Сорвать банк в Аризоне

Когда я пересказал представителям власти слова Стьюарта, агенты переглянулись. Фаррел сказал, что ничего другого от адвоката Розенбергера он и не ожидал. Его не удивляет также, многозначительно добавил Фаррел, мое знакомство с Розенбергером, который, похоже, только и делает, что защищает сомнительных иностранцев от американского правосудия. Я благоразумно промолчал — Санчес, кстати, тоже воздержался от замечаний. Однако, пока — пока, подчеркнул Фаррел, - такой вариант им подходит. Они даже постараются, но не обещают, найти переводчика с русского. В конце концов, заключил Фаррел, арестовать меня они всегда успеют.

Я распрощался с Сэмом — он по-прежнему оставался хмурым, но уже снова обрел былую сдержанность, — и мы направились в даунтаун, в оффис ФБР. Весь путь пешком занял бы минут десять, но в Америке, понятно, пешком никто кроме меня не ходит. Мы поехали на двух машинах — оба агента вместе со мной, а лейтенант Санчес за нами в своем полицейском автомобиле. Я было испугался, что он посадит меня в свою машину, в специальное отделение для перевозки преступника — заднее сиденье, отгороженное двойной стальной решеткой, — но Санчес на это не претендовал. Меня усадили хоть и на заднее сиденье, но в обычную машину без решеток и даже наручники не надели. Правда, рядом со мной сидел агент Чен, и замки дверей были защелкнуты.

ФБР в Тусоне занимает два этажа в так называемом Федеральном Доме — одном из трех тусонских небоскребов. Все здание принадлежит федеральному правительству и все учреждения, которые подчиняются центральной власти — иммиграционное ведомство, ФБР, борьба с наркотиками, пограничный контроль, налоговая инспекция — располагаются именно здесь. Такие здания есть во многих крупных американских городах. Жизнь в Америке устроена так, что обычные американцы редко соприкасаются с федеральными чиновниками и люди зачастую даже не знают о существовании Федерального Дома в их городе. Например, многие жители Оклахома-Сити узнали о тамошнем федеральном здании только когда идейный борец с центральным правительством, отморозок Тимоти Маквей, припарковал рядом с ним фургон, набитый самодельной взрывчаткой и подорвал его с безопасного расстояния. Сто шестьдесят восемь человек из числа работающих в здании и их детей — там был и детский сад — погибли в этом взрыве.

История в Оклахома-Сити случилась в апреле 1995 года, почти ровно пять лет тому назад. Охрана федеральных зданий с тех пор резко усилилась и массивные бетонные блоки, установленные вокруг тусонского Федерального Дома, не позволяли припарковать машину ближе, чем метров за сто. Лейтенанту Санчесу пришлось пройти эти сто метров пешком — думаю, что он остался недоволен, — а мы проехали через шлагбаум с караульной будкой прямо к заднему входу. Здесь я расстался с ФБР-овцами, и дежурный полицейский отвел меня в небольшую комнату с замечательным видом на горы из окна восьмого этажа — но и окно и дверь были забраны решеткой — где мне предстояло ожидать допроса. Из мебели в комнате стоял только большой стол для заседаний и стулья вокруг него.

По логике событий, мне полагалось бы провести время, оставшееся до допроса или в непреодолимом страхе перед разоблачением, или мучительно соображая, какие же вопросы мне будут задавать Фаррел и Чен. Но вместо этого наступило неожиданное расслабление. По-видимому, события сегодняшнего утра — время подходило к часу дня, — измотали меня настолько, что тревожиться за себя еще больше я был просто не в состоянии. В конце концов, я уже сделал все, что мог — продумал линию защиты, нашел и пригласил адвоката, и даже разыскал дополнительную улику, о которой еще никто ничего не знал. А всерьез представить, что меня посадят на десять лет за преступление, которое я не совершал, я не мог — воображения не хватало.

А вот чувство голода я ощущал вполне отчетливо. Дверь, конечно, была заперта, но я начал стучать в нее, и со временем на пороге возник полицейский. Я объяснил ему, что мне пора что-нибудь съесть. К моему удивлению, полицейский задумался, и, в свою очередь, стал объяснять, почему это не так просто, как кажется.

— Понимаете, сэр — сказал он, — отвести вас в наш кафетерий я не могу — это не положено. Кормить вас тюремным пайком будут, когда вас переведут в тюрьму, скорее всего сразу после допроса. — Типун тебе на язык, подумал я. — Я бы мог принести вам что-нибудь из кафетерия по вашему выбору, но и это не положено. Мне очень жаль, но порядки устанавливаю не я.

— Как же быть? — спросил я.

Полицейский опять задумался, но вдруг просиял:

— Я могу принести вам кофе и бублик, — сказал он. — Вот это — положено. Вам все равно предложат их на допросе.

— А как насчет двух комплектов? — поинтересовался я.

