Урожденный дворянин. Рассвет

– Я?! – вскинулся дед Лучок с таким испугом, будто его обвинили по меньшей мере в подготовке террористического акта. – Никогда! Ни за что! Да я на Тимохином пруду, можно сказать, вырос! Сызмальства там плескался – вот таким вот мальком сопливым! – сообщил он, вероятно, из-за сильного душевного волнения позабыв, что на момент появления пруда ему было никак не меньше двадцати лет.

– Я каждый свой день рождения на Тимохином справляю, – пробасил кто-то из толпы. – А где еще? Дома скучно, в кафе дорого, в столовке отравят еще, чего доброго…

– Половина Кривочек оттудова воду для огородов качает!..

– А что дураки какие-то тонут постоянно – это разве повод? Дураки и в луже утонут…

– Не пойму вас, – замотал головой Пересолин. – Что же получается: не осушать пруд? Я, между прочим, инженеров из Саратова привозил, заплатил им, они уже смету составили и план. Насчет техники договорился…

– Ну, если договорился, тогда надо осушать, – рассудительно молвил Гаврила, – куда теперь денешься.

– Деваться некуда, – поддакнул дед Лучок.

– Да чего ж вам тогда от меня надо?! – вконец обалдел Пересолин. – Объясните толком!

– Сейчас объясню, – подвинулся ближе к мэру Гаврила. – Тихо, мужики!.. Тут вот какое дело, Евгений Петрович. Пруд-то как создавали? Колхоз, положим, туда воду качал, а котлован рыли простые люди. На общественных началах и своими руками, это все знают. Для себя старались и для потомков, конечно. Для нас то есть. Наши отцы и деды старались, – еще раз подчеркнул Гаврила. – Для нас! Безо всяких там экскаваторов! Вон, Лучок-то, наверное, тоже участвовал…

– А как же! – немедленно согласился дед Лучок. – Участвовал. Я тогда еще, помню, ногу сломал, поэтому меня на самый ответственный участок кинули – инвентарь ремонтировать. Без инвентаря-то, известное дело, много не наработаешь…

– Вот! – сказал Гаврила и сочувственно погладил деда Лучка по засаленной бейсболке с трудночитаемой надписью «I love NY». – Со сломанной ногой! Что ж выходит, зря, что ли, люди страдали? А? Они же трудовой подвиг совершили! Наши отцы и деды!

– Не понимаю! – простонал Пересолин, – Ну, не понимаю я вас!.. Чего вы хотите?

– Сейчас поймете, – пообещал Гаврила. – Если наши отцы и деды пруд выкопали, значит – этот пруд получается как бы наш, правильно?

– Не «как бы»! Не «как бы»! – забеспокоился дед Лучок. – А на самом деле наш!

– Поэтому без нашего разрешения судьбу Тимохина пруда определять – это, извините, неправильно, – закончил Гаврила.

– Это как народу в душу плюнуть! – добавил дед Лучок.

Пересолин глубоко вдохнул и длинно выдохнул. Лицо его заметно покраснело.

– Ваши предложения? – спросил он.

– Компенсацию бы нам, – сразу как-то посмирнев, попросил Гаврила. – За то, что наш пруд осушаете. Вот это было бы по справедливости.

– А то не дадим осушать! – крикнул не потерявший задора дед Лучок. – Вокруг встанем и будем стоять. Технику гнать будете – не пустим! Имеем право! Наш пруд!

Евгений Петрович, потирая пальцами виски, минуту переваривал услышанное.

– Да что ж вы за люди-то такие… – тихо произнес он. – Для себя, что ли, я стараюсь? Для вас же… Компенсацию им! Как вы себе это представляете? Всему городу, что ли, платить?!

Из толпы протиснулся к нему мужичок: лысый, курносый, в очочках, за мутными стеклами которых поблескивали изумительно бойкие глазки. Пересолин узнал его: при Налимове мужичонка трудился мелким начальником в ЖКХ и, как только Ивана Арнольдовича сняли с должности мэра, поспешно уволился. Как, впрочем, и многие мелкие и крупные начальники тогда…

«Вот он, заводила-то, – сразу догадался Пересолин. – Он все придумал и других подбил…»

– Ну зачем всему городу? – мягко проговорил мужичок. – Надо по справедливости. Не всему городу, а только тем, чьи семьи в то время, когда котлован для пруда рыли, проживали в Кривочках. Так уж вышло, что у нас, Евгений Петрович, доступ к документации имеется – кто с какого года в городе прописан. Поэтому… вот, списочек подготовили. Фамилии, адреса, все как полагается…

Мужичок извлек из матерчатой хозяйственной сумки толстенную кипу бумаг.

