Быстроногий олень. Книга 2

— Сколько вы еще будете мучать меня, а? — истерично закричал он. — Ведь вы меня душите! Мне уже нечем дышать!

— Вам душно, Венедикт Петрович, вы так тяжело дышите. Позвольте, я вам расстегну ворот.

Сильные руки Савельева с цепкими пальцами потянулись к шее бухгалтера. Шельбицкий отпрянул назад, зашиб голову о стену.

— Не троньте! Слышите! Не смейте меня трогать! — выкрикнул он, срывая голос.

— Успокойтесь, Венедикт Петрович, — ласково попросил Савельев. И лицо его озарилось так пугавшей Шельбицкого почти детской улыбкой.

— Ну что, что вы сделаете со мной, если я больше ни один из ваших приказов не выполню! — снова заговорил Шельбицкий, нервно стискивая в руках вилку. — Продадите меня, да? Но этим же самым вы продадите и себя, слышите? С потрохами продадите себя!

Савельев встал, заложил руки в карманы. На мокрых губах его все шире и шире расползалась злая усмешка. И она так была не похожа на его обычную светлую улыбку.

— Вы спрашиваете, что будет с вами, если не выполните мой приказ? Случится вот что. В один прекрасный момент кто-нибудь будет неприятно испуган тем, что найдет ваш… труп.

Савельев поставил ногу на табурет, задумчиво покрутил на столе стакан. Шельбицкий вспотевшей спиной плотно прижался к стене.

— Да, да. Это будет так. У вас, черт побери, есть голова на плечах, и вы должны понять, что иного выхода у меня не найдется. Вы слишком опасным человеком сделаетесь для меня, если не станете моим преданным другом. Итак — или враг, с которым я беспощадно расправлюсь, или преданный друг, который, как и прежде, будет щедро вознаграждаться.

Шельбицкому хотелось отпрянуть от стенки и бежать, бежать без оглядки прямо в стужу полярной ночи. Но он чувствовал, что ноги подгибаются, а в груди не хватает дыхания. В близко поставленных глазах его появилось выражение лютой тоски попавшего в капкан зверя.

— Сядьте! — властно приказал Савельев. Шельбицкий мешком опустился на стул.

— Один астролог предсказал смерть какой-то бабушке или тетушке короля, — Савельев тоже уселся на стул. — Король разозлился. Решил казнить астролога. Перед этим он его спросил: «Попробуй угадать, когда умрешь ты сам». Астролог ответил: «Я умру ровно за три дня перед вашей смертью». Королю ничего не осталось делать, как всячески оберегать жизнь астролога. Так вот в этом смысле у вас с тем королем судьба одна и та же. Моя могила — ваша могила, толкая меня к могиле, вы будете толкать себя туда же.

Шельбицкий взял стакан со спиртом, трудно вылил его.

— Два моих поручения вы запомнили. Слушайте третье, — неумолимо наступал на бухгалтера Савельев. — Это поручение самое важное. Слышите? Вы должны влюбиться в Женю Волхову! Помните девушку из геологического управления, которая руководила в кэрвукском клубе самодеятельностью?

Шельбицкий изумленно уставился в лицо Савельева.

— Да, да, не смотрите на меня, как баран на новые ворота! Вы должны ее полюбить, быть может даже жениться! Правда, мужские данные ваши для этого никуда не годятся, но зато у вас есть много денег и прекрасные вещи. Попробуйте околдовать ее этим. Но это еще не все. Мне, откровенно говоря, наплевать на то, как у вас будет ныть или замирать сердце от любви. Прежде всего мне надо, чтобы вы хорошо узнали ее поклонников, то есть своих соперников. Среди них есть геологи. Именно они меня больше всего интересуют. Их фамилии, их экспедиции, а больше всего их открытия — вот что мне и вам надо… Думаю, что Волховой вы очень скоро страшно опротивите. Но вы не отставайте от нее, преследуйте днем и ночью. Хнычьте, рыдайте, умоляйте, извивайтесь ужом и лезьте в ее компанию. И слушайте, слушайте, слушайте, а главное — запоминайте! Для нас важна даже самая пустяковая мелочь. Один кирпич — это только кирпич. Много кирпичей, уложенных в определенном порядке, дом! — Немного помолчав, Савельев отхлебнул глоток воды, жестко добавил. — Если через месяц вы ничего не сделаете, я найду возможность от вас избавиться. Надеюсь, вы понимаете, насколько это будет для меня необходимо. А теперь вот возьмите это на конфеты вашей любимой девушке…

Савельев открыл стол и положил перед Шельбицким пачку сторублевок. Бухгалтер отодвинул деньги в сторону, потянулся к стакану.

