Тростинка на ветру

Промелькнуло и лето: жаркое, солнечное, но с ливнями, с росными ночами, с урожаем на все — от хлеба до ягод и грибов.

А когда утренние заморозки напомнили, что на дальних подступах постукивает уже своим неумолимым посохом дед-мороз, оказалось, что с отоплением микрорайона катастрофа.

Знающие люди объясняли положение так: отстало строительство электростанции, в проектную мощность которой было заложено снабжение паром нового микрорайона. Почему отстало? А потому отстало, что была нарушена комплектность при снабжении стройки некоторыми стройматериалами. А почему была нарушена комплектность? А потому, что поставщик каких-то важных деталей, от которых зависело плановое производство готовых панелей и узлов, своевременно не справился с заданиями. Вот и пошло-поехало наперекос. Что ж, такое случается и при плановом хозяйстве. И случается порой не из-за отсутствия прилежания или безответственности, но и по причинам куда более сложным. Например, поступила новая техника, в производство должна войти новая технология. Расчет на ее освоение (дело-то неиспытанное!) оказался приблизительным, нереальным. Полетели сроки, напрягся весь цикл работ, затрещал по швам план, рассчитанный экономистами до секунд.

Бывает! К сожалению, случается. Но по какой бы причине это ни происходило, людям-то не легче. Батареи в квартирах может согреть лишь горячая вода или пар, а чтобы их произвести, а потом разогнать по трубопроводам, необходима энергия, много энергии, а ее едва-едва хватает на другие нужды.

Валерий Кондратьев никогда в жиани не забудет тех дней и ночей, когда катастрофа надвигалась с неотвратимостью землетрясения…

Бюро горкома и горисполком заседали и днем и ночью. Лучшие инженеры и экономисты сели за новейшие счетно-математические устройства, без конца пересчитывая запасы электроэнергии в городе и шкалу ее потребления. Но, как говорится, из одного два не сделаешь, из топора борща не сваришь. Замелькали проекты: срочно в микрорайон подвезти дрова и уголь и каждую квартиру оснастить железной печкой. Недостатки дымоходов или их отсутствие преодолеть простым способом: трубы вывести в окна. Опыт блокадного Ленинграда… Правда, фашизм опрокинут и разбит навсегда, время мирное… Ну а что делать? Переселять людей в прежние старые квартиры? Так многие уже заняты, а иные дома разрушены. Или развозить людей по общежитиям, занимая для этого школы, клубы, другие общественные здания? Не бросать же жильцов на произвол судьбы? Ведь этого они сами не позволят, а раньше их поступить так не позволит советская власть.

И вот в самый критический момент, когда казалось, что чрезвычайные меры неизбежны, у одного человека мелькнула мысль: забрать у химзавода избыток пара, который он за ненадобностью сбрасывает в реку, и по трубам большого сечения, проложенным по поверхности, погнать его — той же силой давления, которой он выбрасывается, — в приемники для распределения в микрорайоне.

Проект требовал минимум затрат, минимум стройматериалов, а самое главное, минимум времени для его осуществления. Автором проекта был секретарь горкома партии инженер Валерий Кондратьев…

Проект просчитали со всех позиций, подвергли научно-технической экспертизе и доложили в Центр. Правительство ответило: приступайте к делу немедленно, излишка труб, к сожалению, в стране нет, но, учитывая сложившееся положение, трубы вам поставят с двух ближайших объектов Мингазнефтестроя в счет общегосударственного резерва…

— А ты знаешь, Тростинка, кто предложил проект такого теплоснабжения? — спросила Надя, когда Варя после живописного отчета о поездке на паротрубопровод застучала ложкой, дохлебывая куриный супчик с лапшой.

— Нет, Надюш.

— Ты почему ей не сказал, что это твой проект? Все скромничаешь! — кинув на Валерия строгий взгляд, сказала Надя и повернулась к сестре: — Другие на этом деле, Тростинка, хорошо заработали бы: и новые оклады и звания лауреатов, а наш товарищ Кондратьев даже не хотел, чтоб на Центральной распределительной была вывешена таблична с указанием: сооружено по проекту инженера Кондратьева.

— Ой, ой, ну и голова у тебя, Валера! Вон какие штуки ты можешь вытворять! — с искренним восхищением сказала Варя и перевела глаза на Валерия. А он почему-то сморщился от Надиных слов и опустил голову. Видимо, разговор этот затевался у супругов не первый раз и чем-то был неприятен Валерию.

