Самоучитель прогулок (сборник)

В Трувиле есть несколько редкостей. На окраине городка в романской церкви сохранились фрагменты средневековых фресок. На одном из них изображена альтернативная версия грехопадения. Ева не без радушия кормит с ладони змеюку с наивной, глупенькой мордашкой. Кормит то ли жужелицей, то ли еловой шишкой, то ли шпанской мушкой. Чем все это кончится – можно только гадать. Как бы то ни было, мы живем в многополярном мире и должны быть готовы отвечать на любые вызовы современности.

На главной площади Трувиля – старая ратуша, так часто перестраивавшаяся, что при Виолле-Ле-Дюке ей решили придать подлинно готический вид, поскольку только его-то у нее никогда не было. В восточном крыле ратуши теперь Музей изобразительного искусства. Здесь есть на что посмотреть. Поднимаясь по главной лестнице, обратите внимание на третий картуш сверху. На нем изображена неловкая сценка. Леде никак не приладиться к Лебедю. Лебедь расправил крылья и ждет в свои объятия ненаглядную, но та ему по грудь, тучна и с трудом задирает левую ногу, чтобы залезть на него. Леда беспомощно тянет руки к его шее, но ей не взобраться на Лебедя. Придется как-нибудь так.

В одном из залов музея выставлена фреска, выполненная Тицианом для местного богатея. Ее нашли недавно в замурованной комнате дворца. С конца XVI века она была вне зоны доступа. Живопись за столетия выцвела и превратилась в стильный гризайль. Таким и должно было бы быть подлинное искусство Возрождения, если бы к нему не прикасалась время от времени волшебная рука реставратора. Если бы век за веком его не подкрашивали, подсматривая то и дело в томик Вазари.

Я обустроил свою Францию на наш лад: в столице происходит все самое главное, а все остальное происходит в провинциях. Жизнь прекрасна и удивительна, разумеется, повсеместно и у нас, и во Франции. И тем не менее обе страны сами собой делятся на две части, причем не пополам. В Германии, к слову сказать, неясно, где интереснее: в Берлине, Мюнхене, Франкфурте-на-Майне или Гамбурге. Нью-Йорк, Чикаго, Сан-Франциско, Лос-Анджелес – это разные планеты. В Италии и подавно жизнь поделена на разные школы живописи, разные кулинарные традиции и враждующие друг с другом футбольные клубы. Во Франции мне довелось столкнуться с совершенно другим положением вещей.

Ездить по разным регионам Франции чрезвычайно занимательно. Стоит только раз, приехав в новое место, почувствовать разницу – и превратишься на всю жизнь в бедекер или в тень Томаса Кука, и растворишься в Бретанях, Бургундиях, Аквитаниях и Каталониях. Это, конечно, прекрасная смерть для героя книги, который в свое время, возможно, и сам был не прочь затеряться на просторах страны, распадающейся на все новые и новые особые земли.

Однако с самого начала счастливому человеку была уготована другая судьба. Он счастлив в постоянстве, причем не пожизненном, что открывает перед ним все новые и новые миры благоденствия. И раз, ко всему прочему, белый призрак с косой не получал указания наладить с ним теплые, добрососедские отношения, самое время поднять выше пропахшее камамбером знамя мономана и продолжать внимательно следить за новостями из провинций. Как иначе питать ненасытный галльский ум?

Не так давно, к 200-летию создания Наполеоном тайной полиции, забастовали французские спецслужбы. Их официальный представитель выступил с протестом против циничного равнодушия, с которым общество отказывается наладить с ними обратную связь. Именно они, как никто другой, нуждаются в откровенном диалоге с каждым гражданином страны. Две недели Париж не получал из регионов доносов, пока, наконец, профсоюз осведомителей не нашел способ уладить этот конфликт.

