Кто боится смотреть на море

– А сыновья?

– Что сыновья?

– Сожрут меня с потрохами. Он так поет о них! Ты б слышала.

– Ну, посмотри на них. Не понравится – откажешься. Велико дело. Тебе, мать, от него в подоле не нести. Это все так, ночничок на старость.

Майя именно это и хотела услышать. Галке она доверяла. Уж какие круги пошли после Сониной смерти, как злопыхали все, что такое богатство отошло Майе, серой, никчемной, совковой, мелкой сошке, – не мужьям, не возлюбленным, не талантливым ученикам, а ей, дылде, хамке, поклоннице советского прошлого, в чем справедливость? И только Галка: да, конечно тебе, кому ж еще? Ты же единственный ей родной человек была, сестра!

– А может, чем-то я рискую? – говорила Майя, обсыпав себя, как всегда, сигаретным пеплом. – Может, что-то они про меня проведали? Вот он жениться захочет, а потом убьет меня, и все мои денежки ему!

– Да с чего бы это? – с недоумением воскликнула Галка. – Нету такого закона. Да и жениться зачем? Вот глупость, живите и радуйтесь.

– А если он потребует?

– Тогда и думать будешь, а чего сейчас себя стращать-то?

Закончили разговор очень тепло.

– Ты звони мне давай, держи в курсе!

– Я буду, буду, Галка, спасибо тебе.

Не успела разъединиться, как позвонили в дверь. Пашка принес пакеты с Майиными обновами и букет цветов.

– Вот Юрий Григорьевич просил передать! И еще – чтоб не серчали.

Майя впустила его, напоила чаем, попросила сгонять за сигаретами.

Когда за ним захлопнулась дверь, она принялась распаковывать и примерять: ну что ж, поглядим, поглядим, а вдруг я и не совсем чудовище?

Через час на нее смотрела из зеркала вполне себе европейская дама. «Тут рослых мало, в Германии, говорят, все как я». Развесив вещи на плечики и аккуратно сложив срезанные бирки на тумбочку у кровати, она завалилась с книжкой. «Надо иногда мозги проветривать», – любила повторять Майя. Взяла с полки томик Бунина, в молодости она его очень любила.

– Я хочу, чтобы ты знала… – он взял ее за руку. Они сидели в кафе за мэрией; справа океан рисовал на небе завихрения, наподобие тех, что изображены на ранних картинах Ван Гога, впереди цвели тамариски. – Я хочу, чтобы ты знала, что я маленький, никчемный, пришибленный жизнью человек.

– Ну что ты такое говоришь…

Она была в оливковой замшевой куртке, тонкой бежевой маечке под ней, в светло-кремовых брюках и светлых босоножках для чувствительных ног. Косточки выпирали, но так умело и элегантно облегались ремешками, что казалось, они и не видны, а что нога большого размера, так у кого теперь маленькая. Майя ощущала себя – нет, не ощущала – была одной из женщин, сидящих здесь рука в руку со своими мужчинами, – перстеньки на мизинцах, бриллианты на безымянных. Встречаясь взглядами, эти женщины улыбались друг другу, улыбалась и Майя, отламывая ложечкой крошку бисквита, пропитанного ромом до самых краев. Она почти не курила, не хотела будоражить ЮГ табачным дымом. Он тихо говорил ей, как всегда был несчастен, как травили его, не давали защититься, как на самом деле тяжело было у него с женой, и что вот теперь, только теперь забрезжило, и он так корит себя за то, что не сберег здоровье и уж, конечно, теперь может быть только обузой. Майя гладила его по руке, тоже говорила ему про несчастную свою жизнь, тоже плакалась: как прожила жизнь непонятой, как Соня мучила ее; рассказала о вечно пьяной и грязной Алене, бросившей святого их отца, фантазера и добряка, с малюткой на руках, – она говорила, и слезы текли по ее лицу, а Юрий Григорьевич утешал ее, поил бренди.