— Это действительно большое дело! Ты подумай, Тростинка: отвести катастрофу, обеспечить людям спокойную жизнь… — заученным тоном продолжала Надя, слегка размахивая своей розовой ручкой и посверкивая дорогими каменьями перстеньков.

— Еще бы! Это же подвиг, Валер! Чеслово! — загораясь от этих слов, воскликнула Варя.

— Именно подвиг! — хлопнула своей сдобной ладошечкой по столу Надя.

И тут Валерий поднял черноволосую голову с полукруглыми залысинками на лбу, внимательно и серьезно посмотрел Варе в глаза и спокойно, с подчеркнутым желанием быть непременно понятым, сказал:

— Надя не совсем права, Тростинка. Будь я обыкновенный инженер, ну, может быть, я мог бы претендовать на какое-то исключительное внимание к моей особе. Но я же секретарь горкома. Я за все в ответе, буквально за все. И за то, кстати, в ответе, что новая электростанция не подоспела в срок. О чем тут нужно говорить?

— Подожди, милый, подожди, — бурно запротестовала Надя. — Во-первых, не бери чужой грех на свою душу, вроде так говорили в старину. Электростанция не подоспела не по твоей вине. Вначале чесались проектировщики, потом копались подрядчики, потом дремали субподрядчики, потом уточняли заказчики, потом собирались с силами строители…

— Ты смотри, Тростинка, как она овладела! А? — щурясь, засмеялся Валерий, приглаживая буйные черные волосы.

— С кем поведешься, от того и наберешься, — огрызнулась Надя и выразительным взмахом руки потребовала выслушать ее.

— Говори, Надюш, говори! — закивала опрятной головкой Варя. Разговор ей казался очень интересным именно потому, что Валерий и Надя по-разному рассуждали об одном и том же. «Молодец Надюшка, не смотрит Валерке в рот. Свой котелок варит», — думала девушка с затаенным восхищением сестрой.

— Во-вторых, — несколько лекционным тоном продолжала Надя, — выдвигать технические проекты секретарь горкома не обязан. Убеждена, что сотни секретарей горкомов имеют к технике самое отдаленное отношение. А вот в данном случае редкое и счастливое совпадение: секретарь горкома не только секретарь горкома, он автор проекта…

— Вот уж да! Прямо я не знаю, как удачно! — согласилась Варя и два-три раза хлопнула в ладоши.

— Сестры! Если пойдет так же дальше, то через пять минут вы поставите меня на божницу, как икону, — молитвенно складывая руки на груди и обретая покорный вид, засмеялся Валерий.

— Вот видишь, какой он! И всегда так: ты с ним по-серьезному, а он в дурачка начинает играть. — Надя смотрела на Валерия, сердито надув губы, но глаза ее за очками выдавали ее. Валерия она любила, любила восторженно, преданно, и час по-настоящему серьезных расхождений с ним по жизненным позициям пока был никем не угадан. Мог наступить, а мог и пройти мимо. В юности, когда все впереди, когда чувства кажутся бездонными, размолвки порой делают любовь еще краше.

— Ну а премию-то, Валера, получил? Небось немало? Ишь, какую мебель-то отхватили! — обводя рукой по предметам гарнитура, со вкусом размещенного в столовой, сказала Варя.

— Как бы не так! Валерка и от премии отказался. А на мебель я целых шесть месяцев из зарплаты копила. Валерка твой ни сном ни духом об этом не ведал. — Надя вскинула голову, выставила грудь, и весь ее облик без слов говорил: вот, мол, какая я, хоть жена и хозяйка совсем молодая, а все же не бестолочь. То ли еще будет, тому ли еще научусь…

— Идеалист ты, Валера! Такие, как ты, в двадцатые годы жили… Теперь другое время — все рвут, все приобретают… Да и в самом деле, почему мы должны быть хуже европейцев? А они живут ой-ой… Смотришь — шик-блеск всюду…

Варя явно подражала Наде, даже тоном голоса: чуть ворчливого, чуть наставительного. Она что-то хотела еще сказать, но, взглянув на Валерия, заметила, что он снова сморщился и крутит головой с явным неудовольствием.

— Ну и взяли в резку, сестрицы. Мало было одной пилы — вторая появилась. — Валерий поразительно умел переходить из одного состояния в другое; сидел сумрачный, какой-то нелюдимый, сейчас хохочет, рассыпаются его черные, как вороново крыло, волнистые волосы, большие, с рафинадными белками глаза переполнены веселым лукавством.

— А ты бы, Тростинка, взяла премию на моем месте? — отложив ложку, спросил Валерий.

— А что ж, думаешь, отказалась бы?! С радостью! — с вызовом воскликнула Варя, и сестры засмеялись дружно, слаженно, как в песенном дуэте, звонкими, протяжными голосами.

— А я убежден: не взяла бы! Ни за что не взяла бы! И Надя не взяла бы! — горячо запротестовал Валерий.

— Почему не взяла бы? — спросила Варя. — Раз положено, то что ж, не кража ведь…

— Вот в том-то и дело: «раз положено». А ты подумай, уж так ли положено? Ведь премия-то горкома и горсовета. В горкоме я секретарь, а в горсовете — член исполкома. Значит, премировал сам себя. Поняла?

— А все же, Валера, тебя бы никто не осудил. Все знали о твоей работе. Я тебе говорила об этом сто раз, — не отступала Надя.

— А вот за то, что не получил премии, наверняка тебя, Валера, многие не хвалят, судят как: либо Кондратьев в святого рядится, либо в другом месте лакомый кусок захватил, — поддержала сестру Варя.

— Точно, Варюша! — Надина ручка снова с громким хлопком легла на полированный стол.

— Сестрички, пощадите, отстаньте! Ну что вы, право, грызете меня беспощадно! Я еще пригожусь вам! — Валерий явно блажил. Он вздымал руки, сжимал плечи, пялил глаза, изображая, что он готов — изнурен, растоптан, уничтожен. Однако, когда сестры, внимая его мольбе, чуть примолкли, он, став серьезным и даже строгим, сказал:

— Тут, в этом вопросе, милые сестрички, дело вовсе не в том, кто что скажет. Дело в моей собственной совести. Она верховный судья. Я с ней посоветовался, и она не позволила мне оставить мою фамилию в списке премированных. И вы не представляете, как мне хорошо, легко, просто! И не потому, что кто-то мог упрекнуть меня, а потому прежде всего, что сам я не создал оснований для беспокойств собственной совести…

— Философствуй, Валера! Утешай себя! — усмехнулась Надя и посмотрела на Варю, рассчитывая на ее поддержку. Но Варя не отозвалась. Слова Валерия о совести вдруг поразили ее. Она сама старалась поступать по совести, и, когда это ей удавалось, ей всегда было приятно.

— Вот что, братцы-сестрицы, дискуссия окончена, включаю телевизор. Через пять минут начнется хоккей ЦСКА — «Спартак». — Валерий щелкнул выключателем, по квартире поплыл хрустящий шум нагревающегося телевизора.

5

Ну вот, а дальше у Вари случилась беда. На экзаменах при поступлении в медицинский институт она провалилась. В сочинении Варя такого нагородила, что сама от себя пришла в полное недоумение: да как же она могла приписать известные лермонтовские строки «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французам отдана» Александру Сергеевичу Пушкину, или самые обыкновенные слова «коридор», «эффект», которые она тысячи раз писала правильно, написала через два «р» и одно «ф».

Узнав о результатах экзамена по русскому языку и литературе, Варя, пряча глаза от всех встречных, будто каждый из них знал уже о ее печали, добрела до квартиры сестры и тут, запершись в маленькой комнатке, отведенной ей Надей, задала такого ревака, что вся подушка стала мокрой.

Перед вечером появилась Надя. Первым делом разделась по-спортивному — почти догола, принялась расспрашивать Варю, как и что.

— Ты что, с ума, Варька, спятила? Ты же всегда так грамотно писала, что я твоими письмами перед Валерой выхвалялась… Деревня ты! Звала же тебя заканчивать школу в городе. Нет, не захотела, там у нее, видите ли, друзья. Земля родная… — Надя распекала сестру так, что пыль летела. Но Варе теперь было уже все безразлично. Она сидела за столом, сжав плечи, с сухими глазами, и гневные слова старшей сестры будто не касались ее.

— И что ты, Надюш, взъелась-то? Уеду. Пойду работать на ферму… Не одна я, — попыталась поставить заслон красноречию сестры Варя, но Надя после этого еще больше воспылала, с трудом сдерживая себя от желания перейти на крик.

— Уеду?! На ферму?! Я тебе так уеду, я тебе покажу такую ферму, что ты своих родных не узнаешь! Привыкли в навозе копаться! Хватит! На нас бабушка с дедом, мать с отцом наработали!

Придя в себя после гневной вспышки, Надя заговорила спокойно, участливо поглядывая на сестру:

— Ты подожди, Тростинка, не отчаивайся: скоро приедет Валерий, может быть, он поможет. Ректор медицинского института тоже ведь под его рукой ходит…

И только Надя сказала эти слова, дверь открылась, и вошел Валерий, озабоченный, уставший, еще живущий теми интересами, которые владели им целый день в беспокойном кабинете секретаря горкома партии.

Валерий кинул кожаную папку на диван, повесил плащ и шляпу, шагнув, тут же остановился.

— Вечер добрый, милые сестрицы! — сказал он тихо, без обычного веселья, в одно мгновение поняв, что произошло.

Надя и Варя промолчали. Валерий прошел к окну, присел на ближайший стул.

— На чем посыпалась, Тростинка? — спросил Валерий.

— Сочинение, — чуть слышно ответила Варя, сидевшая за столом, в той же позе — безразличия ко всему.

Надя скороговоркой пересказала ошибки в сочинении Вари и тут же пошла на Валерия в атаку:

— Что ж, товарищ Кондратьев, думаю, не оставишь без помощи родную и единственную сестру жены, если, конечно, жена для тебя что-нибудь стоит. Один твой звонок ректору медицинского института все может изменить. Подумаешь, девушка от волнения ошиблась! А кто не ошибается?.. И есть ли на свете хоть один человек, который писал бы по-русски абсолютно правильно? Нет таких! Даже учителя, и те допускают ошибки, а, казалось бы, уж они-то всю жизнь занимаются языком… Ректор-то небось и сам корову пишет через ять…

Надя не просто говорила, а каждое слово вещала. Придя с работы, она собралась по обыкновению принять душ, но не успела и сейчас была в плавках и бюстгальтере какого-то загадочно-золотистого цвета, напоминавшего одежду циркачек, прислуживающих иллюзионистам или мастерам поднебесных трюков.

Опершись ручками на свои крутые бедра, Надя без тени смущения притопывала обутыми в золоченые туфельки ногами, как бы ставила точки.

— Надя, ты, конечно, очаровательна, — спокойно, очень спокойно, словно в доме ничего не произошло, сказал Валерий. — Варя знает тебя с дней своего детства. Ну и я, твой муж, знаю тебя от пят до макушки. Все родинки могу пересчитать… А все-таки втроем мы уже общество. Прилично ли перед обществом мелькать своим телом? Хорошо ли это? Ты извини, право, неловко как-то.

Надя блеснула из-за очков серыми глазами:

— Святоша ты, Валерка! А чуть отпусти поводок — с радостью побежишь к другой бабе…

— Ну-ну! Не говори глупостей. Пока люблю тебя — не побегу, а разлюблю если — таиться не стану. Прямо скажу.

Надя выставила грудь, прикрытую переливавшимся золотом, заперебирала розовыми стройными ногами с круглыми коленями.

— Не переводи разговор на другое — помоги Варе. А на тело я смотрю как анатом. Оно материал для моей работы!.. — Ее звонкий голос взлетел под потолок. — И учитесь любить тело, как любили его древние греки. Возвышенно! Да, да, возвышенно, не плотски!

— Поучительно, Надя! А все-таки оденься. В одежде ты совсем прекрасна!

— Ну, Валерий, запомню, поплачешь еще над своими словами… Ну, ладно, ладно, уйду, а вы взвесьте с Тростинкой, что делать.

Она скрылась в ванной комнате, и скоро оттуда послышался ровный шум воды.

Может быть, впервые в жизни Варя почувствовала скрытую, неясную неприязнь к сестре и была довольна, что она ушла. Был доволен ее уходом и Валерий. Он представлял, как глубоко потрясена своей неудачей Варя, и ему хотелось поговорить с ней спокойно, без категоричности и амбиций, на которые так была способна Надя. И Варе хотелось того же. В эти тяжкие минуты своей жизни она вдруг ощутила себя бесконечно одинокой и даже покинутой. Будь рядом Мишка Огурцов, он бы понял ее лучше других. Мишка дважды проваливал экзамены в университет, пока наконец не усвоил, что ученого из него не получится, если даже фортуна и улыбнется ему… Но где теперь Мишка? Варя не могла даже написать ему с откровенностью друга… Дернул же ее черт тогда убежать из кино… Ну вытащила его руку, ну съездила бы по мордасам… Но так рвать дружбу непростительно. Могли бы понять ее родители, но где они? Уж кто бы, конечно, понял ее, по-настоящему посочувствовал ей — это бабуля. Упрекнуть упрекнула бы, не без того: гуляла, дескать, много, танцульками без меры увлекалась, читала мало, но пораздумав, тут же бы и успокоила: не кручинься, Варюша, всякое в жизни бывает. Ты еще не в годах, твое к тебе придет… Ах, как жалко, что нет рядом утешительницы бабули, Олимпиады Захаровны…

И вдруг Варя услышала спокойный голос Валерия:

— Ты особо не страдай, Тростинка. Ей-богу, все, что произошло, не смертельно. Ты же еще пташка (Варе вспомнилось, что почти так же ее называл шофер из колхоза «Родина» Прохор Федосеич Никоноркин). Думаю, ошибки твои не от волнения, как говорит Надя, а от непрочности знаний. Ну а знания — дело наживное. Поднажмешь. Правда ведь?

Варя встрепенулась, посмотрев на Валерия с благодарностью, закивала:

— Валера… спасибо… и ты, пожалуйста, не говори с ректором, не слушай Надю. Как-то стыдно мне было бы… Ну, сам посуди: ради чего мне уступка?

— Понимаешь, Варюша, какое дело, — все тем же тихим, раздумчивым голосом продолжал Валерий. — А я и не собирался говорить с ректором. Тут есть свои тонкости. Не собирался говорить по двум причинам. Вот послушай-ка внимательно. Я секретарь горкома. Я должен по долгу, возложенному на меня, во все вносить справедливость. А тут что же? Конечно, я не сомневаюсь, ректор что-нибудь придумал бы. К сожалению, похитрил-повертел бы и как-нибудь сообразил бы. Но чистосердечно говорю тебе: у меня бы на душу лег камень. Это — первое. А второе: ты сама… ты молодец, Варюша. Ты извелась бы… почему тебе действительно такое снисхождение. И учти: это могло остаться на вею жизнь, как глубокая рана. Правда ведь? Ну жила, ходила бы по земле, а совесть точила бы тебя, точила… Сейчас ты пока как тростинка на ветру. Всяк ветер тебя в свою сторону клонит. Не поддавайся. Ты сейчас с каждым днем сил-ума набираешься. Пройдет еще годок, тебя совсем будет трудно согнуть… Правда ведь, Варюш, а?

Варя подняла голову, посмотрела Валерию в его черные, всегда внимательные глаза, и вдруг ей захотелось прижаться к его плечу. Пусть бы он положил свою руку, уверенную, знающую, что делать, на ее голову, в которой опять такая сумятица появилась, хоть снова реви. Варя подавила свое желание, но пылающие щеки, какие-то мятежные движения рук выдали ее. Валерий сам приблизился к ней, прижал ее аккуратную, вылепленную в совершеннейших пропорциях голову к своей груди, сказал, волнуясь:

— А главное, не унывай, Варюша! Знаешь, как я в тебя верю? Не выскажешь даже! Ты человек с характером!

Варя затихла, затаилась, и эти секунды показались столь прекрасными, столь значительными, что она неслышно заплакала, испытывая от этих слез не огорчение, не боль, а сладость, восторженный трепет сердца.

Вошла Надя — в розовом халате, с подобранными волосами, посвежевшая после воды, надушенная, довольная собой. В одно мгновение, летучим взглядом, оценила обстановку.

— Ты что, отказал ей в помощи? Отказал? Валера, ты оглох, что ли? — присматриваясь к Варе, к ее слезам, нетерпеливо спросила Надя.

— Не нуждается она в моей помощи. Такие, Надя, человеки сами себе прокладывают дороги. — Валерий медленно прошелся по комнате, остановился, развел руками, глядя на жену. — Да, да, вот так: сами прокладывают себе дороги.

— Ты сумасшедшая, Варвара! — взвизгнула Надя, и ее холеные ручки сжались в кулаки. — Знай только: Валерий не хочет помочь, я помогу! И говорю тебе как старшая сестра, которая тебя нянчила и воспитывала, назад в деревню я тебя не пущу, не пущу ни под каким видом!

6

Осень… Звонкая, солнечная осень. Кто родился в деревне, кто вырос в объятиях рощ и полей, кого целовали утренние холодные туманы, кто слышал протяжный нескончаемый шелест хрупкой многоцветной листвы, кто глотал сытные запахи спелых конопляников, тот поймет, как тоскливо в эти дни бабьего лета было на душе у Вари.

Надя все-таки добилась своего: Варя осталась в городе. Она работала теперь в факультетской клинике санитаркой и три раза в неделю ходила на вечерние курсы по подготовке в мединститут.

Утром из дому уходила первой Варя. Ее дежурство начиналось с восьми утра. Иногда Варя уходила с Надей: сестра приступала к работе на час позже, но их учреждения были рядом. Валерий жил по своему распорядку. В иные дни он уезжал из дому в шесть утра, чтобы к началу дневных смен попасть на заводы, а иногда отключал телефон и садился писать какие-то бумаги, которые называл «Записки».

Варя обычно выходила из дому с запасом времени. Она не любила спешить, устраивать себе и другим гонку, создавать напряжение, когда стучащее сердце поднимается и становится нечем дышать. Каждое дело должно делаться в свой час. Эту привычку Варя переняла от бабули — Олимпиады Захаровны.

Дорогу к больнице Варя проложила свою, особую. Можно было пройти короче: по главному проспекту три квартала, а потом узким проулком два квартала и триста метров через пустырь, который еще не застраивался. Здесь, в центре города, намечался обширный водоем: пруд, отводные каналы, фонтаны. Пока всюду лежали камни, бетонные плиты, металлические трубы.

Варин путь был гораздо длиннее. Она выходила к реке и берегом, по его кромке, засыпанной хрустящей галькой, между разросшихся кустов акации, рябины, боярышника не спеша шла к продолговатому семиэтажному зданию факультетской клиники.

Пока шла — целых полчаса! — у нее возникало ощущение, что идет она не по городу, а шагает через свои поля, на которых каждую осень школьники трудились на колхоз. Возможно, кому-то эта работа была в тягость, но Варе она нравилась. Ее захватывало веселье, которое не покидало ребят с утра до ночи. Мишка Огурцов, бесенок, в такие дни был неистощим на выдумки, и, хоть старался для всех, Варя чувствовала, что прежде всего он старается для нее.

Варя шагала не торопясь, чтоб насладиться на целый день сиянием реки, плеском ее вод, разбуженных отживающим свой век пароходом, хлопавшим плицами колес и сновавшим от берега к берегу; порханием щебетавших в кустах птичек, тихим и загадочным перешептыванием веток, чутких к порывам утреннего ветерка… Иногда Варя останавливалась и неподвижно стояла минуту-две на самой кромке яра, окидывая прищуренными глазами речную ширь, блекнущую, уже слегка побуревшую зелень холмов, убегавших куда-то далеко-далеко, за синеющий горизонт.

Что-то мятежное и мучительно-сладостное поднималось у нее в груди, и почему-то манило, нестерпимо манило домой, и на фоне всего, что видели сейчас ее глаза, причудливо мелькали милые, непередаваемо родные, родные до спазм в горле, лица бабули, мамы, папки, Мишки Огурцова, школьных подруг и приятелей. Порой Варе хотелось повернуться к громадам каменных домов, обращенных к реке сотнями окон и балконов, раскрашенных полощущимся на ветру бельем, крикнуть:

— Прощайте, люди! Живите счастливо! А я ухожу своей дорогой вон за ту синеву, где ждет меня жизнь, начертанная мне судьбой!

Но нет, Варя никуда не уходила, она вздрагивала, обеспокоенно смотрела на часы и ускоряла шаги. В больнице ее ждала работа, она незримо втягивала ее в свой круговорот и несла, несла ее по длинной полосе расписанных в распорядке дел, неотложных обязательств, срочных поручений.

Варя любила труд, любила, чтоб руки ее, хваткие, девичьи руки не томились в безделье, чтоб сильные, уверенные в поступи ноги не затекали от неподвижности, чтоб глаза смотрели и видели и чтоб ум соображал, что к чему. Этот ритм увлекал Варю, и она забывала в суете о своей тоске по родным людям и дорогим местам.

7

Промелькнуло две недели. Варя получила первую зарплату и решила отметить это событие. Она возвращалась домой, нагруженная покупками: в одной руке — коробка с сортом «Мичуринский» (любимый торт Валерия), в другой в матерчатой сумке бутылка грузинского вина «Цинандали» (любимое вино Валерия), свертки с закусками.

Надя уже вернулась с работы, с радостью открыла Варе дверь.