Волчонок

В дверь уверенно постучали, и я от неожиданности вздрогнул, ведь это не было тем робким постукиванием, что я привык частенько слышать, когда к моей бабке приходил кто-нибудь из селян просить о знахарской помощи. Дверь чуть с петель не слетела, на которых и до этого-то держалась едва, потом резко распахнулась, грохнувшись о стену, и одна петля всё же не выдержала, сорвалась.

Люди вошли, не дожидаясь разрешения пройти внутрь.

Я прикрыл глаза, так мне отчего-то было удобнее следить за всем, что сейчас происходило надо мной. Я как будто и сам находился сейчас там, наверху, и своими собственными глазами наблюдал за всем происходящим. Иногда мимо меня пробегали серые домашние мыши или даже крысы. Мне было очень неприятно от такого соседства, но они и сами, робко пискнув, бросались прочь от маленького невинного младенца, стоило им только почувствовать, кем именно я на самом деле являюсь. Таким уж я был особенным и неповторимым. Вот только при моём произведении на свет, совсем забыли спросить меня самого, хочу ли я быть настолько особенным и настолько неповторимым. Но речь ведь совсем о другом! Так что вернёмся к тому, что происходило сейчас в нашей ветхой, продуваемой всеми ветрами избушке. Избушке, что служила одновременно кровом и мне, и моей бабке, и пёстрой Корове, что привязанная у стены, мерно пережёвывала жвачку, и нескольким Курочкам, что сидели, нахохлившись, в некоем подобии клетки в самом углу нашего скромного дома, и Чёрной домашней Кошке, моей неизменной няньке.

Людей, что так беспардонно ворвались в нашу с бабкой безоблачную жизнь, было четверо. Трое мужчин, одним из которых был высокий, но притом всё ж несколько тщедушный священник в длинной коричневой сутане, второй молодой и широкий в плечах, третий чуть сгорбившийся старик, ну а четвёртой была молодая невысокая женщина. Её я узнал сразу же, как только она переступила наш порог, как узнал бы даже из тысячи.

Мама!

Она брезгливо смотрела по сторонам и то и дело бросала на мою бабку взгляд загнанного в угол зверя.

— Чем могу быть вам полезна, господа? — Спросила моя старуха. Стать ровно ей не позволяла сгорбившаяся годами спина, но даже так, согнувшись в три погибели и говоря беззубым ртом, ужасно шепелявя, она смогла смотреть на всех пришедших свысока и, стоя гордо, демонстрировать своё превосходство над ними.

Люди, так бесцеремонно вторгнувшиеся в наш дом, несколько смутились. Но не все. Один из них даже бровью не повёл. Кем именно он был, не трудно догадаться.

Священник окинул Травку сверлящим взглядом, оглядел свисающие с потолка пучки сухих трав, с презрением зыркнул на домашних животных, в особенности на Чёрную Кошку, что теперь умывалась, сидя на печи.

— Это ты, старая ведьма, два месяца назад принимала роды у этой госпожи? — Скрипучим голосом спросил он, ткнув костлявым пальцем в сторону моей матери.

Травка проводила его длинный перст задумчивым взглядом.

— Нет.

Моя мать охнула и прикрыла рот ладонью.

— Значит, это была не ты? — Уточнил священник, подозрительно сощурившись.

— Может я и старая, святой отец, но я не ведьма и уж тем более не подхожу под то понятие, которое Вы придаёте данному слову. А роды у этой несчастной молодой женщины принимала, действительно, я, но, к сожалению, ребёнок родился мёртвым, он затих ещё в утробе, и я ничем не могла помочь, ни ей, ни её малышу.

Не знаю, заметили ли остальные, но я с такой силой почувствовал облегчение, исходящее от моей матери, что от этого неожиданного открытия даже резко открыл глаза.

— Значит, ты сознаешься, что приняла ребёнка из её лона на свои собственные руки? — Снова подозрительно спросил священник.

— Да, я признаю это, но в чём тут грех, святой отец? — Так же смело, смотря ему прямо в глаза, спросила старуха.

— Возможно, это ты своей ворожбой убила ребёнка ещё во чреве матери, или украла его ещё живого и убила уже по дороге? — Едва сдерживая обуревавший его гнев, предположил святой отец.