Не меньшую обеспокоенность вызывает у французской общественности проблема грибного урожая этого года. В лесах Оверни, национальной грибницы страны, не досчитались и половины того, что собирают обычно главные компании-дистрибьюторы грибов. Наиболее серьезный урон нанесен урожаю рыжиков и опят. Независимые аналитики склонны винить в произошедшем недавно поселившихся в этом регионе цыган, румын, болгар и черемисов. Не получив разрешения на сбор грибов, они обобрали французские леса и теперь торгуют украденным у французского народа на рынках. По всей стране звучат призывы не покупать у иноземцев рыжики, опята и волнушки. Санитарно-гигиенический контроль рекомендует гражданам Французской Республики быть особенно бдительными при контактах с черемисами.

По поводу разорения национальной грибницы попробовал было высказаться президент, в обиходе зовущейся соотечественниками Пингвином. Но ему посоветовали не касаться столь щекотливого вопроса, так как положение его шаткое и без того. Страна только что проголосовала за то, чтобы ее достойный сын был избран Президентом Европы. Речь идет, разумеется, вовсе не о нынешнем президенте Франции. На нем нация уже отвела душу. Перспектива отставки тем не менее не так очевидна, поскольку обсуждать кандидатуры руководителя Европы из других стран граждане Франции не считают возможным: во главе Европы не может стоять иностранец.

Тот, в ком многие узнают Пингвина, благоразумно внял рекомендациям и перевел разговор на другую тему. Теперь внимание общественности приковано к дискуссии о том, кого стоило бы подхоронить в Пантеон. Действительно, в компании великих сынов Франции давно не было пополнения. Кто-то проницательно заметил, что компания эта сугубо мужская. В Пантеоне не похоронена ни одна женщина. Гендер завибрировал. Тут же была выдвинута кандидатура кармелитки, обезглавленной Робеспьером, хотя своими добродетелями, да и завидным жизнелюбием, она заслужила всенародное признание. Конкуренцию ей составила дочь Эльзаса, сражавшаяся под знаменами Baader Meinhof. Кто-то предложил Селина, чтобы разрядить официальную атмосферу, царящую в Пантеоне. Больше всего споров вызывала кандидатура одноногой лесбиянки, переводившей на французский прозу Юза Алешковского и подрабатывавшей секретаршей у Ле Пена. Она заявила, что готова быть похороненной заживо вместе с учительницей литературы, которая преследует ее как кошмар со школьной скамьи, а также с несколькими политиками, имена которых она назовет, как только ее предложение будет принято.

Любопытные новости пришли к нам в редакцию из Перпиньяна. На площади перед вокзалом на прошлой неделе была разбита необычная клумба. В центре ее из сочной зеленой картофельной ботвы, окруженной багряной полоской свекольных листьев, торчит пучок метелок. Рядом прячется хмурый репейник, обвитый усиками кабачка. Обрамляет эту озорную композицию грозный широколистый сорняк. Но не пугайтесь, это не борщевик, как мог бы подумать кто-то из вас. Это наш славный, милый лопух, знакомый всем по обочинам проселочных дорог. Прямо под его разлапистыми листьями притаился в своем миниатюрном домике маленький пушистый зверек. Вот какой замечательный подарок приготовили озеленители и сотрудники местного зоопарка для жителей и гостей Перпиньяна!

Ничего другого, кроме той жизни, которая с нами происходит, с нами не произойдет. Будут все время нелепица на нелепице, одни и те же, одни и те же. Все эти сбивчивые, внезапно обрывающиеся и рассказанные не к месту – про нас – нам же самим – посторонними лицами – истории оживают в картинах, составленных из не сходящихся друг с другом частей. Иногда эти рассыпанные пазлы так явственно показывают бессвязность действительности, что становится решительно безразлично, что конкретно они изображают. Разницы, в сущности, никакой. Разве у наших социальных танцев сегодня есть мало-мальски достойные сюжеты, помимо отмены перехода на зимнее время, модернизации, которая должна быть максимально модернизированной, свежести щей в бистро или создания музея СССР в Ульяновске, раз мумия в самом деле оказалась живее всех живых? Невнятица и несуразица пожрали все, чем были богаты наши края. Раздробленность останется самым цельным образом нынешней жизни до тех пор пока лента новостей – это то ли нескладуха, то ли завиральные экспромты. И вот мы ткем ковер, слагая орнамент из мнимых деяний и отговорок, которыми можно на время уладить недоразумение и свести все к нелепой неловкости. Эти арабески хранят память о красоте витиеватого узора, завораживающего тайным ритмом соцветий, извилистых линий и замысловатых фигур. Но порядка и соразмерности, с какой умели ткать в давние времена в Персии, в них, конечно, нет. Есть забавные виньетки, чудные гротески, остроумные зарисовки плюс свобода запечатлевать жизнь такой, какой она имеет место быть и казаться.

