Помоги проекту - поделись книгой:
Залепят мне глаза и окна.
Опять бездарные тупицы
Мне обсюсюкают страницы.
Не заморить долбежкам мира
Мою волхвующую лиру.
Останутся от этой дряни
Одни листки воспоминаний...
И долго, долго потом, идя по снежной тропинке под зимними звездами, вспоминал и анализировал каждое случайное слово, брошенное его попутчицей. И глядя вечером в потолок, лежа с полупотушенной сигаретой, вновь вспоминал пережитое ощущение, как маленький мальчик, впервые попав в цирк, долго потом вспоминает боевого индийского слона. " Да, - говорил он себе, - бывают в жизни необыкновенные встречи. - Надо постараться сохранить память о этих минутах навсегда, надолго."
Все больше она худела, высыхала, и только ее глаза светились необыкновенным огнем.
В октябре неожиданно умер сумасшедший художник с первого этажа, будучи задавлен разворачивавшейся продуктовой машиной прямо во дворе своего дома.
И тут вспомнили о нем. Вспомнила вся страна. Когда вскрыли его келью, в ней среди рухляди и памятных вещичек, дорогих ему с детства, посреди комнаты неожиданно обнаружили неизвестный шедевр мастера.
Прямоугольная картина, сияя лаковой поверхностью, поражала светом. Выполненная в чистых, ясных тонах, написанная яркой влажной палитрой, она была построена на сочетаниях, на оттенках белого и красного цветов. Кое-где ее пронизывали сине-фиолетовые тона. Она звучала как оркестр.
Тут ясно было видно, что искусство живописи это только цвет и цвет, и что к ней нельзя подходить литературно.
В основе полотна лежала реалистическая тема, но вдруг художник разбил ее, бросив на недописанное и незаконченное полотно несколько десятков как будто случайных мазков, как будто движимый высшей силой.
И старый друг, не раз помогавший спившемуся товарищу десяткой, которого тот даже постеснялся привести в свое убогое последнее жилище, вспомнил, что всегда эта картина была у художника, заштопанная в льняное полотно.
- Ах, вот что ты скрывал, старый черт, хитрая бестия! - повторял осиротевший товарищ, блестя повлажневшими глазами. И видно было, какую глубокую гордость он испытывает за своего погибшего друга, глядя на толпы любителей, прослышавших и пришедших взглянуть на полотно.
И тут объявилась дочь маэстро, проживавшая на даче в пригороде Москвы и немедленно изолировала квартиру от неуместных посещений.
И объявился покупатель полотна, предъявивший свидетелей, что оно было продано ему владельцем. Хотя суд и признал права этого ходатая, все же ему пришлось выплатить два с половиной миллиона долларов. И надо было видеть с какой любовью и радостью американец укладывал в машину обернутое в бязь полотно... Скрипнула машина милицейского наряда и картину увезли на аэродром.
Среди вещиц и старых журналов нашли записную книжку и в ней между мелочных подсчетов прочли немало глубоких и умных рассуждений, которые тут же назвали Библией современного искусства.
Вдруг обнаружили рисунок, пришпиленный внешней стороной к стене. Это был портрет Вероники Тушновой, набросанный небрежной рукой великого поэта.
Торжественно повесили этот единственный рисунок посреди Русского музея.
И разъехались чиновники Министерства Культуры в шикарные квартиры и на государственные дачи, и разошлись молодые художники по подвалам и дыркам, рассуждая о мастерских и недоступных им беличьих кистях.
- Искусство не принадлежит никому. Оно принадлежит всем. - сказала Вероника в своем выступлении.
Ее попросили написать статью, посвященную памяти мастера, в многотиражке московских художников. " Бумагу живым! Славу живым!" - повторила она слова Маяковского и слова ее дышали страстью.
А ее собственная слава разрасталась как гигантский ком. Появилась масса людей, которым она была нужна. Но сама она не была нужна никому.
Ей становилось все хуже. И она цеплялась за жизнь, проживая ее с страстью. Она худела и стала выглядеть как поджарая собака. Ее глаза светились фосфорическим светом.
Собаки, поджав хвосты, уходили, увидев ее, и кошки разбегались, страшно мяукая.
Как будто предчувствуя конец, она познакомилась в электричке с подгулявшим парнем. Как мегера целует, стремясь выпить кровь, так и она вцепилась в его губы, словно стремясь выпить его жизнь, - так, что он убежал от нее по перрону.
Она стала страшная и знакомые перестали ее узнавать и люди стали оглядываться на нее на улице.
И видели ее однажды напротив ворот Союза Писателей, который она давно игнорировала, стояла она будто бы пьяная и сказала зло:
- Союз писателей!
