Две стрелы: детектив каменного века

— Но я не убивал его!

— Им ты так и должен говорить. А от меня ты можешь ничего не скрывать. Я тебя только уважаю за это. Ты решил отдать за меня свою жизнь!

— Я еще не решил отдать свою жизнь! Может быть, все еще обойдется, и с меня только возьмут обещание!

— Нет, Ушастый, не обойдется… Я ничего не понимаю, я ничего не знаю. Но я чувствую! Тебе грозит беда. Ты заметил, у людей становятся другие глаза? Ты не заметил? А я заметила. Я боюсь, что они решили с тобой покончить. Они высунули языки, они уже бегут по следу!.. Но мне страшно даже думать об этом, у меня начинают путаться мысли. Давай лучше говорить о чем-нибудь другом. Давай лучше говорить о тебе…

Черепашка:

Ушастый, по сравнению с тобой У всех такие маленькие уши! Сказать, зачем тебе такие уши? Чтоб лучше слышать нежные слова, Я для тебя их много сочинила. Вот это слово «милый» — для тебя. Они тебя убить решили, милый! Они уже бегут по следу, милый! Но что с тобою ни случится, милый, другим оставим это слово — «милый»! Пусть женщины отныне шепчут: «милый»!. своим мужьям любимым по ночам…

Ушастый:

Ушастый я для шуток и насмешек, А глуп я для того, чтоб совершать дурацкие поступки!

Черепашка:

Замолчи! Ни одного дурацкого поступка я за тобой еще не замечала. Ты только нерешителен, мой милый. Что делать, кто из нас без недостатков.

Ушастый:

Скажи прямей: я попросту труслив. Я трус. Я потерял в бою колчан!

Черепашка:

Я и не думала об этом, милый.

Ушастый:

Нет, думала! Все думают об этом! Они — пускай так думают. Но ты! Я виноват стыднее, но в другом… Кто знает, встретимся ли вновь? Так знай же все, моя любовь, Когда мы гнали летом Скорпионов, и я, как все, свистел и улюлюкал, вдруг вижу — за кустами притаился отставший Скорпион. Едва успел я натянуть тугую тетиву, как понял: это мальчик! Просто мальчик! Уж посвященный в воины, но мальчик! От страха спрятался в кустах, дрожит, и вместе — куст дрожит листочком каждым. Тогда со мною это и случилось. Я повернулся и швырнул колчан. И долго шел куда глаза глядят. В тот миг я не испытывал стыда, не думал ни о чем еще тогда…

— Но теперь все это уже не имеет значения. Если ты не будешь жить, все перестанет иметь значение.

И неудачи, и удачи, и развлечения вечерние, и плачу я или не плачу перестает иметь значение. И неба светлое свечение, и речек сильное течение перестает иметь значение, перестает иметь значение…

Ушастый обнял ее, и они лежали на земле. Она хотела стать его женой сейчас, здесь, пока он жив. В пещеру заглянул Долгоносик.

— Ушастый! Кто с тобой?

— Никого нет! Никого нет! — воскликнула Черепашка.

Долгоносик влез в пещеру.

— Как никого? Ты здесь.

— Я здесь все время, так что ты давно уже виноват. Уйди отсюда!

— Ушастый, зачем ты меня подводишь? — укорил Долгоносик.

— Да, да… Мы его подводим…

— Не прогоняй меня, милый! — попросила Черепашка.

— Но мы его подводим, милая!

— Может быть, мы с тобой говорим в последний раз. Что тебе важнее?

— Конечно, говорить с тобой в последний раз!

Долгоносик страдал.

— Не имею права оставить пост.

— Скажи ему, милый!

— Но с другой стороны, милая. Если он уйдет с поста, ему придется отвечать!

Черепашка:

Ушастый мой! Что сделал ты со мной! Не став невестой, сразу стать вдовой!..

Она поднялась, дала пощечину Долгоносику, потом дала пощечину Ушастому и ушла, не оборачиваясь более.

Стоял туман. Скалы вырастали прямо из тумана, словно висели в воздухе. Слышался плеск воды. Но и она была в белом тумане, и нельзя было понять, где кончается берег и начинается вода.

Долгоносик достал из-под шкуры глиняный кувшинчик.

— Погреемся?

— Выпьем и забудемся.

— Забудемся, и все будет в порядке. Они по очереди хлебнули настойки.

— Умирать страшно, — сказал Долгоносик. — Неизвестно, в кого потом превратишься. Вдруг в шакала. Или в змею.

— Это возможно.

— Мой тебе совет — беги, Ушастый!

— Но тогда получится, что я признал свою вину.

— Зато ты будешь жить. А здесь тебе не жить.

— Погреемся еще, — сказал Ушастый.

— Погреемся. Они выпили.

— Я маленький человек, меня можно не слушать. Но ведь Глава тоже тебе говорил: беги!

— Откуда ты знаешь, что он мне говорил? Ты подслушивал?

Долгоносик обиделся, смотрел на Ушастого с пьяной укоризной.

— Ты уж всех начал подозревать. Обижаешь. Тебе вот обязательно надо поставить себя выше других. Ты вот честный, а я хитрый. Ты вот смелый — «как это я убегу». А я вот трус, подбиваю тебя бежать. И во всем ты хочешь показать: вот какой я! Наконечники у всех круглые, а у тебя вот почему то плоские…

Ушастый взял его за голову и повернул к себе.

— Ты что? Ты что? — оторопел Долгоносик.

— Откуда тебе известно, какие у меня были стрелы?

— Про стрелы я сказал для примера. Дело не в одних только стрелах.

— Вот эти стрелы с плоскими наконечниками, когда ты их видел? Когда, когда?

— Мало ли когда, не помню.

— А ты припомни. Где, где ты их видел?

— Ну в праздник, в праздник я их видел, когда стреляли в цель.

— Ты не мог их видеть в праздник. Я насадил эти наконечники перед самым боем. Припомни, Долгоносик, поточнее, это очень важно!

Долгоносик разозлился.

— Да объясни ты мне попросту, в чем дело?

— Я тебе потом объясню, сначала скажи.

— Ну, когда все, тогда и я увидел, когда нашли убитого Длинного.

— Не мог ты, не мог ты их тогда увидеть!

— Почему? Почему?

— Потому что они были внутри, внутри!

— Где внутри, где внутри?

— Да в нем же, в нем, в Длинном!

— Когда же я, по-твоему, мог их увидеть?

Ушастый молча смотрел на него. Долгоносику показалось, что этот взгляд прошел сквозь него, сквозь камни пещеры и затерялся в лесу.

— Не пугай меня, не смотри так.

— Знаешь, когда ты мог видеть наконечники моих стрел?

— Когда?

— Перед тем.

— Перед чем?

— Перед тем, как Длинный был убит.

Долгоносик согласился.

— Перед тем, перед тем, ты прав.

— Перед тем, перед тем, я прав. Ты мог увидеть их, если бы сам стрелял. Я задам тебе один вопрос. Не ты ли пристрелил Длинного?

— Какого Длинного?

— Того, того. Ведь может статься, ты в него и стрелял?

— Как же я мог стрелять, когда ты в него стрелял?

— Да почему ты думаешь, что я в него стрелял?

— Да потому что стрелы-то были твои!

— Но ведь я их потерял!

— Ну и что…

— Значит, они могли попасть к кому угодно?