– Мы и компенсацию-то положили крохотную, – договорил он. – Не ради выгоды, а просто… чтоб по справедливости. По три тысячи рубликов на брата – и ладно будет. Списочек мы вам передаем. Ознакомьтесь, пожалуйста, Евгений Петрович…

Пересолин спрятал руки за спину:

– Даже и не собираюсь! Это по какому такому закону вы компенсацию требуете? Придумали чушь какую-то… Вы сами-то сообразите – какую вы нелепицу мне тут нагородили! Да ну вас, еще время терять с вами…

Он развернулся, чтобы уйти. Но не ушел – мужичок аккуратно придержал его за полу пиджака.

– Мы же ведь и вправду до конца пойдем, – укоризненно произнес мужичок, глядя на мэра сквозь мутные стекла очков. – Права свои отстаивать будем, за справедливость биться… Шум поднимется, Евгений Петрович, журналисты, адвокаты, депутаты, экологи, то да се… А вот заплатили бы – народ порадовали, он бы на следующих выборах-то припомнил. Мы ж не из бюджета просим, понятное дело. Мы предлагаем вопрос в частном порядке решить. Три тысячи – это для нас деньги, а для вас-то, для витязей – тьфу, копейки. Вы ж, витязи, если пожелаете, весь город купить сможете…

– Ах, вот оно что… – пожалуй, только теперь Пересолин в полной мере осознал весь смысл произошедшего.

– Делиться надо! – вякнул дед Лучок. – Если у кого-то мало, а у кого-то много – надо делиться. Иначе не по-православному!

* * *

– В общем, плюнул я и ушел от них, – подошел к завершению своего рассказа Евгений Петрович. – Они пошумели, пошумели, охрана пригрозила полицию вызвать – разошлись. А «списочек» мне потом через ту же охрану передали.

Он наклонился, со стуком выдвинул ящик стола и бухнул на стол увесистый «списочек».

– И сколько же там фамилий? – спросил Сомик. Он едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. – Несколько тысяч, наверное. Если каждому по трешнице… Ого-го какая сумма получится! Ну, нам-то, витязям, что! У нас не убудет.

– Да не считал я эти фамилии! Вообще в список не заглядывал. Ты же не думаешь, что я вправду буду им эту компенсацию платить!

– Н-да… – Женя излишне надрывно закашлялся, маскируя прорвавшийся все же наружу смех.

– Водички попей, – подозрительно посмотрел на него Пересолин. – Вон, в кулере… А этот бывший жэкэхашный начальник в очочках мне потом позвонил. Мол, Евгений Петрович, я могу ситуацию урегулировать, успокоить народ. Деньги вам все равно, конечно, придется заплатить, но намного, намного меньше. Требовал, гад, персональной аудиенции. Иначе, говорит, буду лично Олегу Гай Трегрею жаловаться. Что, мол, не справляюсь я со своими обязанностями, народ мытарю и тираню. Погонит, дескать, меня Олег Гай Трегрей с мэрского кресла поганой метлой…

– А нормальная двухходовочка, – отозвался Сомик от кулера. – Взбаламутить местных алкашей и бездельников, посулив халяву, а потом самолично хапнуть от испугавшегося мэра сколько-нибудь и уйти в тень.

– Да там не только алкаши и бездельники были, – устало проговорил мэр Пересолин. – Вот в чем дело. Большая часть этой делегации – нормальные горожане. Работающие, уважаемые, отцы семейств… Опти-лапти… Господи, вот уж не думал я, что быть мэром – это так тяжело!.. И как мне теперь поступить, скажи, тезка, а?

Сомик вернулся за стол. Оперся руками на его поверхность и вдруг подпрыгнул:

– Ай!..

На тыльной стороне его правой ладони поблескивал какой-то металлический кружок – словно прилипшая монетка. Сморщившись, Сомик зубами вытащил из ладони канцелярскую кнопку, неожиданно крупную кнопку, раза в три больше обыкновенной.

– Откуда такие здоровенные?.. – простонал он, слизнув языком выступившую каплю крови. – Чуть ли не насквозь ладонь проткнул…

– Это секретарша притащила, – смущенно пояснил Пересолин. – Чтобы объявления, это самое… прикнопливать – на площадном стенде. Попробовали: неудобно. Воткнуть трудно, хоть молотком забивай. Коробка так и осталась у меня валяться, я ее рассыпал недавно, вот… не все, видать, собрал. Дать перекись или йод? У меня где-то аптечка…

– Да не надо… – Женя покрутил в воздухе травмированной ладонью, – жить буду. Вы спрашиваете, как вам теперь поступить? Да никак – отвечу я вам. Вообще не понимаю, что вы так переживаете? Ну, покричала кучка дураков… Делайте свое дело, а на них внимания не обращайте. Абсурд же! Компенсацию какую-то придумали… Ч-черт, болит теперь…

– А вдруг они действительно шум подымут? Будут работам мешать?