И трудно было понять, что она хотела этим выразить.
11
Мартовская ночь гуляла кругами по Переделкино.
Кусты близко растущей сирени стучали в широкое окно столовой и даже клен, раскачнув голову, ударял ветвями в окна веранды. Кошки, почуяв весну, устроили дикие игры.
В эту ночь ей мерещились на потолке разводы. Долго она глядела вверх, не понимая, от чего это, - то ли отражение качающихся за окном ветвей, то ли подтаявшего мартовского снега. И в этом хитросплетении движущейся, переплетающейся паутины она словно хотела рассмотреть и прочитать загадку своей жизни.
И вспомнился ей почему-то день 8 Марта в средней школе ╧ 81 и Генка Огурцов. Ей было десять лет и этот Генка подарил ей книжку с надписью "Восьмое марта близко-близко...", наверное потому что мать приказала ему подарить эту книжку какой-нибудь девочке, вот он и засунул ей в парту. И как не вспоминала она, кто этот Огурцов и куда он потом делся, никак не вспоминалось. И подумала она, что в тех грудах писем, что лежали в двух мешках в дворовом флигеле, и которыми муж Саша когда-то растапливал в бане печку, наверное, лежат письма от каких-нибудь Огурцовых.
Она захрипела на кожаном диване, переворачиваясь со спины на бок. Уже становилось трудно дышать.
Наконец она встала, думая что так ей будет легче, и подошла к окну. Сосны раскачивались, торжествуя, шумя головами. И в эту минуту ей так ярко вспомнились все те сильные и простые ощущения уверенности в будущей жизни и здоровья, которые неотделимы от существа любого человека. И кажется им, что это будет вечно. Вот как ей когда-то казалось.
Она открыла окно и села на диван.
Как будто хорал ворвался вместе с ветром в комнату. Как будто комната наполнилась живой влагой. Колокола ударили в вершинах сосен.
На всех дачах вокруг кошки страшно мяукали и только вокруг дачи Вероники Тушновой стояла тишина.
12
Уже отзвучали речи последнего оратора, уже и редактор печально знаменитого журнала уронил на гроб прощальную слезу, и громадная толпа народа, оттесняемая милицией, замолкла в траурном молчании, когда сквозь толпу и конвой оцепления пробился Владик Бухнов. Это был уже давно пощипанный жизнью человек, сохранивший, однако, несмотря ни на что некую моложавость и юношескую подвижность. Он принес на гроб учителя и друга посвященный ей сборник стихов, набранный и изданный в скорбные дни народного порыва.
Он быстро пробежал в уже пустой зал, где при его появлении от гроба покойной молча удалились двое одетых в синие халаты служителя, и остановился над гробом.
Слева от изголовья он вдруг заметил друга Сашу, изобразившего печальную мину на физиономии, оставленного тут как видно для отдачи последних минут.
- Прости, мой товарищ, - проговорил поэт. - Прощай.
И он положил неловкой рукой на внутреннею обшивку гроба красную книжечку стихов. Открывалась она посвящением самого Владика Бухнова, кончавшегося такими строчками:
В аллеях не растопчешь кровь, -
нахлынет грусть рябинных взоров.
Я приношу свою любовь
на гладь кладбищенских узоров.
И в ту минуту, когда Владик Бухнов, глядя на белые ризы, самодовольно думал о том, как хорошо и совершенно он написал о кладбищенских узорах, и перевел свой взгляд на лицо писательницы, он увидел, что оно живое. И почудился ему вдруг под вздрогнувшими веками такой живой, такой жгучий взгляд, словно с тоской говоривший ему: " Ну что же вы меня живую хороните?.." И из левого века покатилась кровавая, смешанная с водою слеза. Безотчетным порывом рванулся поэт к изголовью и схватив голову Вероники, приподнял ее от изголовья. И словно какие-то хрящи хрустнули в этой голове. И тут же он почувствовал ее холодную, мертвую тяжесть.
- Видел?.. - спросил он друга Сашку.
- Ну, - ответил тот без всякого выражения.
Они тут же вышли и пригласили врача.
- Ничего особенного: стигма, - сказал светило, - У кого-то во время прощания на голову покойной упала кровавая слеза. Такое бывает.
Молча возвращались они, потрясенные, по холодным снежным кладбищенским аллеям.
- Посмотри, какое знамение, - проговорил Владик, - И как много она успела! По-настоящему работала только последние семь лет. И как много сделала! И какой знак!..
- Она всегда была сумасшедшая, - сказал друг Саша, и Владик вздрогнул.