Моя мать вздрогнула и побледнела при последних его словах, с испугом взглянула на старуху, что стояла, молча, опёршись на свою клюку. Но та даже бровью не повела.

— Или, быть может, ты забрала его в своей нечестивый дом, — он недоверчиво обвёл глазами комнату, — и скрываешь где-то здесь, чтобы вершить над ним свои дьявольские обряды?

Моя мать ещё больше побледнела. Один из мужчин, тот, что помоложе тут же приобнял её и поддержал. Она с благодарностью ему улыбнулась. А моё сердце обожгла жгучая ревность, на меня моя собственная мать никогда уже не будет смотреть с такой нежностью и любовью.

— Ребёнок родился мёртвым! — Упрямо повторила старуха, многозначительно посмотрев в глаза моей матери.

Та смутилась, убрала свой взгляд в сторону и неожиданно заговорила.

— Это великое горе для меня, святой отец, но старуха права, я ведь вам не раз уже говорила, что моё дитя было мертво при рождении.

— Где тело младенца? — Неожиданно звонко прокричал священник и все разом посмотрели на молодую мать.

Она, бледная и напуганная, в свою очередь посмотрела на каждого по отдельности.

— Я была настолько глупа и не могла выносить вида своего мёртвого малыша, что попросила старуху принявшую роды похоронить его самой. Я не могла… просто не могла вынести смерти своего собственного дитя. — Она громко зарыдала, уткнувшись лицом в хрупкие ладони. И горе её, по всей видимости, было искренним. Поди, ещё разбери, что хуже, родить мёртвого ребёнка или дитя оборотня, да ещё приказать убить его и быть уверенной, что смертный приговор приведён в исполнение.

Молодой мужчина, что стоял подле неё, тут же прижал её к груди, успокаивая и убаюкивая.

Священник презрительно фыркнул.

— Возможно, ведьма просто затмила тебе глаза своим нечестивым колдовством, дочь моя. — Не сдавался он.

— Я не ведьма. — Упорствовала Травка.

— Ребёнок был мёртв. — Выкрикнула моя мать.

Два высказывания слились воедино, что заставило всех на мгновение замолчать.

— Я не уйду отсюда, пока меня не убедят в том, что здесь нет дитя живого или мёртвого. И если это место преисполнено скверны….

Он принялся по-хозяйски расхаживать по комнате, раскидывать в разные стороны бабкино барахло, заглянул в каждую корзину, в каждый котёл, в печку и даже под стол, но ничего не обнаружил, кроме трав, мышиного помёта и грязного старухиного тряпья. Но это его, похоже, не очень-то убедило.

— А теперь давайте попробуем запустить сюда собаку, может животное что-то почувствует в этой обители зла. — Предложил он. — Ведьмы не очень-то жалуют этих тварей божьих, предпочитая им исчадий ада. — Он обличающе ткнул пальцем в Чёрную Кошку. Та на мгновение перестала вылизываться, осмотрела присутствующих, но так как на её честь больше никто не покушался, невозмутимо вернулась к прерванному было занятию.

Горбатый дед тем временем приволок упирающуюся псину со двора на длинной потрёпанной верёвке.

— И надо ж было мучить бедное животное, волочить его сюда через весь лес. — Прошамкала моя бабка, осуждающе качая головой и с сочувствием при этом глядя на несчастную собаку.

Наша Чёрная Кошка выгнулась дугой и зашипела, на какое-то время снова покончив с умыванием. Похоже, она была полностью солидарна с моей старухой. Мне, собственно говоря, тоже не очень-то понравилась идея с собакой, хотя я ещё и не понимал почему. Возможно, нелюбовь к ним была у меня в крови.

Оказавшись в незнакомом помещении, деревенская шавка первым делом всё тщательно обнюхала, чихнула, ей, по-видимому, был не очень-то приятен аромат, исходящий от бабкиных трав. Как я её понимаю, меня он тоже вначале донимал, но постепенно я начал мало того, что потихоньку привыкать к нему, но и отделять его, как бы выкидывать из собственной головы и своего же носа, так что меня он больше не тревожил и не дурманил голову, в отличие от неё.

Собака настороженно повела носом, за ним следовали умные коричневые глаза, а в том, что они умные, я нисколечко не сомневался, чай ведь не полностью человек, а только наполовину. Неожиданно её взгляд натолкнулся на то место, откуда секундой ранее долетел весьма необычный запах, а именно в половицу под которой, по сути дела, и лежал я. Она вперилась в неё внимательным взором и, мгновение поколебавшись, сделала один неуверенный шаг в мою сторону, затем второй, третий.