– Шум пусть поднимают на здоровье, сколько хотят. Ни один нормальный человек их претензии серьезно не воспримет. А мешать работам вздумают – ребята из ЧОПа их быстренько по домам разгонят. Вот и все. И думать забудьте!

– Что ж я за власть такая, если на кулаки чоповцев опираться буду? – вздохнул Пересолин. – Нет, Женя, чует мое сердце, тут все так просто не кончится. Продолжение следует, как говорится…

– Да бросьте! – махнул рукой Сомик. – Ерунда! Я, кстати, могу знакомым журналистам эту историйку подкинуть. А что? Они опишут все в курьезных тонах – так мы этих балбесов опередим. На тот случай, если они, балбесы-то, действительно по инстанциям пойдут.

– А это идея! – оживился Евгений Петрович. – Это, пожалуй, стоит предпринять.

– Вот и договорились! – Женя поднялся. – Поеду я. К Олегу на палестру хочу заскочить, поглядеть хоть, что он там настроил. Ну, до встречи! Будь достоин!

– Долг и Честь! – откликнулся мэр Пересолин.

Глава 2

Палестра строилась на большом пологом холме и прекрасно просматривалась с трассы. Автомобили, проезжающие по трассе мимо холма, неизменно притормаживали, а некоторые и вовсе останавливались. То и дело любопытствующие поодиночке и группами взбегали на холм, чтобы расспросить копошившихся там рабочих: что же это такое за штука, для чего она предназначается и можно ли на ее фоне сфотографироваться.

Сомик не бывал здесь около трех недель и теперь поразился тому, как все преобразилось.

На месте несуразного сооружения, походящего на клубок железной паутины, высилась собранная из поблескивающих на солнце металлических трубок громадная башня (никак не ниже шести-семиэтажного дома), напоминающая телевизионную; с той разницей, что шпиль этой башни не торчал вертикально вверх, а заметно изгибался, будто удилище. На некотором отдалении от башни виднелись окружающие ее странные фигуры, каждая высотой не менее пяти метров… Вот нечто похожее на песочные часы, обе емкости которых – и нижняя, и верхняя – спиралевидно закручены. Вот перевернутая пирамида – но не просто вверх тормашками перевернутая, а как-то наискось по отношению к земной поверхности. Вот округлая каплевидная конструкция (прямо как проливающаяся на землю с неба слеза), а вот, наоборот, – нечто угловатое, похожее на могучее дерево с разлапистыми ветвями. Все фигуры, коих Сомик насчитал более дюжины, были совершенно разными, но почему-то казалось, что есть в них какое-то объединяющее сходство, понимание которого никак не удавалось уловить…

Женя припарковался у обочины, рядом с еще одним автомобилем – спортивным кабриолетом – невиданной в здешних широтах редкостью. Выбрался наружу.

– Дела-а… – пробормотал он, задрав голову и приложил ладонь козырьком ко лбу.

И тут же с шипением втянул воздух сквозь стиснутые губы – неловко задел ранку на ладони.

С холма долетали до него невнятные крики рабочих, муравьями облепивших удивительную башню, какое-то отрывистое лязганье и ритмичный звонкий стук.

Сомик пошел вверх напрямик, прямо по поросшему травой некрутому склону. Накатанную автомобильную дорогу, обвивавшую холм, он, конечно, проигнорировал. Где-то на середине подъема ему навстречу попалась пара: упитанный мужик в шортах спускался задом наперед, хватаясь за травяные пучки, тряся бройлерными ляжками; за ним прыгала с кочки на кочку ладная розововолосая девица, на волнующей груди которой болтался громоздкий фотоаппарат.

Мужик ворчал:

– Вот людям деньги-то девать некуда… Нагородил какой-то хренотени и радуется!..

А девица щебетала в ответ:

– Пусик, ты не понимаешь! Это ж чистое искусство! Фьюжн с элементами индастриала! Очень оригинальное решение! Немудрено, что большинство не понимает… Мои работы тоже не всякому доступны!..

– Твои работы, – остановившись передохнуть, пропыхтел мужик, – такая же хренотень, только поменьше и обходится дешевле.

– Пусик, не все измеряется деньгами… Кое-что выше денег!

– Например?

– Искусство! Высокая идея сделать человечество лучше!

– Да? Вот заблокирую тебе карточку, тогда порассуждаешь о высоких идеях! Человек только тогда чего-то стоит, когда способен бабло поднимать! По мне: хоть воруй, но чтоб у тебя все как у людей было – и квартира, и машина, и положение, и семья, и… такая вот, как ты, умница с сиськами.