Он раскаивался, что никогда никому за всю жизнь не ответил, а надо было, когда подсидели его, оклеветали, надо было встать, сказать, написать, а она каялась, что иногда сурова была с людьми. «Зачем мы уезжаем? – тихо сказал он. – Чтобы все начать сначала, а это значит, что все предыдущее попросту уже закончилось!» – «Может быть, вернемся? – робко предложила Майя. – Мы ведь все теперь можем и там и тут». Он кивал, она кивала, они пошли по набережной вперед, шли долго, около часа, к «Расческе ветра» – знаменитым ржавым скульптурным скобам, что выросли на скалах, слушали там океан, любовались отливом. Они шли, держась за руки, все главное уже произошло, но произошло между строк; он обнимал ее, она прижималась к нему, несколько раз они останавливались, и он долго смотрел ей в глаза, несколько раз поцеловал даже, и встречные обходили их, пряча улыбки за поддельным кашлем. Ну а что, оказывается, есть жизнь после смерти, должна быть, говорили люди друг другу, надо же, старичье, а целуется.

Губы его показались ей сухими, щека жесткой, несмотря на то что он был чисто выбрит. Изо рта пахло тиной, но Майя зажмурилась и даже высунула язык, вспомнив, что так ее учили целоваться в школе старшие подруги. У нее аж забилось сердце, когда он притянул ее к себе около железных скульптур, – там было ветрено, и ветер трепал ее волосы.

Они посидели в кафешке, съели по паре тапасов. «Какой молодой аппетит у меня, – сказал ЮГ. – Я совершенно здоров». Майя покритиковала тапасы: «Я тебе сделаю в сто раз лучше дома, знаешь, как я умею готовить! Хочешь завтра зеленую фасоль с орехами? Да ты пальчики оближешь, Юрочка!»

…Возвращались уже после обеда, устав изрядно от долгих странствий. ЮГ потащил ее к себе: давай просто поспим вместе, просто как старые супруги – гуляли и вот вернулись с прогулки. Пошли в спальню. Он, стесняясь, разделся до трусов – и правда какой-то жалкий, а совсем не импозантный, как ей показалось в первый раз, глотнул что-то – неужели виагру? «Тебе это нельзя пить», – строго сказала Майя, сняла с себя и светлые брюки, и оливковую куртку, и бежевую маечку, осталась в одной комбинации и колготах – она всегда, даже летом, носила под брюки колготы: привычка, никуда от нее не уйдешь.

Легла поверх покрывала, он рядом, обнял ее, уткнулся носом в немного потную подмышку – да, да, вот он, сладковатый запах, домашний запах, запах его будущей жены. Погладил осторожно. Она ответила. Повернулась на бок, затекло бедро, все-таки неудобная у него кровать. Он попробовал расстегнуть лифчик под комбинацией, но не вышло, рука не пролезала, да и застежка оказалась неудобной. «Давно растерял мастерство», – попытался пошутить он, но она решила, что раз уж начали, не надо мяться или отступать, села на постели, сняла сама с себя все, показала и жирные складки на животе, и обвислую кожу под мышками. Он принялся ласкать ее, робко, почти неумело, но ей нравилось, жаркая волна пошла по ней, и она стала гладить и его – вполне себе ничего, прилично, старикашка, а при оружии.

Они долго не могли приладиться друг к другу. То что-то заекало, то заболело, все было неловко, и она в конце концов сказала ему: «Ну что мы будем друг друга мучить, давай по-простому, а?» Он виновато улыбнулся, а она сделала все как в фильмах, она иногда очень даже любила посмотреть некрасивое кино, и он застонал, а она представляла себе поезд, молнию, трех парней, охаживающих молодуху. Ласкала его, ласкала себя, кончили почти вместе, и он притянул ее к себе, поцеловал и прошептал: «Спасибо, спасибо тебе, моя любовь, счастье мое, как же хорошо, ты даже не знаешь как».

Майя деловито натянула обратно ему трусики с гербом, надела комбинацию без лифчика, и они забрались под одеяло и крепко обнялись.

– Я ведь в долгу перед тобой? – виновато спросил он.

– Что ты! У нас все хорошо получилось, все хорошо, подремли, да и я с тобой.

В ту ночь она осталась у него, мучаясь только от невозможности курить вволю.

Утром, нацепив его халат, который ей был почти впору, она пожарила яичницу и заварила чай, они чинно позавтракали в столовой, а не на кухне – нечего распускаться с самого начала, – потом она тоном маленькой девочки отпросилась домой: «Все случилось так неожиданно, мне нужно перышки почистить и привести мысли в порядок». Он долго обнимал ее в прихожей, не хотел отпускать, но все-таки совладал с собой и отпустил до вечера или в крайнем случае до завтрашнего утра.