— Нет проблем, — сказал полицейский, и уже через несколько минут принес поднос с бубликами, маленьким творожным сырком и двумя бумажными стаканами с отвратительным американским кофе. Я поблагодарил его и принялся за еду.

Кофе, хоть и невкусный, подбодрил меня. Не скажу, что я полностью пришел в себя, но через час я уже встретил Стьюарта почти искренне улыбаясь, как и всякий добропорядочный американец.

Впрочем, Стьюарту, по-моему, было безразлично, смеюсь я или плачу. Он быстро вошел в комнату, кивком головы отпустил сопровождавшего его полицейского, уселся рядом со мной и сказал:

— Я только что переговорил с Бобом Ченом — они дают тебе полчаса на предварительную консультацию со мной. Чен рассказал мне, что сегодня ночью твой компьютер соединился с центральным компьютером «Твенти ферст бэнк оф Аризона» и перевел в «Сити-бэнк» полтора миллиона долларов. Из «Сити-бэнка» деньги были немедленно переведены еще дальше — куда, он мне не сказал. С другой стороны, ты постоянно работаешь с «Твенти ферст бэнком» — это они уже проверили, — и, значит, знаешь, как соединиться с его компьютерами. Кроме того, ты работаешь в университете сравнительно недавно, и до твоего появления никаких проблем с «Твенти ферст бэнком» не было. По их мнению, все это делает тебя главным подозреваемым. А теперь расскажи мне твою версию.

Я возмущенно сказал Стьюарту, что мне не нужно придумывать никаких версий — я расскажу ему чистую правду. При этом заявлении обычно подвижное лицо Стьюарта даже не дрогнуло. Я продолжил и объяснил ему все по пунктам. Во-первых, я никогда не работал с центральным компьютером «Твенти ферст бэнка». Во-вторых, мой компьютер стоит в открытом кубике, и любой человек, имеющий хоть какое-то отношение к нашему отделу, может его использовать в мое отсутствие. И, в-третьих, у меня есть алиби на сегодняшнюю ночь. Про отпечаток пальца я говорить не стал, потому что, по идее, я не должен был вообще знать о нем.

— Что за алиби? — спросил Стьюарт.

— Женщина, — коротко ответил я. Я ожидал, что Стьюарт спросит, кто это, но он задал другой вопрос:

— Она согласится подтвердить твое алиби?

— Полагаю, что да, — сказал я, — но полностью — не уверен.

Стьюарт замолчал и несколько минут сосредоточено думал. Затем он сказал:

— Хорошо. Я думаю, что здесь есть за что зацепиться. Во всяком случае, даже без алиби, это дело можно представить как вызывающее обоснованные сомнения. Ты когда-нибудь раньше привлекался к суду?

— Нет, — ответил я.

— Еще лучше. А полиция тебя когда-нибудь задерживала?

— Тоже нет, — сказал я. — Это для меня впервые.

— Совсем замечательно! — воскликнул Стьюарт. — Кстати, ты и сейчас формально не задержан и не арестован. Понимаешь, если бы они тебя формально арестовали, они должны были бы предупредить тебя, что ты можешь не отвечать на их вопросы, поскольку тогда твои ответы могли бы быть использованы против тебя в суде. Это было бы твоим преимуществом, но зато, будучи арестованным, ты бы автоматически оказался в тюрьме, и тебя пришлось бы вытаскивать оттуда под залог. Поэтому я и посоветовал согласиться давать показания добровольно, без ареста. Правда, это значит, что ты обязался отвечать на любой вопрос, и тебе надо быть очень осторожным. Кроме того, я теперь могу только присутствовать на допросе и изредка подавать реплики, но я не смогу останавливать допрос и подсказывать тебе правильные ответы. Главное, не раздражай их, а то быстро окажешься за решеткой. Ты все хорошо понял?

Я кивнул. Как и прежде, я плохо понимал юридические тонкости, о которых толковал Стьюарт, но совет быть очень осторожным я усвоил. Кроме того, я вновь убедился, что Стьюарт и вправду мне необходим.

— А теперь, — сказал Стьюарт, - давай поговорим о другом. Я помогу тебе в этой истории, потому что не верю, что ты способен украсть полтора миллиона, - уже второй человек сегодня говорит мне это, с некоторой обидой подумал я, — и еще потому, что еврей всегда должен помогать еврею. Но я не хотел бы делать это бесплатно. У тебя найдется две-три тысячи, чтобы оплатить услуги юриста?

Я не стал напоминать Стьюарту, как совсем еще недавно он говорил, кто у кого в долгу — может быть, для него это была просто фигура речи. Не стал я и объяснять, что я, Леонид Николаевич Голубович, никакой не еврей, а самый настоящий белорус, хоть и не христианин. Я просто подтвердил, что деньги у меня найдутся и Стьюарту не стоит беспокоиться из-за такой мелочи. Я уже достаточно долго жил в Америке, чтобы понимать, что заветы пророка Моисея — это одно, а деловые отношения юриста и клиента — это совсем другое. С другой стороны, я знал — если бы денег у меня вовсе не было, Стьюарт, скорей всего, все-таки не бросил бы меня в беде. Любой американский еврей и в самом деле искренне хочет помочь своим собратьям, тем более бедным иммигрантам — я много раз убеждался в этом лично. Вроде бы это противоречие, но Америка действительно такая.