— Правильно. Давайте пить. Это успокаивает нервы. Только надо знать, где и когда пить. — Савельев протянул стакан, чтобы чокнуться с Шельбицким, но бухгалтер не заметил его жеста.

Он с раздражением отодвинул от себя пустую банку из-под крабов, вяло зацепил вилкой со сковородки кусок жареного мяса.

— Да. Чуть не забыл, — оживился Савельев. — Есть еще одна важная деталь в нашем деловом разговоре. — У нас отныне будет прекрасный связной — чукча Эчилин. Мой психологический анализ и на этот раз оказался безошибочным! Эчилин теперь наш от ногтей на ногах до кончиков волос. Причем это очень надежный, сильный человек, куда надежнее, чем вы — слюнтяй и тряпка. Как вам известно, в моем торговом отделении полагается иметь каюра. Так вот, местный колхоз без особого сожаления отдал мне Эчилина. Там его не очень любят. Теперь он часто будет ездить за товарами в Кэрвук в районную торговую базу. А значит, и к вам.

— Дьявол! Вы просто дьявол! Вы еще одному человеку вручаете мою судьбу! — промолвил Шельбицкий. Красные глаза его уже были мутными.

— О, да вы пьяны! — воскликнул Савельев. — А ну-ка добавим еще.

…Вскоре Шельбицкий, совершенно бесчувственный, спал прямо в одежде на полу на медвежьей шкуре. Савельев все еще сидел за столом и пил. Сейчас в нем трудно было узнать того человека, который многих покорял своей ясной улыбкой, доброй шуткой, благодушием. Что-то беспредельно тупое и жестокое было в его лице.

Шельбицкий захрапел. Савельев уставился на бухгалтера налитыми кровью глазами. И вдруг на него накатилась такая мутная волна ярости, что он встал я с силой пнул ногой бухгалтера. Шельбицкий застонал во сне, крепко ухватился руками за шкуру.

— Свинья! — обозвал его Савельев и прошелся, покачиваясь, по комнате. — Мокрица! Поработай с такими. Но где, где я возьму лучших? Только на таких наша ставка. Он еще и продать тебя может, как иуда!

И к тому едкому и мутному, что было в душе Савельева, вдруг хлынуло что-то новое, что вот уже несколько лет изнуряло его. Это был страх. Это было ощущение, что он живет на пороховой бочке, которая в любую минуту может взорваться. Его пугало все — и то, что русские с дьявольским упорством противостоят натиску гитлеровцев даже здесь, на далекой, глухой окраине России, я то, что Чукотка оказалась совсем не такой, какой она ему представлялась, и то, что с чукчами, которых он раньше знал совсем другими, произошло что-то для него совсем непонятное. «Откуда взялся этот Гэмаль?» — не однажды спрашивал Савельев, сознаваясь себе, что он боятся его, что ему стоят особенного напряжения казаться в глазах этого чукчи тем, кем он казался для других. Но вместе со страхом, как правило, росла столь же изнуряющая ненависть.

— Да, да! Тебе надо быть готовым ко всему. Попасть в ловушку здесь проще простого. О, как я их всех ненавижу. Жилы вытаскивал бы! На огне припекал бы!

Савельев заметался по своей тесной комнате, норой спотыкаясь и наступая на ноги Шельбицкого. Схватив стакан, он с яростью бросил его об пол. Руки его судорожно сжимались в кулаки. Ему хотелось расправы. Ему хотелось схватить кого-нибудь за горло и душить, душить, наблюдая, как жертву покидает жизнь. Он сейчас передушил бы здесь всех, всех — отсюда и до самой Москвы! «О проклятье! Почему человек такое слабое, такое ничтожное существо!»

Вдруг за дверью заскулил, не выдерживая лютого ночного мороза, щенок, которого Савельев растил вот уже три месяца. Остановившись, Савельев мгновение вслушивался в жалобу щенка, затем схватил лампу и вышел в тамбур.