– Обещай мне, – взмолился он перед ее уходом.

– Обещаю, – кивнула она.

Майя чувствовала к нему нежность. Нежность и превосходство. Несмотря на ночь, проведенную в чужом доме, она ощущала легкость. Заскочила по дороге в магазин и накупила себе сладостей: обливных кренделей, рулетов и конфет с ликером, а заодно и колбасы, самой-самой дорогой. У нее сегодня будет пир, и праздновать она будет одна.

Когда Майя ушла, Юрий Григорьевич побрел в ванную бриться. Он был совершенно счастлив: давление в норме, сердечный ритм – лучше не пожелаешь, к нему вернулись силы – в голове зрели планы, роились идеи. Позвонил, вызвал Зухру, распорядился сделать глубокую уборку, чтобы нигде ни пылиночки, постирать шторы, начистить серебро. Надо подготовиться к новой жизни, соответствовать ей. И сразу после Зухры набрал сына.

– Андрюша, ты когда приедешь проведать старика? Новости у меня. Я нашел себе женщину, жену!

Тот оторопел:

– Пап, какую женщину?

– Сестра Софьи Потоцкой, приехала в ее квартиру, будет тут много бывать, а может быть, и жить. Если бы я женился на ней, она могла бы тут жить. У меня же гражданство.

– Пап…

– Ты против, что ли?

– Да нет, пожалуйста! А кто она вообще?

– Простой, теплый, скромный человек, из Москвы, работала в институте, сейчас на пенсии. Всю себя посвятила Софье.

– Ну а чего ей надо от тебя?

– Тебе не стыдно, а? Ну дай ты мне пожить-то напоследок.

– Пап, да не вопрос. Приеду, оба приедем, все приедем. Вот на выходные и прилетим! Готовься.

ЮГ расстроился.

Он уверял себя, что сам виноват, что нельзя о таких вещах по телефону, что надо было позвать хотя бы Андрюшу и за коньяком разведать почву, потом сказать, выбрать момент. А то сейчас начнут обсуждать, и будет еще во сто крат хуже. Он перезвонил, долго и нервно говорил, но расстались они на том, что сыновья приедут, сами посмотрят и убедятся, насколько все хорошо.

Ну что ж, надо теперь быть на высоте. Он сумеет, он постарается.

– Смотрины, что ли? – хмыкнула Майя в телефон, готовясь выйти на прогулку вдоль океана. День стоял спокойный, на редкость безветренный, и она решила погулять, зайти в кафешку и полакомиться тортиком. Нашла один бесподобный, с трюфелями. – И зачем это?

– Майя, послушай, – одышливо сказал ЮГ, – я хочу, чтобы мы оформили отношения и у тебя был вид на жительство, чтобы ты могла никогда от меня не уезжать.

– Я и так могу получить вид на жительство, не надо благодеяний, – отрезала она, – у меня тут собственность, дорогая собственность, я вступила в права наследства, я не нищенка какая-то!

ЮГ запнулся.

– Я не то сказал, ты права. Просто прошу у тебя руки, и всё.

– Просишь… И при чем тут вся эта мишпуха?

– Хочу познакомить тебя, мы же будем одна семья.

– Стара я уже такую семью заводить.

Положила трубку. Спустилась вниз, небрежно кивнула портье, с хитренькой улыбочкой бросившему ей «Ола!». Знает, небось, уже все, сучонок. Зухра напела.

Вышла из подъезда и пошла направо, не к Конче и старому городу, а через мост, к современному стеклянному концертному залу и дайверскому пляжу с большими волнами. Подошла к океану, присела на корточки и пощекотала волну. «Ух какая резвая, молодая еще», – подумала Майя, сняла босоножки и пошлепала вдоль воды, как тут многие делают. На мгновение залюбовалась дайверами. Они ступали мокрыми ногами по песку, тело их походило на дельфинье, а доски – на огромную отломившуюся чешуйку царь-рыбы. А лица, а мышцы, а узкие попки, а треугольные торсы!.. Она села в кафе на набережной, заказала задуманное и принялась глазеть на окружающих. Рядом молодая испанская пара пыталась усмирить малыша, который орал и швырял игрушки на пол, родители покорно наклонялись, подбирали, делали вид, что ничего не происходит, – вот она, семейка, с раздражением отметила про себя Майя, и оно мне надо? Видела, что ЮГ звонит ей, но телефон не брала, она имеет право посидеть одна. Покурить. Посмотреть на волны. Нечего.

Ноги обсохли, пока она ела трюфельный торт, но в босоножки влезали с трудом – прилип песок, не хватало стереть ноги в кровь, приедут эти индюки, а я буду ковылять, как утка. Посидела еще, отерла песок салфетками, наплевав на вопросительный взгляд официанта.

По дороге назад зашла в концертный зал, поглядела афиши. А хорошо бы с мужиком да на концерт сходить, пусть знает, что я не такая простая Майя. Давали Чайковского. Прекрасно. И музыканты русские. Протянула в окошечко кредитку, купила два билета. «Там-та-та-та-там, там-та-та-та-там, – напевала Майя, возвращаясь, – приоденемся, причипуримся и пойдем себе как здешние аристократы. Еще и шампусика в антракте дерябнем».

Набрала ЮГ.

– А что мы с тобой все по кафе, а, Юрий Григорьевич? Пойдем-ка музыку послушаем. Завтра вот будет Чайковский, я взяла нам билеты.

ЮГ был счастлив, хотя по привычке считал, что Чайковский – это попса, но раз она выбрала, то это все, закон.

– Я очень-очень рад, – сказал он, – и знай, пожалуйста, что я люблю тебя.

– И я тебя.

Подготовка к походу на концерт, да еще с кавалером, заняла у нее весь следующий день. Маникюр, педикюр – она с важным видом лежала в кресле в парикмахерской, не без удовольствия тыкая под нос молоденькой сеньоре свои натоптыши и вросшие ногти. Массаж лица, лимфодренаж. Затем запись на завтра на укладку. Майя чувствовала себя на седьмом небе.

Вооружившись карточкой, где лежала большая сумма, она отправилась покупать вечернее платье. Пошла в самые дорогие магазины к центральной набережной, в бутики рядом с отелем «Лондрес». Языка она не знала совсем, но была уверена, что там ей всё поднесут и, если нужно к завтрашнему дню, подтачают.

Размеров не было. Она брала с вешалки платье, шла в раздевалку и не могла даже руку просунуть в узкий рукав. И еще рост. Не было не только размера, но и роста.

– Вас махен? – спрашивала она у продавщицы. – Морген концерт геен.

Ей дали адрес магазина с большими размерами. Наверное, немецкий, решила она. Оказался итальянский для крупных женщин. В нем были совсем другие продавщицы: с черными монолитными каре, большими губами, грудями и полными бедрами. Купила белый жакет с золотой полосой на манжетах, под него блузку с бантом, синюю юбку с пояском и золотой пряжечкой, туфли и сумку. Отвалила кучу денег. «Вот так-то, золотые мои, – сказала она незримому кому-то, – я теперь синьора, а не Майка-наливай-ка! Весь концертный зал охнет».

…При первых же аккордах Первого концерта Чайковского они переглянулись и заулыбались: так во времена их молодости начиналась программа «Время».

Увидев, как она слушает музыку, он еще больше уверился в правильности намерения познакомить с ней сыновей. Она чувствовала, что ему лестно сидеть рядом, что она все сделала правильно и сможет стать ему хорошей женой. В антракте они обсуждали меню обеда, задание Паше – нет, нет, Зухре она это не доверит, все купит сама и будет готовить, а вот помогать нарезать – пожалуйста, значит, надо взять их обоих на целый день.

– Только чтобы Пашка мне под ногами в квартире не мотался, и ты на кухню чтоб носа не казал, не мужское это дело!

Он был счастлив. Она воодушевлена.

Майя выбирала продукты самозабвенно. Она определяла толщину кожицы помидора на глаз, количество соли в белом сыре – по слезе, жесткость мяса – по цвету среза. Она ощупывала каждый продукт, пробовала – исключительно для проформы, чтобы подчеркнуть свою покупательскую значимость, чтобы продавцы не принимали ее за лохушку. Она глядела на хлеб и чувствовала, как хрустит во рту его корочка. Она знала множество блюд, вела свою кулинарную книгу, в которой отмечала, как на пальцы реагирует тот или иной лист мяты или щепотка перца. Обычно пальцы смягчали остроту, и она всегда помнила: для того чтобы вышло поострее, надо перчить с ножа, а чтобы выпустить из укропа или петрушки аромат, нужно прикусить кончик стебля.

Она не любила чужих глаз во время готовки, потому что тогда продукты переставали слушаться ее. Она готовила только утром, потому что была уверена, что солнечный свет раскрывает вкус еды. Она не любила рафинированных масел, потому что в них ей мерещился вкус воска, она тщательно выбирала масло и лила его много, много клала сливочного, чтобы еда лоснилась и самой себе казалась сытой. Голодная еда не бывает вкусной, в этом она была убеждена, и от души давала каждому продукту именно то, что он любит: мясу – лука, картофелю – масла, рису – карри, зеленой фасоли – орехов, яблоку – корицы или ванили, лимону – меда.

Для семейного обеда она решила приготовить пироги с рыбой и зеленью, сделать настоящий оливье с раковыми шейками, редьку с лимоном и маслом, крем-суп из молодого горошка со сливками, баранью ногу в розмарине и испечь торт Анны Павловой из взбитых сливок – она пекла его в жизни только раз, и ей страстно захотелось потрясти этим волшебным десертом семью ЮГ.

Майя сама не понимала, отчего ее руки так захотели кухни, ведь можно было просто заказать еду из соседнего ресторана, что поначалу и предлагал ЮГ. Но ее фантазия неостановимо навязывала ей нюансы и повороты, глаза видели уже готовые блюда, и она могла даже их понюхать, а пальцы жаждали соприкоснуться именно с этим миром – миром будущей еды. Паша следовал за ней с тремя огромными корзинами, наполнявшимися кореньями, овощами, рыбой и мясом, она покупала всего с лихвой, согласившись принять деньги у ЮГ.

Юрий Григорьевич оставил за собой выбор напитков, справившись у нее о предполагаемом меню, но она не стала раскрывать свой замысел, чтобы не сглазить, и поэтому он решил купить всего: и красного, и белого, и коньяка, и водки – не пропадет, так или иначе выпьется.

За покупками Майя отправилась в восемь утра. Нацепила панаму, надела аккуратный синий плащик, который купила накануне специально для похода на рынок, – пригодится, теперь походы на рынок станут регулярными, нужно иметь одежду и на этот случай. На руке у нее висела соломенная пляжная сумка с синей полосой, которую она приняла просто за летнюю сумочку; поймала косой взгляд портье, отметившего нелепицу, – долго, долго еще сестра Сони Потоцкой будет ходить тут дикарем, подумал он про себя, не забывая дежурно ей улыбнуться и пожелать хорошего дня.

Сыновья с семьями должны были приехать только к пяти вечера, поэтому ЮГ не волновался: Майя сказала, что начнет готовить в десять, а он, чтобы ей не мешать, отправится за вином и погуляет, пускай хозяйка хозяйничает, он не станет ей мозолить глаза. Зухра принялась за уборку с семи, начала с террасы, где решено было обедать, – лучшее время там начиналось именно с пяти вечера: солнце уходило, и можно было не щурясь любоваться небом и океаном, глядеть на белую набережную и прогуливающихся по ней нарядных людей. Все-таки какая роскошь эта большая, увитая вьюнками и плющом веранда! Нет, Мираконча стоила своих миллионов, правильно не поскупился Андрей: если уж вкладываться, то только в шик, и продается потом надежнее.

День кипел, оборачивался то так, то эдак: рыба чуть перетушилась для начинки, тесто плохо всходило, фасоль брала слишком много масла – плохо; хоть и не от наглости, а от слишком большой свежести, но все равно непорядок. Пересолила суп, решила смягчить гренками – подгорели; впрочем, не подкачала нога, она запеклась как надо и была готова в самый момент, когда все приготовились садиться за стол. По дороге из аэропорта сыновья ЮГ Андрей и Леша встретились, и, пока Майя принимала душ и облачалась в купленные для концерта наряды – жакет с золотой полосой на рукаве и так далее, – на семейном совете, протекавшем в такси, единодушно было решено, что женщина эта – чистое благо, будет кому за отцом присмотреть, а вреда вроде случиться не может, потому что прав у нее никаких, да и если она наследница Сони Потоцкой, стало быть, не нищенка. Грелка папаше, и сиделка «за так», и какой-никакой дивертисмент, а значит, радушничать, хлопать в ладоши и кричать «оле! оле!».