- Ты знаешь, - сказал Владик, обежав друга Сашу и подойдя к нему с другой стороны и взяв его под руку, - когда я начал писать стихи, мне часто казалось что это черт толкает меня под локоть. Один раз мне даже почудилось что он дышит мне в ухо. Тут я резко повернулся: смотрю, он стоит! Если бы ты только видел, какая у него была рожа!
- Да?.. - проговорил друг Саша и остановился.
Он долго молчал покачиваясь на концах своих ботинок и осмысливая что-то. Его помутненные глаза постепенно приобрели осмысленное выражение. Он внимательно смотрел на Владика.
- Да?.. - еще раз спросил он, - По этому поводу нужно бы выпить.
Владика оскорбило и поразило, что этот человек, сейчас, от гроба, уже забыл свою покойную жену, забыл ее, забыл сразу, мгновенно, еще не отойдя от могилы. Ведь ее прах еще не зарыли! А бытовые нужды и интересы уже увели Сашу от покойной жены и от ее памяти.
- Ну что же ты! - продолжал Саша в свою очередь прихватив друга под руку и увлекая его к боковому выходу из Ваганьковского кладбища, - Пойдем со мной. Пойдем! Гуляем на мои!.. Денег у меня много. Смотри, сколько в карманах... Всех денег которые от нее остались все равно пропить невозможно, их слишком много... Нам хватит!..
- Пошли, - ответил поэт Бухнов, опустив забубенную голову. - Ты прав! Ты прав! Все равно без бутылки тут уже не разобраться.
- Я всегда прав! - говорил друг Саша, увлекая приятеля в боковую аллею мимо могилы Есенина и еще дальше на узкую протоптанную в снегу в стороне за могилками незаметную тропинку уходящую в угол к самому краю кладбища и заканчивающуюся неширокой железной дверью и железными воротами, сваренными из металлических труб, где в деревянном ящике копятся использованные метлы и лежит покрашенное красной краской старое проржавевшее пожарное ведро. "Вот, вот чем заканчивается жизнь человека." - подумал поэт.
13.
А в это время из жерла гудящей печи железный автомат выдвинул опустевшие носилки.
И один из служителей крематория, собрав специальной лопаточкой пепел, вынес его в холодную комнату и рассыпал небольшой горкой на мраморную доску. И когда он дробил железным пестиком не перегоревшие кости, из комка пористого пепла выпала узкая пластинка железа и сверкнул луч желтого цвета.
- Смотри, - сказал человек, вынимая золотое перо, - Не сгорело. И как это оно могло сохраниться?
Он оттирал его огрубевшими пальцами и даже принес из своего шкафчика кусок мягкого полотна.
- Пригодится, - сказал он, закладывая перо в слюдяной карманчик записной книжки и пряча ее на грудь.
- Достань фужер, да поставь его отдельно, завтра в десять ноль-ноль выдавать его будем, - приказал он товарищу, показывая пальцем на стоящий на полке печальный кубок.
14
Прошла, улеглась, прибита дождями и забилась в щели пыль этого времени. Прошла память о исчезнувшей, а некогда знаменитой писательнице Веронике Тушновой, так как буд-то ее на земле никогда и не было, - вот странная история!.. Исчезла Вероника Тушнова из человеческой памяти.
Так же прошла память и о знаменитых писателях Потапенко и Бальмонте. Тоже исчезли. И как буд-то никто не знает их книг, не читает их стихов и рассказов. И нигде не найдешь и не увидишь их книжки.
Так исчезла и Вероника из памяти людей. Как буд-то невидимый режиссер подошел и опустил полог над тем местом где закончилась ее жизнь.
Забыл ее поэт Владик Бухнов, став лауреатом комсомольской премии и депутатом. Забыл он поэзию и больше не пишет стихи.
Может быть только какая-нибудь старушка найдет на даче старый журнал да прочитает ее книжку. Может быть какой-нибудь молодой человек наткнется случайно на ее рассказ в пыльном уголке и скажет:
- Вероника Тушнова?.. А что это такое?..
Но есть человек что все еще помнит ее и горюет о ней. И сколько раз каждый день он поминает ее имя!
Но если бы сохранилась память о ней и в других человеческих сердцах, и если бы ее книги помнили, печатали и издавали, то жил бы он сейчас не на грошовую пенсию военного прапорщика и был бы не одинок. Он тогда женился бы на красивой богатой двадцатидвухлетней вдове и жил в самом центре Москвы. Или женился бы на дочери генерала. На брюнетке.
И хотя ему исполнилось шестьдесят лет, и он не знает стихов, с ним еще очень, очень можно поговорить. О любви, дружбе, частной собственности и государстве. Словом, на любую тему.
Поделиться книгой: