За закрытыми ставнями

— Ну ты! — скорей, скорей, коротконожка! — деловито прикрикнул Коля на отстающего братишку. — Скоро полковник встанет, а нам ведь нужно под самым его окном оборвать клубнику так, чтобы нас никто не видел.

— Ну для чего мы должны лезть через забор и красть клубнику, когда мама и так дает нам ее сколько угодно, а полковник любит нас и всегда дает нам конфекты?

— Глуп ты непроходимо, Боря, я объяснял тебе, что мне необходимо проверить на личном опыте, правда ли, что преступника всегда неудержимо тянет прийти и посмотреть на место своего преступления. Это–то их и губит так часто. Необходимо научиться сдерживать себя.

— Как же ты будешь себя сдерживать, когда, быть может, сегодня же мама пошлет нас сюда звать полковника с женой к нам, или возьмет нас на общую с ними прогулку, или их Милочка уже встала и позовет нас к себе в парк играть в мяч? Право, Коля, заберемся лучше в какую–нибудь чужую дачу, не так стыдно будет, если нас поймают.

— Я тебе сто раз объяснял, что преступление должно быть строго обдумано и распланировано, а местность убийства хорошо изучена. А чью же еще чужую дачу я так хорошо знаю?..

— Убийства?!.. А кого же мы будем убивать? Ты говорил, что мы только оборвем самую крупную клубнику.

— Ну да, — я только для важности сказал «убийство». Для убийства мы должны еще немного подрасти. А пока шевелись да вынь палец изо рта, а то я вот надеру тебе ушон- ки.

— Надерешь уши? — задорно остановился малыш и даже ручонки заложил за спину. — А вот я вернусь да и скажу маме, что она позволила нам побегать немного по парку около дачи, а ты увел меня убивать полковника.

— Господи, какое нужно с тобой терпение! — ведь ты же обещал быть моим соучастником.

— Ну, хорошо, я буду соучастником, мне все равно. А только ты смотри, не убей меня потом из страха, что я тебя выдам, как ты говорил, часто делают преступники.

— Я же уж обещал, что не убью. Да и защищать нас будет папа, а он, не забывай, знаменитый адвокат, и мама всегда говорит, что мы должны во всем идти по его следам.

— Тише! Вот и ограда сада. Смотри–ка, калитка не прикрыта даже, а ставни заперты: все, значит, еще спят.

— Нет, не спят. Иван встает рано. Вот он выйдет из–за угла и задаст нам за клубнику.

— Ивана нет. Я слышал, как полковник говорил вчера папе, что у Ивана заболела мать и он отпустил его домой на неделю. Кухня окном и дверью выходит во двор, и сад Аннушке не виден. Я все строго обдумал. Видишь и доказательство, что нет Ивана, у них всегда так чисто выметены дорожки, а сейчас — ишь, наследили и прямо через

клумбу.

Говоря так, Коля машинально затирал следы своей маленькой ножкой.

Вот и терраса. Тихий ветерок чуть шевелит полосатой обивкой и шаловливо пробегает по большой клумбе, полной душистых цветов.

Воздух густо напоен их ароматом.

Солнце льет теплые лучи на красиво распланированный сад, на прелестную детскую группу, присевшую на одну из скамеек, на кусты пышных роз у ступенек террасы, на которой резкой дисгармонией выделялся сдвинутый на сторону стол и опрокинутое плетеное кресло.

— Смотри–ка, Коля, сломан куст палевых роз, самый любимый Ирины Степановны, и на нем висит такой красивый пестрый лоскуток. Давай снимем его и подарим какой–нибудь девочке на куклы.

— Молчи и не мешай мне думать! — остановил его Коля.

— Хорошо, мне все равно, только пора рвать клубнику, а то вон уж у них приоткрыта балконная дверь. Сейчас кто- нибудь выйдет, и — я уж хочу есть.

— Говорю, молчи! Я теперь не преступник — а Шерлок Хольмс и обдумываю, почему у них открыты все двери, а никого нет. Нужно посмотреть, нет ли на песке перед террасой пляшущих фигур.

— Пляшущих фигур? Да нам и отсюда видно, что перед террасой никого нет, а ты говоришь — пляшущие фигуры.

— Боже мой, как ты глуп! «Пляшущие фигуры» — это название рассказа…

— И вовсе не глуп, — вспомнил: «Шерлока с трубкой».

— Не Шерлока, а Конан — Дойля. Шерлок — это его герой, знаменитый сыщик.

— Ну пусть Конан — Дойля, мне все равно.

— И ты теперь не соучастник преступника, а Гарри, ученик и помощник Шерлока.

— Хорошо, буду Гарри, мне все равно, а только дома, верно, уж готовы яички или манная каша. Я так хочу есть.

— Господи, раз ты Гарри, то и не манная каша, а два яйца всмятку и кровавый бифштекс.

— Кровавый бифштекс? да я его не стану есть, и мама мне его не дает,

— Да и не мама, а мистрис Беннет — запомни!..

— Ну хорошо, мне все равно, а только маму зовут не мистрис Беннет, а Надежда Михайловна.

— Докуда ты будешь таким глупым! Пора развивать ум серьезным чтением. Для начала я уж, кажется, прочитал тебе «Пеструю ленту».

— Ну хорошо, пусть будет мама — не мама, а мистрис Беннет, мне все равно.

— Отвыкай ты от своей бессмысленной поговорки «мне все равно», все смеются над тобой даже и дома.

— Хорошо, я буду отвыкать, — мне все равно.

— Теперь слушай! Мы будем осматривать место преступления. Они все лежат мертвые: к ним через форточку спустили пеструю ленту, т. е. змею. Ты сними туфли и подкрадывайся посмотреть через дверь, а я взберусь сначала по столбу на крышу террасы. Шерлок всегда преодолевает препятствия и рискует жизнью.

— Я тоже хочу рисковать жизнью и полезу через перила.

— Гарри обязан слушать начальника! Живо снимай туфли и ползи по ступенькам, да не делай шуму! Посмотри в дверь и возвращайся ко мне обратно с донесением.

С этими словами маленький Шерлок переложил свою трубку в другой угол рта, деловито поплевал на руки и начал взбираться по столбу террасы.

Малыш снял туфли, зажал их в ручонке и послушно пополз по ступенькам, от усердия громко посапывая носом…

Дополз до двери и просунул туда головку…

Миг — и тишину сада огласил отчаянный детский вопль…

— Мама, мама!.. — вопил бегущий Гарри.

Шерлок проверил причину испуга и с пронзительным криком бросился следом за братом.

— Маленький, что ты? — спросил стоящий на углу городовой, подхватывая на руки Борю.

— Ма–ма–ма-бу–бу–бу! — вырывались бессвязные звуки из перекошенного детского ротика, а из синих очей глядело безумие.

— Коля, стой! — схватил городовой за руку старшего мальчика, который бежал, спотыкаясь и непрерывно дико крича.

— Опомнись, скажи, чего напугались?

Губы Коли болезненно, нервно дрожали и из стесненного горла со свистом вылетели слова:

— Там кровь, голова, — показал он рукой на дачу.

Раздался тревожный свисток, ему откликнулся другой, третий, и через минуту тихий парк наполнился топотом бегущих к даче полковника городовых и толпы…

Глава 2

Что скрывали ставни

— Закрой калитку! Не пускай людей в сад! Дано ли знать в участок? — распоряжался старший городовой Григорьев.

Медленно, осторожно обходя всякие следы, взошли городовые на ступеньки террасы.

— Господи Иисусе! — снимая шапку и набожно крестясь, сказал Григорьев. — Заслуженный георгиевский кавалер и такая бесславная, жестокая кончина.

— Где же вся семья?

— Бог их знает. Без начальства нельзя входить.

— Пождем. Начальство разберет, — переговаривались между собой городовые.

Шум автомобиля возвестил о прибытии начальства из ближайшей части, и почти одновременно прибыл следователь со своим секретарем.

Гул бессвязного разговора тотчас же утих, городовые выстроились во фронт, отдавая честь начальству.

— Что случилось? — спросил следователь Зорин, сталкиваясь при выходе из автомобиля с полицейским приставом.

Последний, сухощавый, высокого роста брюнет, неопределенно пожал плечами.

— Право, сам хорошенько не знаю, Николай Николаевич. Дали знать, что совершено убийство.

— Да-а, — протянул следователь, и по лицу его пробежала тень неудовольствия.

Зорин не терпел расследований по убийству, с которыми всегда было связано много беспокойства и ответственности.

— В дачу не входил никто? — торопливо бросил следователь, обращаясь к полицейским.

— Никак нет, ваше благородие.

— Открыть ставни!..

Деловым шагом направился Зорин на веранду, распахнул стоявшие полуоткрытыми двери в столовую, вошел и вдруг, пораженный, отступил на два шага перед неожиданно представившимся зрелищем.

Действительно, было чего испугаться малым детям.

Через открытые двери и окна ворвались лучи солнца, освещая большую столовую, меблированную богато и со вкусом. Все в ней сохраняло свой обычный строгий порядок; лишь на полу, в нескольких шагах от стола, головой к двери ничком лежал труп полковника. Вблизи него валялся топор. Подсвечник, с выпавшей свечой, откатился в угол. На трупе одет был халат, на ногах ночные туфли. Руки были широко раскинуты, а голова представляла окровавленную массу с разбитым черепом. Мозг и кровь забрызгали портьеру, белую скатерть и ближайшее окно. Собравшаяся у головы лужа крови нашла себе выход, просачиваясь под дверь, и уже замочила детские туфельки, забытые, вернее брошенные, несчастным Борей — Гарри.

— А вот и вы, доктор, — приветствовал следователь входящего Карпова. — Не правда ли, какой зверский удар?

— Н-да, — неопределенно промычал доктор, с выражением крайней озабоченности наклоняясь над трупом и извлекая из кармана необходимые для осмотра инструменты.

— Не лучше ли обождать с этим, доктор, — остановил его следователь. — Может быть, кто–либо из других членов семьи более нуждается в вашей помощи. Пойдемте искать семью.

Комната, кроме балконной двери, имела еще три выхода: направо, в спальню полковника, налево в полу–кабинет, полу–гостиную и прямо в коридор, из которого две двери рядом вели в комнаты жены и дочери убитого. Эти последние две комнаты соединялись внутренними дверьми. Дверь из коридора в комнату дочери была широко открыта, — к матери же заперта. На постели лежал труп девочки лет 11–12, со странно изогнутым корпусом, как будто она подвинула плечи и голову на край кровати уже после нанесения раны, на что указывало большое пятно крови на середине подушки.

— Зарезана! — воскликнул Зорин, первым войдя в комнату. — Боже, что же с матерью?!

Доктор поспешно прошел в ее комнату.

И здесь, как и в комнате дочери, виднелись следы ночной злодейской работы. На кровати лежала женщина лет 35-ти, с головой, почти совершенно отделенной от туловища.

— Какая бойня!

Следователь внезапно раздражился.

— Где же остальные? — воскликнул он с заметной дрожью в голосе. — Неужто весь дом вымер, что ли? В кухне должна же быть кухарка! Разве только…

Длинный коридор загибался направо, оканчиваясь открытой дверью в кухню. Там на полу ничком, у плиты, лежала кухарка.

— Кажется, живая! — наклонился над нею доктор. Но едва он повернул тело, как увидел свою ошибку. На него взглянули широко раскрытые, полные ужаса глаза, остеклевшие глаза. На ней кое–как было одето платье, на одной

ноге была туфля. Очевидно, она одевалась наскоро.

— Что было причиной ее смерти, доктор?

— Небольшая ранка на виске, — удар обо что–то тупое и твердое.

— Об угол плиты, когда она упала, убегая от кого–то. Вот и капелька крови на железе, — раздался за ними спокойный голос.

Все невольно обернулись к говорившему.

У плиты стоял высокий, худощавый молодой человек, крепкая, мускулистая фигура которого свидетельствовала о долгой и усиленной тренировке. Держа в руке круглую соломенную шляпу, он стоял перед следователем в почтительной позе человека, ожидающего распоряжения начальства.

Это был, подающий большие надежды, агент уголовного розыска Зенин.

— Откуда вы так скоро узнали о преступлении? — спросил Зорин. — Неужели вас уже успел прислать уголовный розыск?

— Я узнал о преступлении совершенно случайно, г. следователь. Вчера я засиделся на именинах у живущего поблизости товарища и остался у него ночевать.

— Само Провидение направило вас сюда, г. Зенин. Рад вас здесь видеть. Я попрошу, чтобы расследование этого дела было поручено вам. Работы будет много, но и награда будет велика.

— Положу все силы на поиски злодея, — Зенин с достоинством поклонился, взглядом выражая следователю свою благодарность и, не теряя времени, вынув из кармана сантиметр и лупу, принялся за работу.

Более подробньй осмотр обнаружил следы крови в ванной, в умывальнике и на дверной ручке. Нашлось также скомканное и брошенное в угол, еще не вполне просохшее полотенце. Убийца, очевидно, умывал здесь руки.

В комнатах матери и дочери все сохраняло порядок, только туалетный столик молодой женщины был запачкан кровью. С него, очевидно, было что–то взято. В спальне полковника был открыт дубовый шкаф. Документы в беспорядке валялись на полу. В шкафу не оказалось ни денег, ни ценностей, между тем, дорогой хронометр покойного и перстень с огромной ценности бриллиантом лежали на ночном столике. Убийца или не заметил, или почему–то не взял этих вещей.

Зенин шаг за шагом осматривал комнату.