Сыновей Юрия Григорьевича Майя представляла себе так: зажравшееся ворье. Холеный православный вид старшего – с окладистой бородой и длинной стрижкой – она проинтерпретировала как «замаливает грехи», а оборванство младшего, программиста, – как дурное воспитание, жена ЮГ с ним явно не справилась. Андрюхина жена точно из бывших лярв, может, стюардессой была, потом губки себе подкачала, сиськи – и залетела, может, и прямо в самолете. А младший на фото был с разными девушками, что говорит все о том же – без понятий чувак. Терпеть их надо, но на шею садиться ни-ни-ни.

Они вошли чинно, с букетом. Ей было приятно. Дети сами сняли обувь, курточки и пошли мыть руки. Андрей и Леша поцеловали ей руку. Жена Андрея Наташа полезла целоваться, но, слава богу, фальшиво, по-европейски, чмокнув воздух около уха. Отца сыновья поцеловали по-настоящему, а невестка еще и трижды. Малыши – мальчик и девочка – деловито протянули деду руки, которые тот со всей серьезностью пожал.

Глазами Майя ни с кем не встречалась. Но оглядела пристально. Старший сын, Андрей, в косовороточке под пиджаком, младший в кроссовках. Сразу же заговорили о последнем паломничестве Андрея на Афон – и какой только придури не бывает у богатых, подумала Майя, кивнув в ответ на его приветствие. Голос у него тоже был какой-то поповский, густой.

Майя хлопотала у роскошно накрытого стола. Серебро сверкало, хрусталь давал искру, скатерть сияла белизной, сбоку в рамке террасы сонно шевелился океан, сопел, покусывал облачко, постанывал от удовольствия, ветер налетал, но скорее бутафорски, раскачивался, как пацанчик на деревянной лошадке. Ели, хвалили, охали и ахали, просили добавки, вбирая головы в плечи. Да они на руках носить будут эту простолюдинку, эту шершавую пятку, этого копеечного завхоза – пожалуйста, но только что в ней нашел умный и образованный Юрий Григорьевич? Вот вопрос. Вот загадка.

Майя, подкладывая каждому кушанье, начиная со старшего сына, почтительно выждала, пока тот помолится перед едой; сама не молилась, но склонила голову, думала про себя: «Щебечите, щебечите, да у вас руки коротки, не дотянетесь, кланяться будете, никуда не денетесь. Квартира-то его, значит, никак меня не выгоните отсюда, я свои порядки тут наведу».

– Ну что там в Москве? – вальяжно откинувшись в кресле и выковыривая баранину зубочисткой, со светской интонацией осведомился Андрей. – Расскажите, я там уж лет семь не был.

– Да хорошо там все, – тоже стараясь как можно более светски, ответила Майя. – Еда есть, дороги строят, чисто, работа есть, здравоохранение пока не очень, но налаживают, стараются.

– Странно, – посерьезнел Андрей, – а мне говорили, там катастрофа, голод, банкротства, нефть упала, заемных денег нет, своего производства ноль, пенсии даже на коммуналку не хватает.

ЮГ попытался остановить его взглядом, но Андрей послания не прочитал.

– Ну уж! – еще сохраняя светскость, парировала Майя. – Страшилки это все. Заказная пропаганда. Знаете, сколько у нас иностранцев работает? Да хоть в нашем институте. Но это когда нефть дорогая была – не спорю, сейчас поубавилось.

– Но Путин-то ваш конченное х…ло, – встрял Леша. – С голой жопой, а воевать. На хера он кому сдался, Крым этот!

ЮГ делал ему знаки рукой, но Леша их не видел. Он развивал идею, что Россия – сырьевой придаток, отсталый, что придатки не воюют, что кончится это мировой войной и что Путина должны остановить американцы, иначе все, пипец. Ему-то лично, Леше, пофиг, у него в Париже вид на Эйфелевку, но Россию жалко, чего там, большая, богатая страна, обидно.

Увидев выражение Майиного лица, Юрий Григорьевич почернел сам.

– Вот одного понять не могу, – заговорила она как можно тише. – Ну вот вы все свалили, да? Устроились хорошо, папика на океане поселили. Один в Ницце отирается, другой при Париже торчит… Вот чего вам далась сраная Рашка, как вы выражаетесь? Ну раз свалили? Забудьте – и все. Так не-е-ет! Все вас облевать ее тянет.