Поставив лампу на подоконник, Савельев всмотрелся в щенка. Тот завилял хвостиком, преданно глядя в лицо хозяина крупными черными бусинками глаз, в которых совсем, как у детей, блестели слезы. Не чувствуя готовности хозяина впустить его в комнату, щенок снова жалобно заскулил. И тут Савельев с исступлением стал бить его ногами. Щенок завизжал, прижимаясь к стене, забиваясь в угол. А Савельев все бил, все топтал его ногами в безнадежном стремлении дать выход своей невымещенной злобе. Изловчившись, щенок прыгнул на ящик и в отчаянье хватил зубами руку хозяина. Савельев поднес руку к глазам и, увидев кровь, вдруг схватил мертвой хваткой щенка за горло. Не скоро он выпустил щенка, бросив его бездыханного об пол. Покачиваясь, он взял лампу, вошел в комнату и совершенно обессиленный опустился в кресло. Лицо его было расслабленным, мутные глаза бессмысленными.

Утром Шельбицкий, осунувшийся, измятый, вышел на улицу подышать свежим воздухом. Голова его разламывалась от тупой боли. Где-то за соседним домом слышался веселый, бодрый голос Савельева, предупреждавшего охотников, что они должны сдать к вечеру в торговое отделение всю пушнину, заготовленную за прошедший день.

— Ни минуты промедления! Государству нужно золото! — восклицал он.

Шельбицкий криво усмехнулся, снова пошел к дому Савельева. «Сегодня денек отдохну. Завтра начну ревизию. Я и так знаю, что у него все в порядке», — подумал бухгалтер и полез в свой рюкзак. Достав несколько пачек махорки, Шельбицкий снова пошел по поселку, с надеждой выменять Что-нибудь ценное из мехов, как это он делал не однажды.

В доме Анкоче особое внимание Шельбицкого привлекла шкура белого медведя, распластанная на полу.

— Ай, хорош, шибко хорош! — прищелкнул бухгалтер языком, указывая на шкуру. Шельбицкий знал обычай чукчей дарить понравившуюся гостю вещь и потому всеми силами старался показать, что шкура медведя ему очень приглянулась.

Но Анкоче к словам Шельбицкого был совершенно безучастен: старик знал, что этот человек с неприятным длинным лицом в один из своих приездов хотел сделать что-то очень плохое Петру Ивановичу Митенко.

Поняв, что даром шкуру не получит, Шельбицкий вытащил из кармана пачку махорки.

— Война. Табак — норма, совсем маленькая норма! Курить, наверное, сильно хочешь?

Анкоче с жадностью глянул на пачку махорки, пососал пустую трубку.

— Поменяешь? Тебе табак, мне шкура!

Анкоче заколебался: слишком дешево хотел купить у него длиннолицый шкуру медведя.

— Еще один пачка! — попросил старик добавить, подымая палец к верху.

— Нет-нет, не могу! — отрицательно закивал головой Шельбицкий. — Сам понимаешь — табаку нет! Дорогой, шибко дорогой стал табак…

Пососав еще раз трубку, Анкоче зажмурился и какое-то мгновение боролся с собой.

— Давай табак, бери шкуру, — наконец со вздохом промолвил он, неприязненно глядя на Шельбицкого.

15

В Янрай приехал секретарь райкома Ковалев. Остановился он у Гэмаля.

Через четверть часа Ковалев вместе с хозяевами сидел за столом. Устало щурясь, Сергей Яковлевич расспрашивал о делах сельсовета, колхоза. А Гэмалю было о чем рассказать. Охоту на песца янрайцы начали более организованно, чем в прошлом году; с каждым месяцем повышала свою производительность пошивочная мастерская; заготавливался на заломах лес для домов; заканчивалось строительство питомника для собак. О колхозе «Быстроногий олень» писали в районной и окружной газете; у янрайцев учились охотники других колхозов.

— Ну что ж, я очень рад за вас. Думаю, что о колхозе вашем на пленуме окружкома партии хорошие слова сказать надо. Опыт ваш поучителен для многих колхозов, — заключил секретарь, внимательно выслушав Гэмаля.