Стоит только рассеянно посмотреть на самую заурядную вещь – да хоть на ту же толчею на бульваре, – и вся эта беспечная городская суета разбежится, как ртуть из разбитого градусника, сотнями обещаний, которые эти люди раздали на все стороны, даже не думая, что это к чему-то обязывает. Ну а уж если начать пристально что-то рассматривать, мир расползется на глазах, как старая ткань. Эта реальность абстрактна, потому что она – только набившие оскомину фокусы. И, чтобы рассказать о ее беспредметности, нужно, перескакивая с пятого на десятое, не стараясь попасть ни в ноту, ни в такт, рассказывать одновременно дюжину историй и ни одну толком. Тогда, возможно, в почти пустом зале после планового спектакля раздастся несколько глухих хлопков в ладоши. Затем один неутомимый зритель воскликнет: «Можно еще разок?» И представление будет повторено еще и еще.

Эту счастливую книгу можно было бы назвать, как один средневековый рассказ о долгом путешествии на Восток, Il Milione, то есть книга о многообразии мира, то есть о том о сем, о пленительной смеси парижского с петербургским. Она то ли о Франции, то ли о России, о русской Франции, о русских во Франции, о прифранцуженной России, о русской французскости – о странном географическом существе, которое живет по соседству со мной, которое чуть было не сжило со света нашего счастливого героя и которое не дает засиживаться на месте нашему коллективу авторов.

Это существо знает секрет minimum minimorum путешествия.

Чего, по-вашему, достаточно, чтобы путешествие состоялось? Забронировать гостиницу на Booking.com? Повертеть в руках складной ножик, который всегда берешь с собой в поездку, и, убедившись в том, что жизнь продолжается, положить его на место? Подойти к окну, увидеть, как по балкону прыгают брызги дождя, почувствовать легкую грусть, вспомнить, что вчера опять не купил зонтик, и пойти тискать кота, дремлющего в углу кресла?

Поставить шубертовское Die Winterreise со второй песни и плеснуть в стакан немного порто? Выпить залпом 150 водки под первые аккорды Passenger Игги Попа и пойти в клуб в доме наискосок?

Или долго добираться через моря-океаны до города, в котором второй раз если и окажешься, то по нелепейшей ошибке, приехать, обосноваться в гостинице и тут же понять, что путешествие уже состоялось? Завтра домой.

Наш герой пришел к далеко ведущему выводу: идеальное путешествие не исключает перемещение в пространстве. Он купил баржу, пришвартованную на берегу старого канала, и поселился в ней. Баржу кто-то давно назвал La Liberté. Название не хуже других. Раньше она стояла ближе к кварталу гостиниц и сувенирных лавок и мимо нее частенько проходили туристы и молодые старички в костюмах с дешевым отливом. Несколько лет назад ее спустили ниже по течению, и теперь она за поворотом, метрах в пятистах от прежнего места. Это и к лучшему: случайные прохожие сюда редко забредают, рядом букинист и пара тихих кафешек, достопримечательностей ноль.

Вот что пишет наш герой:

«Книгу счастья нужно переписать три раза, сохранить последний файл в ртф и разослать его по электронной почте на 33 адреса, сопроводив следующей инструкцией:

“Книгу счастья нужно переписать три раза, сохранить последний файл в ртф и разослать его по электронной почте на 33 адреса, сопроводив следующей инструкцией…”».

Три трое

Маркизу Николя де Кондорсе, автору трактата «О проблеме трех тел»

В привокзальном буфете все проездом, вместо времени – промежутки между поездами. Чтобы жизнь не шла слепо, как троллейбус по маршруту, сюда заходят пропустить рюмку и закусить железнодорожным пирожком. Этого достаточно, чтобы ощутить себя путешественником, заблудиться не сходя с места. В аэропортах нет такого уюта. Их строят на отшибе, они одинаковы в Екатеринбурге, Портланде и Улан-Баторе. Время в них разлиновано на часовые пояса. В привокзальном буфете есть свой колорит, путешествие здесь кажется старомодной затеей. Не трансатлантическим перелетом (его лучше всего проспать), а поездкой, в которой надо войти в дорожный ритм, поддержать неспешный разговор с соседями, рассеянно посматривать в окно, полистывать роман. Под стойкой дремлет компанейский пес. Жизнь здесь немного запаздывает, чтобы не пропустить приключения.

За вокзалом, возле запасных путей, начиналось кладбище. Когда-то оно было огромное, здесь хоронили старообрядцев, но потом в этих местах построили шоссе и завод по переработке мясокостной муки. Осталось только лютеранское кладбище, без крестов, и, как часто бывает в этих краях, оно постепенно заросло деревцами и кустарником, превратившись в лесок. Аллея вела мимо надгробий и склепов к доходным домам с обшарпанными стенами. Возле могилы бородатого классика, писавшего сказки, которые должны знать все, сидели два гота и читали Толкина. Пройдя через арку проходного двора, мы увидели кафе: то ли «Корвет», то ли «Корсар». Стены обшиты пластиковым модулем, на столах по искусственной гербере. Четыре мухи дружно контролировали пространство, как охранники в «Гараже». За одним столом мужички под водку с шоколадной конфетой обсуждали осаду Берлина: взятие Потсдама, роль союзников, Гитлер в бункере. Вместо стойки был холодильник-витрина с выставкой бутербродов.

– Водка из морозилки?

Продавщица нырнула в тележку, из которой на улице продают мороженое, достала оттуда запотевшую бутылку и, перегнувшись через прилавок, приложила ее по очереди каждому из нас к щеке:

– Свеженькая?

Транспорт налаживался. У моста мы сфотографировали зверька, метнувшегося от шумного шоссе к гаражам. Вроде это была мышь – на снимке вышла жаба. Теряем взаимопонимание. Вокруг был мир чистогана: «Сафари-сауна», «Сантехника Посейдон», VIP-бар «Стоик», спа-салон «Троя». Перед воротами дома стоял мужик в камуфляжной куртке, рядом с ним парень с развернутым пакетом фарша в одной руке и початой «Улыбкой» в другой. Из арки выходил молодой человек.

– Братушка, пусти котенка покормить… – парень протянул ему фарш как вещественное доказательство благих намерений.

Тот оставил дверь открытой.

Парень сунул мужику портвейн:

– Аполлон, я ща!

Дальше начинался лабиринт тесных извилистых улочек, застроенных узкими домами. Много кафе и сувенирных лавок, небольшие площади с шумными рыночками. За суетой и галдежом угадывалась память о другой жизни. В антикварных лавках, на футболках, на пакетах сетевых магазинов ты постоянно видел фото послевоенного полуразрушенного города. Была ли это ностальгия или надежда на реванш – неясно. В лавке старьевщика, устроенной прямо в сыром обшарпанном подъезде, нищета не казалась стилем. Здесь так жили. По-видимому, образы старого города оправдывали нынешнюю неустроенность.

Любить городские задворки и закуты научили когда-то здешних художников иностранные путешественники. С тех пор всегда найдется кто-то, кто скажет о печали упадка и запустения. Вот уже сто лет здесь глухая провинция, великие битвы отгремели в этих краях давным-давно. На доме у рынка висит памятная доска: «19 сентября 1991 года здесь тоже не произошло ровным счетом ничего».

Когда в сгущающихся сумерках начинает идти снег, город становится грустным и домашним, как курорт на снимке, сделанном зимой. Выбеленный променад вдоль моря, пальмы под пышными снежными шапками – юг зимой уютен. Шумный жаркий мир замер, заснул. Он убаюкивает, погружает в забытье. Максимум неожиданности, который здесь возможен, – выкатывающаяся из-под скамейки пустая бутылка из-под кактусовой настойки.

