридцать два зуба.

Сегодня – мой первый концерт. Мне надоело сидеть дома. Я больше не боюсь. Когда артист впервые выходит на сцену – это почти всегда плохо. Зрители не знают его, он волнуется, путает аккорды и слова; короче, получается неважно. Но я – Райдо. Меня знают миллионы. Годами я слышал вопросы – когда твой концерт? Ну, когда же будет? Да мне трудно было из дома выйти, какие концерты?! Но теперь всё по-другому. Билеты в самый большой зал города раскупили на два часа. Десять тысяч билетов! Вот только петь, наверное, буду в очках. Ненавижу эти глаза, не хочу, чтобы их видели.

И вот я стою за кулисами и смотрю туда – в зал, где в людском море плывёт энергия. Её нельзя не почувствовать, она готова взорвать здание. Вот прямо сейчас. Через минуту я выйду на сцену. Мимо пробегает администратор зала, на ходу бросая: «Сними очки, Райдо, херня». Я подхожу к зеркалу, снимаю и… вижу те глаза, которые всегда хотел увидеть. Не жалкий взгляд мальчишки, а глаза Райдо. Сильный, уверенный, полный энергии взгляд. Я всё делаю правильно, поэтому и должен быть здесь.

И вот играет бит, я слышу музыку, ещё такт и сделаю шаг вперёд. В конце первой песни, подойдя к краю сцены, вижу девочек в первом ряду, по их щекам текут слёзы. А потом вижу Его. Он стоит среди зрителей. Улыбается. Я тоже улыбнусь, я ждал, что он придёт. Достаю пистолет из-за пояса, зал вне себя от восторга! Потом целюсь и нажимаю курок. Не надо было тебе сюда приходить – я только начал жить без этих глаз, этих грёбаных заплаканных мальчишеских глаз. Только стёр их со своего отражения. А ты явился опять! Нет уж, хватит. Грохочет выстрел, он падает – победа! Зрители ревут; те, что стояли рядом с ним замерли, они ещё не поняли, что всё по-настоящему. Я победно вскидываю руки. Кажется, в толпе сверкают молнии. Но он опять тут – теперь слева. Я снова целюсь и стреляю. Он падает. А потом появляется справа. Снова выстрел, за ним ещё один. Он лежит, я здесь, на сцене. Зал молчит. У меня было девять патронов и все попали в цель.

А потом среди звонкой тишины, словно ниоткуда, плывут ноты. Я беру микрофон и начинаю петь. И весь огромный зал вновь поёт со мной. Что будет дальше? Я буду шутить, улыбаться. В тридцать два зуба. Всё так, как надо, ****ь!

Черный

Когда закончишь читать этот рассказ, если, конечно, сможешь, выйди на улицу и оглянись вокруг. Набери полную грудь воздуха и медленно выдохни. Повтори несколько раз. Почувствуй головокружение. Запомни это чувство. Отныне оно будет с тобой всякий раз, когда память неожиданно вернёт мой образ в твоё сознание.

Скажи, каким ты видишь мир? Чёрным? Белым? Чёрно-белым? Цветным? Скажи мне и я отвечу, что мне наплевать. Я отвечу, что в нём есть радость, в этом твоём мире. Но ты вряд ли это поймешь и узнаешь. Потому что тот миг, когда все станет ясно, станет для тебя последним.

Когда ты идёшь по улице, смотришь на лица людей, листаешь страницы в своём телефоне или закрываешь глаза, желая уснуть, я вижу совсем иное. Ты привык видеть и знать то, что тебе дано видеть и знать. И ты так любишь своё уютное пространство, где можно купить новую пару обуви или проездной билет, можно включить музыку, сделать красивую причёску или влюбиться. Ну, или хотя бы пустить себе в лоб пулю.

Посмотри в зеркало, задумайся о себе. Что ты видишь? Что ты знаешь о человеке в отражении? Ты видишь цвет глаз, тебе известно имя; быть может, прошлое или даже настоящее. Ты видишь одежду, знаешь номер телефона, набор цифр для банковской карты. Ты знаешь адрес, знаешь имя. И много-много разной ненужной шелухи. Но ты не увидишь и не узнаешь главного, того, что по-настоящему делает тебя частью Вселенной – ты не увидишь цвет. И не услышишь звук.

Вспомни, рано утром тебя поднимает на ноги мелодия электронного устройства, ты открываешь кран, и по трубам сама собой бежит вода. Стоит всего лишь нажать кнопку и на столе появляется манящий ароматный кофе. Потом ты садишься в машину или автобус и едешь по своим делам, чаще всего не думая о том, что происходит рядом. Но иногда, под настроение, ты радуешься. Радуешься, как посчастливилось жить в эту эпоху, время прогресса, когда всё вокруг помогает человеку жить. И тебе бывает жаль людей прошлого, иногда ты даже насмехаешься над ними, представляя средневековый караван в пустыне. Ведь ты можешь облететь мир за считанные часы, ты – король земного шара. Всё вокруг – для тебя. Вернее, почти всё. Кроме меня. А если быть совсем точным – то ничего. Для тебя здесь нет почти ничего. Есть только я.

У меня нет имени; и всё, что тебе нужно знать, умещается в одно слово – убийца. Я убийца.

Просто осознай, что весь твой приторный мир рухнет в одну секунду. И попробуй жить дальше. Строй планы, копи деньги, купи себе новый шкаф. А пока листаешь каталог, я расскажу кое-что ещё:

Ты когда-нибудь включал противотуманные фары на своём автомобиле? Вспомни. Ты едешь по трассе, а вокруг белая пелена. И всё, что можно увидеть вокруг, умещается в пространство нескольких метров. А теперь осознай, что весь твой мир – это трасса, на которой ты попал в туман. Попал так давно, что считаешь эту иллюзию настоящим. Ты обжился в ней, назвал её своим домом, привык к её ограниченности. Весь прогресс, весь путь истории человека – это путь в туман, путь ограничения видимости, ослабления чувств; дорога в тупик. Ты не превышал скорости, пристегнул ремень. Чтобы не заблудиться, включил навигатор, но всё равно приехал в тупик, потому что никто не поставил знак у поворота.

Представь, что ты видишь и знаешь только малую часть того, что на самом деле существует и происходит в мире.

Если бы ты смог, если бы захотел, ты увидел бы настоящую Вселенную. В красках, в звуках, вибрационных энергетических потоках. В осознании бесконечности, в четырёх-, пяти-, тысячи-мерных пространствах. Увидел бы, что человечество сотни лет подряд теряло по крупицам, поколение за поколением сворачивая в туман. Один за другим. Стадо. Но ты не сможешь, не захочешь. И не узнаешь. Потому что ты черный.

Я говорю не о цвете кожи, нет, он не имеет значения. Я говорю о цвете твоей энергии.

Вспомни, как ты смотришь на себя в зеркало. Посмотри ещё раз, внимательно. И запомни – всё, что ты в нём видишь – обман. Иллюзия. Оболочка. Это нужно лишь для того, чтобы твоё слабое, неподготовленное сознание не сломалось, не вырвалось с воплем наружу. Потому что на самом деле ты – это энергетический поток.

Забудь, что говорили раньше; выкинь ложь, которой набит твой бедный мозг. Я расскажу то, чего нельзя увидеть даже в стекло микроскопа.

Всё, что существует вокруг, состоит из мельчайших частиц. Они есть везде. Твоё тело состоит из них, деревья вокруг, планета, солнце; всё состоит из них. Эти частицы неуловимы, но они есть всё. И каждая такая частица вибрирует, создавая энергетические потоки. Мир вокруг тебя – непрекращающийся поток энергии.

Энергия появляется, движется, отражается, принимает форму, умирает, появляется снова. И так без конца. Я вижу не твоё лицо, не твою одежду, не количество твоих денег, я вижу тебя как энергию. Есть люди светлые, сияющие, белые – это чистая энергия, сила созидания. Из неё, благодаря ей, Вселенные рождаются снова и снова. Есть люди бесцветные, почти невидимые. Они как зеркало. Если энергия есть рядом с ними, они не впитают её, но и не разрушат. Они отразят её и Вселенная будет дышать дальше. А есть такие как ты – чёрные, холодные, ошибка Вселенной, тупиковая ветка. Я не знаю, как они появились и зачем. Но черные пожирают энергию, засасывают, уничтожают, обращая в ничто, в пустоту. И чем больше черных, тем тяжелее Вселенной дышать.

И есть я. Я убиваю черных. Разрушаю эти чудовищные энергетические воронки. Я как искусственное дыхание Вселенной. Как маска на лицо, когда воздух вокруг загрязнён.

И вот когда я узнаю тебя, выберу среди прочих, можешь считать, что ты как проблема больше не опасен. Наверное, думаешь, что тебя это не касается. О, нет, ещё как касается. Или же ты сейчас думаешь, что не такой, не чёрный. Думаешь – ведь я примерный семьянин, не бросаю окурки где попало, не хамлю в очередях и подаю милостыню. Но мне всё равно. Чёрный не обязательно должен быть плохим в твоём понимании мира. Это просто человек, такой же, как и все. Единственное, что может выдать чёрного для тебя – это едва уловимое чувство холода рядом с ним. Знаешь, бывают такие люди, от которых становится не по себе, страшненько. И ты даже не знаешь почему, думаешь, что просто кажется. Нет. Не кажется. Потому что это и есть ты. Потому, что чёрный пожирает всё, что существует рядом с ним.

Хочешь знать, как я убью тебя? Это довольно просто. Я приду в твой дом, ты откроешь мне дверь, и я выстрелю. Два или три раза. Может быть больше. Может быть, выпущу весь магазин в твоё валяющееся на полу тело.

Знаешь, мир устроен так, что войти в твою дверь абсолютно несложно. Я был в разных домах. Где-то просто тяну ручку и вхожу. А в другой раз твои стены охраняют. Такие карикатурные церберы – охранники, консьержи, сторожи. Мне кажется, это самые нелепые люди в мире. Я прохожу мимо любого из них. Хочешь знать как? Доставка. Я прихожу с коробкой, такой небольшой картонной коробкой. Там ничего нет. И не нужно. И знаешь, на цербера это действует безотказно. Я думаю, что смог бы пройти даже в ядерный реактор с кнопками, способными превратить планету в космическую пыль. И вот, произнеся заветное слово, я поднимаюсь по ступеням. Или еду на лифте, так тоже бывает. Что я чувствую в этот момент? Ничего особенного. Убить тебя для меня так же естественно как дышать; так же просто, как садовнику срезать мёртвую ветку с дерева. У меня нет ненависти к тебе, но нет и жалости. Мне нужно только одно – я хочу, чтобы Вселенная дышала.

И она будет дышать, будет наблюдать капли твоей крови, медленно стекающие по стене. Когда стреляешь с близкого расстояния, пуля почти всегда проходит навылет. И позади места, где ты стоял в последний раз, на стену летят капли крови, выброшенные из тела чудовищным давлением. Я бросаю на пол пустую коробку и ухожу.

Спускаясь по ступеням, я чувствую, что дышать стало чуточку легче.

Вне игры

Пролог

– Друзья, это решающий момент матча! 119-я минута, игрок в красной форме лежит в штрафной соперника, и судья показывает на «точку». Пенальти! Футболисты, конечно, потолкаются, но рефери не изменит своего решения. Ну, всё, кажется, на поле снова порядок. Мяч установлен на одиннадцатиметровой отметке. Бить, конечно, будет Мстислав Тапиров! Друзья, у меня дрожит голос. Наш футболист, гордость нашей страны, может принести прямо сейчас клубу «Кармин» десятую победу в Кубке Чемпионов! Отыграться соперник просто не успеет. Мстислав смотрит на мяч, разбегается, поднимает глаза на ворота… Друзья, что происходит?… Куда он бежит? Вы видите то же, что и я?… Тапиров пробежал мимо мяча, за ворота! Да что он делает?!?…