— Может, уснете с дороги? — спросил после ужина Гэмаль, показывая на приготовленную постель.

— Э, нет, — возразил Ковалев. — Сначала потолкуем, Гэмаль. Задержусь я у вас не более, как на день, еду дальше, в окружной центр, надо успеть кое-что сделать.

— Что ж, Сергей Яковлевич, мне и самому хочется с вами о многом поговорить, — Гэмаль сдержанно вздохнул, набивая свою трубку.

— Ну, с чего начнем? — спросил Ковалев, — Быть может, прямо с тебя?

— Как это с меня? — смутился Гэмаль.

— Да так, — улыбнулся уголком рта Сергей Яковлевич. — Ты прости меня, но я хочу знать, какие у тебя взаимоотношения с Иляем… с его женой Тэюнэ…

Гэмаль нахмурился, крепко обхватив колени руками.

— Прошу перевести меня куда-нибудь из Янрая, — тихо сказал он, не глядя на секретаря. — Честно скажу, здесь такие крепкие люди, что вполне без меня обойдутся!

— Перевести тебя в другое место? — задумчиво переспросил Ковалев. — Через год, через два, пожалуй, переведем… В район, на руководящую работу переведем. Но сейчас ты нужен здесь.

Гэмаль безнадежно покачал головой.

— Вот что, Гэмаль, давай разговаривать так, как мы с тобой умеем, — прямо, откровенно…

Гэмаль снова достал из кармана трубку.

— Ты что, всегда вот так дымишь? — спросил Ковалев.

Гэмаль оглядел трубку так, как будто впервые увидел ее, и, не раскуривая, положил на стол.

— Что ж, скажу прямо и откровенно, — наконец отозвался он. — Тэюнэ ушла от Иляя. Живет у старухи Уруут. Последние полгода я разговаривал с Тэюнэ не больше двух-трех раз и дальше так жить не могу… Я или уйду из Янрая, или возьму Тэюнэ к себе, навсегда возьму… Пусть говорят люди, что хотят. И без этого всякие скверные разговоры ходят по поселку…

— А она к тебе пойдет?

Гэмаль прямо посмотрел в глаза секретарю.

— Пойдет!

— Ну, а как Иляй? Если смотреть на него издали, оттуда, из района, так выходит, что он порядочным колхозником становится.

— Да, Иляй меняется; трудно, а все же меняется.

— Ну что ж, теперь мне многое понятно, — кивнул головой секретарь. — Завтра попробую с Иляем и Тэюнэ поговорить, а тебе вот что скажу…

Гэмаль насторожился. Лицо его стало суровым, непроницаемым.

— Присматривался я к тебе, к Тэюнэ и к Иляю внимательно, сделал кое-какие выводы, проверить хочу: правильны ли эти выводы…

«Сейчас ругать начнет, стыдить или уговаривать, чтобы забыл Тэюнэ», — подумал Гэмаль. В глазах его вспыхнул холодный огонек отчуждения.

— Жениться тебе, Гэмаль, надо на Тэюнэ, да, жениться, — просто сказал Сергей Яковлевич.

Гэмаль выпрямился. В немигающих глазах его были изумление и радость.

— Так как же, Сергей Яковлевич… Я…

— Ты хочешь сказать: как это коммунист Ковалев советует другому коммунисту Гэмалю разбить чужую семью, советует отобрать у живого мужа жену. Выходит — грабеж, так, что ли?

Гэмаль промолчал и только слегка развел руками, как бы говоря: я уверен был, что так ты и скажешь.

— Мы, коммунисты, не решаем подобные вопросы, заглядывая в особые справочники: подходит этот случай под такой-то и такой-то параграф или нет? Догадываешься, о чем я хочу сказать?

— Да, да, догадываюсь, — быстро закивал головой Гэмаль.

— Мы за крепкую, не случайно возникшую семью, — продолжал Ковалев, смыкая у подбородка руки в замок. — И когда рушится старая, неправильная, скажем даже — уродливая семья, для того чтобы возникла новая, настоящая, мы считаем, что это абсолютно правильно. Но только в таком случае!

— Вот, вот в этом случае так и получается… Старая семья-то у них уже поломалась, совсем поломалась, — заторопился Гэмаль. — Я хорошо знаю, больше она к нему не вернется!..

— Тогда скажу то, что подсказывает сердце: хватит тебе мучить прекрасного человека Тэюнэ и мучиться самому! Возможно, что так вы и Иляю поможете…

— Как… поможем?! — удивился Гэмаль.

— Знаешь, в жизни всякое бывает. Помучается Иляй, задумается, что произошло, попытается как следует разобраться, почему жена ушла от него, почему она пришла именно к тебе, быть может кое-что и поймет. — Сергей Яковлевич улыбнулся. У глаз его собралась густая сетка разбежавшихся веером морщинок. — Завтра я сам побеседую с Иляем, попытаюсь внушить ему, что он сможет вернуть к себе жену, иначе говоря — сможет отбить у тебя Тэюнэ…

— Ну теперь я уже ничего не понимаю! — искренне признался Гэмаль.

— Что, странно кажется? Секретарь Ковалев дает чистосердечный совет и вдруг, как лиса, туда-сюда хвостом метет. Так, что ли? — засмеялся Сергей Яковлевич, Глаза его стали лукаво-насмешливыми.

— Нет, тут другое что-то, а что, не пойму, — усмехнулся Гэмаль.

— Вот именно другое, — став очень серьезным, подтвердил Ковалев. — Глупый человек, возможно, и назвал бы меня криводушной лисой. А я хочу совсем не того, чего хотелось бы такой лисе. Об Иляе тоже надо основательно подумать, надо все сделать, чтобы он был убежден, что личное счастье и ему доступно в полной мере и что за него стоит бороться. Но вот как бороться — это подсказать ему надо.

— Ага, понимаю, понимаю, — обрадовался Гэмаль.

— Пусть он попытается как можно выше поднять в себе человеческое, чтобы вызвать уважение, восхищение, наконец любовь к себе если не Тэюнэ, то другой женщины. Не будем гадать, что у него выйдет, но если он выберет именно этот путь, такая попытка принесет ему огромную пользу… Иляй тоже человек, и он всем нам дорог… Ну, похож я на лису, которая и туда и сюда петляет?

— Нет! Нет! Дорога у вас прямая, очень прямая. — Гэмаль встал из-за стола. Ему хотелось отблагодарить человека, который сбросил с его плеч огромную тяжесть.

— Спасибо вам, Сергей Яковлевич… Желаю… всем сердцем желаю, чтобы к вам как можно скорее вернулась жена…

Гэмаль осекся. На лице Ковалева он увидел что-то такое, отчего ему стало не по себе.

— Что? Что случилось? — Гэмаль почти вплотную наклонился к Ковалеву. Сергей Яковлевич откинулся на спинку стула, на минуту закрыл глаза.

…Около двух месяцев назад в его кабинет принесли письмо с обратным адресом военной полевой почты. Это было не то письмо, которое раскрывают немедленно, чтобы прочесть строки, написанные рукой дорогого человека: по адресу на конверте Ковалев понял, что написано оно чужой рукой.

Письмо лежало на столе. Сергей Яковлевич смотрел на узкие с острыми углами буквы и чувствовал, как постепенно в нем что-то сгибалось под огромной тяжестью тревоги. Сдавленное сердце билось трудно и гулко. А в глубине сознания уже перекликались, путались одна с другой неясные мысли, сводившиеся в конце концов к одному, что нужно быть готовым ко всему, что нужно устоять. В памяти стремительно проходила она, его Галина. Вся жизнь ее, и та, которую он знал, и та, которую он представлял себе только по ее рассказам, вместилась в одну минуту. Вот она поет на институтском вечере самодеятельности. Тогда он впервые увидел ее. Вот она нежно баюкает маленькую Леночку. Вот она смотрит глазами, полными слез, на него и бежит рядом с уходящим на Дальний Восток поездом, провожая мужа на далекую Чукотку. А вот она уже на корабле в белом халате, в маске над раненым моряком. И всюду такая живая, что представить ее неподвижной и безмолвной ему казалось невероятно диким.

Отяжелевшие руки с непослушными пальцами, в кончиках которых гулко, билось сердце, наконец, взяли письмо. Ковалев замер. Он даже перестал дышать, словно этим пытался усмирить бешеный стук сердца. Но вот он вскрыл конверт, схватил глазами сразу несколько строчек.