Большой старый город торгует своим прошлым, ленится и хитрит как умеет. Жуликоватые милые улыбки местных жителей вселяют уверенность в том, что тебя по пустяку, но проведут.

Чайная в неоклассической высотке в отстроенном заново после войны квартале. Нежная, тающая во рту пахлава, чай с чабрецом и золотистым абрикосовым вареньем. За окном – исполинская неоклассика: пафос и торжественность. Высокие идеи, образцовые поступки кажутся возможными, когда совершаешь восхождение по склону холма – к гигантской фигуре на вершине. Там, под циклопическим истуканом, ты ничтожен и тебе подобает разделить со всеми народную гордость. От реки доносится приторный запах клевера. Сладость и патетика. Здесь государство напоминает, что оно еще существует.

Мы пошли вымыть липкие от пахлавы руки по-соборному, могучей кучкой (нас мало, нас, может быть, трое). В раковине замер жук-богомол.

У строительной площадки один из нас оторвался от коллектива и услышал глухой тяжелый хлопок. У бетономешалки стоял рабочий, с головы до пят в песочно-коричневой слизи. Он сказал: «Слава Аллаху! Не е. ануло».

Мы давно не бывали в этом соборе. Служка, помятый со вчерашнего, раздавал на входе программку: сегодня службу вел отец Уссу, стажер из Бенина. На кафедру поднялся симпатичный негр, улыбнулся и начал читать из Матфея с милейшим акцентом, в котором все гласные как будто из северных говоров. Читал старательно, пальцем вел строку. Было политкорректно и душевно. В садике за собором никого не было. Справа от аптечного огорода рос бук, за ним платан и что-то разлапистое в высокой застекленной будке. Это была пальма, которая когда-то приглянулась Гете. Он даже написал про нее в «Метаморфозе растений». С тех пор у бедного дерева никакой личной жизни. Хотелось его утешить: пивом, что ли, полить. С пикончиком.

Чтобы попасть на другую сторону шоссе, надо было нырнуть в сырое бетонное подземелье. В конце тоннеля фигурка приближалась к яркому солнечному квадрату. Наверху было безлюдно. Торговые центры, собранные из детского конструктора, были закрыты. Одно кафе работало – но чернокожая девушка совсем не знала окрестностей либо растворилась в коктейле, сильно пахнувшем водкой. Вход в молл был возле кафе. Четыре безлюдных этажа с закрытыми бутиками и паркинг на последнем. За рядами машин синело небо и окраины города. Обойдя машины, мы увидели гигантский Парфенон, собранный из бетонных блоков. Между колоннами чернокожие мальчишки гоняли мяч. Это был жилой дом для гастарбайтеров.

Справа начинался подъем на холм, на вершине которого виднелось четыре круглых грязно-серых столба. По пропорциям они воспроизводили триумфальную арку, стоящую в центре города на одной оси со старым замком и главным бульваром. Ось шла через регулярный парк к краю города, где лет тридцать назад возвели бизнес-квартал высоток, и продолжалась здесь, в этой дыре. За столбами дорога вела к площади со стелой, накрененной по вектору оси. Площадь была вымощена старым булыжником со двора замка, оставшимся после того, как там построили хрустальный павильон. Площадь окаймляли дома, имитировавшие версальский дворец. В них тоже было социальное жилье: тесные квартирки с крохотными комнатами – Версаль для народа. Все вокруг выспренне и все – про ремонт. Песчаная площадка перед столбами не выметена и не выровнена. Паровой фонтан не работает (может, это и к лучшему!). Справа за оградой – свалка, которую с восьмидесятых никак не уберут. Тут царило запустенье недостроя.

В версальском дворе жизнь шла ни шатко ни валко. Возле клумбы угрюмый жилец возился с велосипедом. Парочка пенсионеров прогуливалась перед фасадом коммунального дворца. На стене спреем было выведено: «Кузнецов Эдик упырь и педик». Культяпки карликовых тополей в пустынных двориках – кадры из антиутопии. Это ирреальный мир социализма, мир фантазмов левых интеллектуалов, придумывавших для народа рай, не поинтересовавшись предварительно, так ли он выглядит в его снах. Их мечты о чужом счастье – сюжет для увлекательного путешествия, но оставаться тут жутко.

Самый злачный в городе рынок был тут всегда, даже в войну, когда о мирной жизни даже вспоминать было странно. Сейчас тут самое дешевое место.

В рядах солений торговка переманила покупателя у соседки. Та негодовала:

– Нэвыданный наглост! В этом городэ я создавал «Провансал» в начале дэвяностых! Гдэ афторски права?

У заморозок выстроилась очередь.

– Мне вот печени, – мужичонка тыкнул пальцем в витрину. – А то завтра будет нельзя.

Обледеневший брусок гремит на весах.

– Вообще пошел за грибами, а грибов-то и нет.

– Да вот же они! – тетка из очереди показала на замороженные шампиньоны.

– Да не, я ж на Канал ходил, корзинку вот взял.

Мужичонка действительно был с корзинкой. Тетка охотно посмотрела в сторону.

– Мороженого, что ли, взять?

– Какого вам?

– Эскимо. То я уже съел, – кому-то пригрозил пальцем.

– Какой же вы, а! – покачала головой продавщица.

– Там это незачем, – сказал мужичонка с горькой усмешкой и, оставив эскимо, ушел.

Мы вышли на площадь. Девушка верхом на лошади обгоняла мужчину, невзрачного, коренастого, лет пятидесяти. Тот что-то буркнул и взял лошадь под уздцы.

– Мужчина, отпустите коника!

Тот ей:

– Клоуны. Клоуны.

И повел лошадь через площадь.

– Отойди от коня, грю!

Мужчина на красный перешел улицу – скрежет тормозов, гудки – и вырулил к лестнице, спускающейся к станции метро. Ступенек пятьдесят.

– Клоуны. Клоуны.

– Колян! Гришка! Костика найдите!

Мужчина стал водить лошадь кругами перед спуском. Прибежали трое парней. Один схватил его за грудки, зарычал. Мужчина посмотрел на него изумленно:

– Клоуны. Клоуны.

Парни растерянно переглянулись.

Тут к ним подбежал юноша в модном пальто с портфельчиком:

– Простите, вы не подскажете?..

– Ааа! – девушка взмахнула руками и чуть не вывалилась из седла.

Вдруг к мужчине подошел некто в джинсовом костюме и что-то тихо сказал. Мужчина опустил голову, пальцы разжались и выпустили уздечку. Лошадь отошла в сторону. Все разошлись. Мужчина стоял, пошатываясь и уставившись в пустоту.

К нам подошла женщина, бедно, но аккуратно одетая, и сказала:

– Коллеги, купите мне носки.

Впрочем, никто не поручится, что все было именно так.

В постарелом медведчике было что-то кикерикексинское. Но на бабуна он похож не был. Бабун не знает ангуассы. Он вивидный паццо. Медведчик же, когда мы случайно замечали его в табачной лавке или брассери, грустно и рассеянно стоял в стороне и мыслил мысль. В брассери он прятался в углу, у стойки. Цедил пастис, разбавляя водой Гагарина, снова подливал в стакан пастис, делал большой глоток, задумывался, добавлял воды. Так время текло плавнее. Он был воплощением меланхолии и умиротворенности. Кажется, скрупули были ему незнакомы.

С утра он часто куда-то спешил. Ему нужно было увидеть новые места. Один день променад по подвесной одноколейке, соединявшей портовые склады с верфью. Теперь садовники растят там аутентичный бурьян, каким обычно зарастает заброшенная железная дорога, а все, что не постиндустриально, выпалывают. На скамейках в форме шпал завтракают или похмеляются горожане и гости города.

В другой раз ему надо было успеть на цуг и увидеть с того берега мерцающие в сумерках башни небоскребов, к которым тянулась светящаяся дуга моста. Картинка гаснет, как выключенная плазменная панель. И вот он уже в беспокойном веселом квартальчике перед указателем «угол 4-й и 12-й». Где-нибудь когда-нибудь пересекутся и две параллельные прямые. В этой точке уличный шум не глушит, а обволакивает. Гулкий город, который не перекричать ни на проспектах, ни в метро, ни в гремучих барах, беззвучно замирает, оставляя тебе право быть при своем.