— Она что-то почувствовала! — Счастливо взвизгнул священник, глаза его фанатически заблестели.

Это сбило собаку с толку, она повернулась в его сторону, неуверенно повела ушами. Он, устыдившись своей детской радости, мгновенно стих.

Псинка снова посмотрела в мою сторону.

Я приподнял верхнюю губу в оскале и притом проделал это совершенно неосознанно, сам не до конца понимая, отчего так поступаю. Но, думаю, этого всё же было не вполне достаточно для того, чтобы произвести впечатление на матёрого цепного пса.

Тот между тем ещё разок принюхался, сделал замах для следующего шага, но, неожиданно для всех нас, над лесом вдруг раздался протяжный волчий вой, что казалось, длился бесконечно долго. Пёс тут же испуганно взвизгнул, заскулил и, выскочив вон из хаты, трусливо припустил в сторону родной деревни. Не знаю, что именно он услышал в этом заунывном пении, но то, что это произвело на него неизгладимое впечатление, было вполне очевидно. Не думаю, что его стоит винить за эту невольную слабость, в конце концов, обычный пёс стае волков не соперник.

Молодой мужчина попытался его поймать за обрывок верёвки, но собака увернулась и унеслась прочь, оставив хозяина или, быть может, не хозяина, лежать распластанным на провалившемся крыльце.

— Чёртова тварь! — Неожиданно выругался священник, непонятно к кому обращаясь. К самой собаке ли, что неслась сейчас домой вовсю прыть, к волку ли, что так некстати завыл, к бабке ли, что жила на отшибе и по мере возможности не общалась с добрыми людьми, к неуклюжему ли молодцу, что теперь вытирал окровавленный подбородок.

Но к кому бы на самом деле не относились эти слова, вздрогнули все без исключения. Даже моя нянька Чёрная Кошка, перестала вылизывать гладкую шёрстку, опустила изящно выгнутую ножку, обиженно подняла хвост трубой и покинула избу, отправившись вероятно на охоту, не желая и дальше иметь дела с всякими там священниками-грубиянами. Что ж, её можно было понять, она вполне могла принять эти слова и на свой счёт, ведь, кошки, особенно черные, ещё издавна были не в ладу с церковью.

— Как так случилось, ведьма, что тебя в твоей жалкой лачуге посреди леса, ещё до сих пор не задрали волки? — С едва сдерживаемой ненавистью прошипел священник, оборачиваясь к Травке.

— Так на кой я им нужно? — Притворно удивилась бабка. — Одни жилы, да старческие кости. Как помру, от меня видать и черви добровольно откажутся.

— Твоя корова, куры? — Не сдавался святой отец.

— Так ведь стерегу, с божьей-то помощью. — С иронией в голосе произнесла моя Травка.

— Не богохульствуй, ведьма. Бог тебе не помощник. Адское пламя съест твоё тело и душу, а не черви. — Протяжно взвизгнул священник.

— Нам надо идти, святой отец, лучше бы нам вернуться в деревню дотемна. — Напомнил сгорбившийся старик, что до этого времени всё больше помалкивал, прислушивался, да беспокойно осматривался по сторонам, стоя на пороге.

— Мы ещё вернёмся, ведьма! — Радостно сообщил священник, щедро окропил всё в помещении святой водой, в том числе и саму его хозяйку, и яростно блеснул в сумерках избы своими фанатичными глазищами. — И тогда уже предадим праведному огню и тебя саму, и твоё проклятое жилище, и бесовских животных коими ты управляешь.

Бабка тяжело вздохнула, но в очередной раз не стала отказываться от ведьмовского клейма.

Священник тем временем перекрестил избу напоследок и удалился горделивой походкой высшего существа. Его спутники, молча, последовали за ним.

— Больше мне таких гостей не намывай, хотя лучше быть предупреждённой заранее, а не застанной врасплох. — Прошамкала бабка на вернувшуюся после ухода гостей кошку. Но та её слова проигнорировала, прошествовала мимо и взобралась на тёплую печь.

Меня Травка из подпола достала не сразу. Вначале попыталась немного прибраться, но быстро оставила это занятие и беспорядок, учинённый святым отцом, остался по большей части нетронутым.