– Воровать, пусик, это нехорошо и… стыдно… – несмело огрызнулась розововолосая. – Мы, люди искусства…

– Стыдно не воровать, а быть бедным, – немедленно ответил мужик. – Как твой бывший мазила-алконавт, например.

– Он… Он очень талантливый художник!

– Чего ж ты в таком случае от него ко мне сбежала, а? Языком трепать все горазды, а как представляется выбор: китайскую лапшу быстрого приготовления портвейном запивать или мраморную телятину – хорошим коньяком, сразу язык в одно место засовываете. Молчишь? То-то и оно…

– Пусичек, ты только не обижайся, но ты не совсем прав, самую капелечку не прав…

Чем закончился разговор, Сомик уже не слышал – он ушел далеко вверх. Оказавшись на вершине холма, принялся высматривать Олега. Увидел его у подножия башни – с большим, как простыня, листом папиросной бумаги в руках. Перебирая в пальцах этот лист, развеваемый ветром, Трегрей внимательно выискивал в нем что-то, какой-то необходимый ему фрагмент.

Женя направился к Олегу. Путь его лежал мимо одной из диковинных конструкций, окружавших башню, Сомик уже было прошел мимо, но вдруг остановился. Ему почудилось, что фигура (как раз та, примеченная им еще издали, напоминавшая песочные часы) едва слышно гудит, словно через нее пропущен электрический ток. Повинуясь безотчетному чувству, Сомик осторожно коснулся фигуры – и тотчас отдернул палец. Ничего не произошло, но Женя успел почувствовать тепло металла, какое-то странно живое тепло.

«Солнцем нагрело…» – сказал он сам себе.

Трегрей уже заметил его, махнул рукой, широко улыбнувшись. «А Пересолин говорил, он уже которые сутки отсюда не отлучается, денно и нощно в трудах, – мельком подумал Женя Сомик. – Что-то не похож Олег на замотанного и замученного. Напротив – свеж, бодр и весел. Давно его таким не видел…»

Через несколько секунд они обнялись.

– Получилось! – безо всяких предисловий сообщил Олег. – Представляешь? Столько труда, сколько времени… И вот – получилось!

– Нашел-таки свою энергетическую оптиму? – поинтересовался Женя.

– Вестимо!

– И… что дальше?

– Макет палестры готов, – указав на «телебашню», проговорил Трегрей. – Дело за малым – воздвигнуть по нему, собственно, здание.

– Это вот такого вида будет здание? – поразился Женя. – Прямо башня колдуна какая-то. Верхушка особенно дикая… Будто кривой колпак.

– Резонатор, – подсказал Трегрей.

– А фигуры по окружности – словно идолы, – продолжал Сомик развивать аналогию. – Осталось только жертвенные костры разжечь и красного петуха зарезать…

– Идолы? – поднял брови Олег. – Это – фокусирующие элементы.

Сомик вздохнул:

– Не знал бы я тебя, принял бы за сумасшедшего, – сказал он. – Резонатор, фокусирующие элементы… Извини, это все как-то… Ну, несерьезно, что ли? Словно декорации к фильму. Какие-то песочные часы, слезы, пирамиды, деревья… В символике, что ли, дело? И это и впрямь работает?

– Песочные часы? – удивленно переспросил Олег. – Пирамиды?

Он шагнул к ближайшей конструкции, прищурившись, посмотрел. Потом улыбнулся:

– Да нет никакой символики, – сказал он. – Равно как и нет никаких «часов», «слез», «пирамид», «деревьев»… Я создавал фокусирующие элементы вовсе не отталкиваясь от каких-либо повседневных предметов. Форма элементов обусловлена исключительно функциональной необходимостью. Это как в аэродинамике: определенный угол крыла гарантирует определенный процент обтекаемости воздуха. Впрочем, я не силен в аэродинамике… И ловлю я с помощью этих элементов совсем не ветер.

– А энергию, да? – покивал Сомик. – Ну, ясно… Да вот же я вижу: вот часы, вот пирамида…

– Человеческое восприятие – весьма консервативная штука, – проговорил Олег. – Мы видим не то, что есть на самом деле, это-то хоть понятно? Мозг, получая совершенно новую, ранее не обработанную информацию, автоматически подстраивает ее под нечто уже имеющееся в памяти. Потому ты и узнаешь в фокусирующих элементах… в этих фигурах – уже знакомые объекты. Люди, наблюдая облака, не могут описать их иначе, чем: «Вот верблюдик полетел, вот кошка… Вот пирамида, вот слеза…» Мои фокусирующие элементы, в которых каждый уголок, каждое сочленение наполнено для меня вполне конкретным смыслом, взаимодействуют с энергетическим полем. Коего ты тоже не способен почувствовать. Но ведь из-за того, что ты не можешь его почувствовать, не значит, что его нет?

Женя Сомик помотал головой, умоляюще выставил руки.