Мы перестали его встречать, когда переехали в другой квартал. Напротив нашего подъезда был Piercing Factory, справа тайская массажная Lucky Corner, слева стрип-бар Golden Lune и секс-шоп Alexandria. За ними несколько джимов. На двери соседа висела табличка с надписью Vitiä. Рука тянулась к стакану.

Дело не только в музыке, которую мы слушали в юности, – Iggy Pop, The Smiths, Stray Cats. Здесь всем всего поровну. Тут сносный кофе и свежая выпечка, и они по карману любому. Эти кофейни, конечно, кого-то раздражают тем, что их теперь слишком много. Но несетевых кафе тоже хватает, и не факт, что их натужный мещанский уют всегда по душе. В сетевых кофейнях приятно раствориться среди тех, к кому ты не имеешь никакого отношения. Исчезает малейшее желание как-то выглядеть со стороны, принимать значимые позы, привлекать к себе внимание. Тут можно спрятаться, почти как в толпе. Что толку быть собой?

Мы стали бы испытывать друг к другу особенную симпатию, если бы умели при необходимости поубавить соборности, оставляя друг друга наедине с самим собой. Если бы, запивая круассан bold pick of the day, каждый мог бы в качестве короткой десерт-паузы обернуться невидимкой. Каждый из нас имел бы право на три шага в бреду, если бы нам постоянно не напоминали, что мы слишком похожи друг на друга.

Флобер, обращая внимание на сходство между собой и мадам Бовари, издевался над публикой, привыкшей в те годы искать прототипов литературных героев. Доде даже пришлось переименовать своего героя из Барбарена в Тартарена, так как в Тарасконе нашлись Барбарены, подавшие на писателя в суд за клевету. Чтобы обезопасить себя от таких издержек творчества, Золя предлагал составить на будущее список возможных персонажей и заверить его у нотариуса. Тогда никто не смог бы выдать себя ни за кого, кроме самого себя.

Мы смотрим на людей, спешащих по делам, толкающихся на спуске в метро, и стараемся быть самими собой. Все прекрасно, все можно включить в книгу. Кто-то из нас как-то сказал с некоторой экзальтацией: «Прохожие меня вдохновляют». Наверно, тот, у кого всегда был с собой блокнот для рисования. Или еще кто-то. Сейчас-то никто из нас не рисует, но, смотря на людей со стороны, мы открываемся им и миру – всем, кого мы не знаем, но о ком хотели бы рассказать.

Тут, на задворках центра, всегда жили отставники, богема и отщепенцы всех сортов. Либо те, кто уже отошел от дел, либо те, кто никак к ним не приступит. То и дело к ним подселяли горемык, которые вечно теряют носы и остаются без последней шинели. Тут была написана всенародно любимая повесть об утопленном щенке, пока писатель отбывал в съезжей части штрафные дни за несознательный некролог. Это обочина жизни, мир маргиналов и фантазеров. Край небылиц и нелепиц.

Тут есть кафе «1848 год». Возле него стоял рекламный щит «Здесь вас встретят по старому, здесь вас встретят по доброму» (вот так, без дефисов). Очень гостеприимно, если помнить, что это год кровавых революций по всей Европе. Один пожилой поэт, живший по соседству, как-то зашел в кафе и вежливо посоветовал добавить дефисы. Девушка за стойкой подумала и сказала:

– Знаешь, дед… дуй отсюда!

Когда один итальянский режиссер решил снять здесь «Белые ночи», у него вышел фильм про снежную зиму, бессонницу (notti bianche), а главную героиню звали зачем-то Наташей.

На одной из здешних улиц есть три памятные доски с отметками уровня воды во время самого большого наводнения, какое случалось в городе. Все висят на разной высоте.

Один поэт в начале шестидесятых написал стихотворение про то, как он гуляет с другом в этих краях и обсуждает, похож ли этот город на европейский или нет. У текста есть два финала. В одном все как нельзя оптимистично, а в другом – не город это, а дыра дырой. Какой из концов предпочтительней, автор и сам не знал.