— Ушли, наконец-то. — Прошептала она, когда доставала меня, примерно по прошествии часа с тех пор как было сказано последнее слово святого отца. Я точно не знаю, что именно она тогда имела в виду, возможно, то, что они ушли не сразу, а ещё какое-то время следили за нашим домом, желая подловить на каком-то богопротивном деле «ведьму», а может и нечто другое….

Травка перепеленала меня, ведь, несмотря на то, что я был умным не по годам, проситься по нужде я пока так и не научился.

— Я таки и не думала, что они оставят нас в покое, хотя и очень на это надеялась. — По-прежнему бормотала моя старушка.

Покончив со мной, она обессилено опустилась на лавку рядом с моей люлькой, оглядела наведённый святым отцом беспорядок и безнадёжно произнесла.

— Много лет я прожила в этой глуши, пока в здешних местах не появился этот старый маразматик в сутане и не стал портить моё и без того не скучное существование. Сколько уже раз он грозился сжечь меня на костре. Фанатичный тупица! Я могла бы не думать об этом, ведь жизнь моя не вечна. Но теперь я не одна, теперь со мной ты, Волчонок, а это ко многому обязывает. — Она тяжело вздохнула, поскребла на грязной юбке какое-то пятнышко не менее грязным ногтём. Потом посмотрела на меня, ещё раз окинула печальным взглядом своё многолетнее логово и, поднявшись, принялась слаживать свои, да и мои тоже, вещи, в общем, всё то, что представляло для неё хоть маломальскую ценность и могло пригодиться нам на новом месте больше остального, в корзины и берестяные короба.

Я поглядывал за ней своими доверчивыми детскими глазёнками, кажется, догадываясь о том, что именно она собиралась предпринять. Она не стала долго томить меня ожиданием, и тем самым только лишний раз подтвердила мои догадки.

— Мы уйдём отсюда в новые места, Волчонок. Пока не сошёл снег, и они не пришли жечь всех нас на костре. Меня, тебя, Волчонок, нашу кормилицу Зорюшку, Чёрную Кошку и безмозглых наседок с петухом. Они ведь не успокоятся, пока не уничтожат нас всех. Меня и всех моих сестёр, эти поборники добра на земле, волки в овечьей шкуре. Что они могут знать о Боге и дьяволе, если сами жгут невинный люд и зверьё в огне? Мои сестры меня не покинут. Да и твои братья и сёстры, думаю, тоже.

Я улыбнулся. Она несколько безумна, моя бабка. Вы не находите? Мне и самому так иногда кажется, но вообще-то она добрая и к тому же, моя единственная, пусть и не кровная, родня, кто полностью не отказался от меня. А в том возрасте, в котором я сейчас находился, она была и моим единственным другом, независимо от того разумна она была или безумна. Ну, если не брать в расчёт, конечно, кошку с коровой с пятью курицами и петухом.

Бабка Травка вытащила приставленную к дальней стене волокушу на свет божий, приторочила это хозяйство к жалостливо ревущей бурёнке, что в перерывах между тоскливым мычанием вяло пережёвывала свою жвачку, уложила сверху наш нехитрый скарб и меня в том числе. Клетку с курами прикрыла драным тулупом, меня тоже накрыла какой-то тряпицей. Затем привязала позади волокуши по нижнему краю несколько еловых лапок. Чтобы сбить преследование со следа, если оно вообще будет это преследование и если его удастся обмануть таким элементарным способом, сразу догадался я.

Старуха же повернулась лицом к своему дому, поклонилась ему настолько низко, насколько позволяла сгорбленная спина и погнала корову в противоположную от ближайшего селения сторону.

Глава 2. Перемена места жительства

Неприятности и невзгоды только

закаляют наши души, тела и

сердца. Сама жизнь закаляет нас,

тем самым проверяя на прочность.

Чёрная Кошка, вызывающе вздыбив распушившийся на морозе хвост, горделиво бежала с другой стороны от бабки. И так пока не устала, да не замёрзла. А когда устала или, быть может, всё же замёрзла, то вспрыгнула на волокушу, забралась ко мне под тряпицу и улеглась под бочок, даря мне своё тепло и согреваясь сама.

Так мы двигались вперёд много дней, пока полностью не сошёл снег, а в лесу, как известно, он исчезает гораздо позже, чем на полях или других свободных пространствах.

Всё это время Травка доила нашу Корову, которая похудела настолько, насколько вообще можно было похудеть, не лишаясь при этом жизни, и стала похожа на кабыздоха, поила тем парным молоком меня и Чёрную Кошку, а сама между тем хрустела какими-то корешками, становясь всё худее, сгорбленней и старее.

Наше пребывание в лесу прошло без сучка, без задоринки. Страха мы не испытывали. К чему он? Каждую ночь мы видели множество жёлтых глаз, следовавших за нами по пятам на некотором отдалении. С таким кортежем нигде не пропадёшь.

Когда стало очевидно, что дальше тащить волокушу Корова не в состоянии, бабка остановилась, присела рядом на пенёк, окинула всех нас задумчивым взглядом, посмотрела на лес, потом встала.

— Ты побудешь здесь, Волчонок, — уверенно произнесла она, нависнув надо мной. — Не бойся, волки тебя не тронут, и никому другому в обиду не дадут. А мне надо бы сходить, разузнать на счёт ближайших деревень и свободного жилья в лесу рядом с ними.

Ничего больше не говоря, она развернулась и ушла. И я остался один посреди чужого для меня леса, не считая конечно наших домашних животных, но как бы там ни было, заменить мне Травку они не могли.

Она думала, я буду бояться!

Подумаешь! Не очень-то и страшно! А чего тут бояться?

Только где-то невдалеке ухает сова, вот с какой-то ветки сорвался жалкий остаток снега, рухнул на землю, заставив отскочить в сторону Корову и раскудахтаться кур, вот где-то хрустнула ветка, чуть вдалеке протяжно завёл свою тоскливую песню волк, его собратья тут же подхватили эту песнь и разнесли по всей округе. На душе сразу стало как-то бодрее и теплее, наверное, сказывалась оборотнева кровь. И всё же кровь кровью, но оставаться так надолго и к тому же в незнакомом месте мне до сих пор ещё ни разу не приходилось….

В общем, когда старуха вернулась через несколько часов, я орал что было сил, к тому же и обмочился со страху, да и вообще в штаны наложил не хило. Но что поделаешь? Такова жизнь. Я всё ж таки был ребёнком, пусть даже и особенным.

Бабка печально вздохнула, смирившись с неизбежностью, и принялась обтирать мою задницу, так как успокаивать меня не пришлось, я замолчал сам собой, увидев, что она наконец-то вернулась.

— Вот и славненько. — Сказала Травка. — А я нам жильё подыскала, не хуже прежнего будет. Тебя тут никто не обижал, Волчонок? — И не дождавшись моего ответа, которого, наверное, и не стоило ждать от столь крошечного младенца, продолжила. — Сейчас мы все вместе перекусим и поедем в наш новый дом, он тут, недалеко.

Ага, новый! Сейчас! Вы бы его видели!? Нет, может быть, он конечно и новый, но с очень старыми дырками, в прямом смысле этого слова. Когда пошёл первый дождь, бабка только и успевала подставлять всякого рода ложки, да плошки под эти дождевые ручьи, кстати, посудины те тоже не отличались особой водонепроницаемостью, так что, в конечном счёте, вся жидкость всё равно оказывалась на полу. Старушка моя после того ливня кое-как прикрыла те отверстия ветками, соломой и корой, но по-настоящему в нашем доме стало сухо, только когда я подрос достаточно для того, чтобы залезть наверх и починить наконец-таки нашу дырявую крышу, что к тому времени ещё больше прохудилась.

В общем, так мы и зажили с моей бабкой, да с нашим общим зверьём. Я ни на что не жаловался. А на что я мог жаловаться, если с самого рождения знал, что родная мать отказалась от меня, а Травка могла избавиться от младенца ещё той первой зимой на реке, но сохранила для меня мою же собственную жизнь, обретя тем самым на свою бедовую голову неприятности, вызвавшие её переселение на старости-то лет. Она любила меня, я это чувствовал, хотя порой мне и хотелось хоть чуточку большего тепла, но его нехватку с лихвой восполняла наша Чёрная Кошка. Вот уж кто по-настоящему был кладезю ласки и доброты. Таким образом, они обе в какой-то мере делили между собой родительские обязанности. Бабка кормила меня, одевала, заботилась, а Чёрная Кошка мурлыкала, ласкалась, и улаживала спать, убаюкивая своей тихой кошачьей песней.

Так и протекала наша жизнь, мирно, спокойно и скучно. Я уже подрос, и бабка Травка могла отправляться по просьбам селян в ближайшие деревни принять ли роды, снять порчу или вылечить какую иную животную или человеческую хворь. Тогда я оставался дома один, прятался и никому не показывался на глаза, если кто-то вообще забредал в нашу беспросветную лесную глушь. Вообще удивляюсь, кто это додумался выстроить здесь избушку на курьих ножках, в которой мы теперь обретались. Возможно, какая-нибудь подобная моей бабке старая карга? Или какой дед лесовик? Ума не приложу! Но, слава богу, на неё никто кроме нас не претендовал. Так что кто бы он ни был этот человек, огромное ему человеческое спасибо за кров и крышу над нашими головами.

Со временем я научился и вовсе хорошо избегать людей, но так и не научился их ненавидеть. В конце концов, моя мать была человеком и, хоть она и отказалась от меня, я по-прежнему чувствовал свою принадлежность к их всемогущему племени. И тем более у меня никогда не возникало желания полакомиться человечиной или хотя бы просто укусить кого-то из этих божьих созданий. Конечно, в те нередкие перевоплощения, что происходили со мной хотя бы раз в месяц, я носился по лесу, в полной мере ощущая свою свободу, и частенько утолял голод очередным лесным зверьком. Но у меня и в мыслях не было (упаси боже!) нападать на людей и если мне приходилось их порой повстречать, то я чувствовал это нюхом, если они были с подветренной стороны, а в ином случае улавливал движения глазами и голоса слухом. В те моменты я просто убирался с их дороги прочь, пока они не успевали меня не только разглядеть, но и вообще заметить.

Это совсем не означало, что хоть изредка, но я не приближался к их селениям, находясь, правда, тогда только в человеческом обличии. Я наблюдал за ними и завидовал их общению, их смеху, их общей радости, тому, что они жили сообща, тому, чего я был лишён с самого рождения или даже гораздо раньше его. Ведь для них, как и для себя самого, я всегда был отшельником, изгоем, бесправной парией и не более того.

— Ты волк, — частенько говаривала моя старушка строго, — но ты и человек, так что веди себя по-человечески.

Что я весьма охотно и старался делать и, кажется, у меня это совсем даже неплохо получалось.

— Твои волосы черны, черен твой мех, но оба мы знаем, не то главное, куда важнее, что ты светел душой. Пока ты Волчонок, Волчонком и оставайся, но всяко в жизни бывает и рано или поздно ты вынужден будешь столкнуться с людьми, и когда это произойдёт, от тебя уже ровным счётом ничего не будет зависеть. Ты не сможешь убежать и укрыться от того что когда-то и кем-то было предрешено.

И я стал с нетерпением ожидать, когда же наступит это желанное столь «рано или поздно», а она между тем неизменно продолжала.

— И когда это произойдет, будь самим собой. А кто не спросит твоего имени, отвечай немедля, Светелом, мол, тебя кличут. Светел, ты, сынок, Светел и есть, пока чисты твои помыслы и безгрешна душа.

Сама она никогда никак иначе, кроме как Волчонком меня не называла, но для людей посторонних определила мне имя вполне конкретно. Мы никогда с ней не говорили о том, но думаю, Травка наказала называться мне Светелом как бы в противоборство со всем тем враждебным миром, что окружал нас и жестоко отталкивал, несмотря на наше к нему тяготение. Миром, на который Травка смотрела глазами гораздо более трезвыми, чем мои собственные. Сама она никогда не забывала о жестоких законах, царящих в нём, и не давала забывать об этом мне, постоянно о том напоминая.

— Но не забывай никогда и ни при каких обстоятельствах, что для них ты изгой. Они никогда не примут тебя. Ты им не нужен, ты один в этом мире, не считая меня, конечно. Но надолго ли меня ещё хватит? Кто знает!? Так что привыкай к одиночеству, сынок, в конце концов, в нём нет ничего таково уж зазорного. — Неизменно заканчивала она.

И после этих слов я лишь понуро опускал кудлатую голову, тяжело вздыхал, но ничего не мог поделать со своим естеством и потому только привыкал, привыкал, привыкал….