Выяснив вопрос с деньгами, Стьюарт попросил меня как можно подробнее рассказать, что и где я делал, начиная с прошлого вечера вторника одиннадцатого апреля. Он по-прежнему не спрашивал, кто же была моя напарница, а я, конечно, ни словом не обмолвился о моих настоящих отношениях с «Твенти ферст бэнк оф Аризона». Я как раз успел добраться до прихода лейтенанта Санчеса в наш отдел сегодня утром, когда в комнату вошел сам лейтенант вместе с обоими агентами. Представлений не последовало: как оказалось, Санчес и Розенбергер были давно знакомы, причем не как полицейский и адвокат, а как члены какой-то местной организации борьбы за права национальных меньшинств — по-видимому, мексиканцев и других латинос, как называют в Америке тех, для кого родной язык испанский.

Фаррел и Чен, наши хозяева, уселись с двух коротких сторон стола, а лейтенант Санчес занял место напротив меня и Стьюарта. На этот раз заседание — если можно так назвать допрос — открыл агент Чен.

— Дорогой мистер Голубев, — гладко произнес мою фамилию Чен, - мы благодарны вам за то, что вы согласились, без всякого принуждения, придти к нам и откровенно ответить на наши вопросы. Я надеюсь также, что вы понимаете, насколько важно для нас — а еще больше для вас, — то, что мы от вас услышим.

— Да, я понимаю, — согласился я.

— Вы понимаете также, — продолжал разливаться Чен, - что мы пошли на необычный шаг, пригласив, по вашей просьбе, присутствовать при нашем разговоре адвоката Розенбергера.

Стьюарт вежливо наклонил голову и, неожиданно выставив два растопыренных пальца правой руки, показал их Чену. Я не понял, что он имел в виду, но агент Чен понял:

— Также, — сказал он, — по вашей же просьбе, мы обратились в бюро по переводам и пригласили опытного переводчика с русского. Хотя, по нашему мнению, переводчик вам не нужен, поскольку вы и без того прекрасно владеете английским.

В свою очередь, я поклонился и изобразил смущение.

— К сожалению, — Чен взглянул на часы, — переводчик почему-то задерживается. Но, как мне кажется, мы и так сделали нашу беседу как можно более удобной для вас, и мы надеемся, что вы не будете возражать, если мы начнем ее, не дожидаясь переводчика.

Я взглянул на Стьюарта, который развел в стороны большие пальцы сплетенных ладоней и вздернул брови. «Что поделать» — мысленно перевел я его сигнал, и сказал:

— Что ж, давайте начинать.

В это время в дверь постучали.

— А вот и переводчик, — обрадованно сказал агент Фаррел. — Минутку, я сейчас открою.

Мы со Стьюартом сидели лицом к окну, и дверь была у нас за спиной. Он резко повернулся, чтобы посмотреть, кто появится в двери, а я в первую секунду замешкался. В то же мгновение знакомый женский голос произнес:

— Добрый день, джентьмены, извините за небольшое опоздание. Меня зовут Инесса Робертсон.

Поворачиваться мне сразу расхотелось — в качестве переводчика ФБР пригласило Инку.

Глава 6. Конфликт интересов

Нельзя сказать, что я совсем не прислушивался к тому, о чем щебетала Инка во время наших свиданий. Но если спросить меня, предпочитала ли она говорить о своей жизни, или вспоминать своих мужчин, или рассказывать, какой кинофильм она больше всего любит, я бы не смог ответить. Женщины, особенно в определенных обстоятельствах, говорят не для того, чтобы услышать в ответ мнение собеседника, а просто в надежде наконец-то выговориться. В этом отношении я был для Инки идеальным партнером. Я никогда не перебивал ее, вовремя подавал подходящие реплики, и отвечал на ее немногие вопросы так коротко, как это было возможно.

И все же, когда Инка в своем элегантном светло-голубом костюме вошла в комнату и одарила ослепительной улыбкой всех пятерых мужчин сразу, я, несмотря на удивление, сумел сообразить, что произошло. Инка закончила в Москве Институт иностранных языков и здесь, в Тусоне, подрабатывала в бюро переводов. Кстати, именно знание языка и помогло ей стать миссис Робертсон. В отличие от многих других русских «невест по почте», она покорила сердце Джима не только соблазнительными фотографиями, выставленными на Интернете, но и эмоциональными письмами на прекрасном литературном английском языке — во всяком случае, так она мне говорила.

Поэтому появление Инки в ФБР объяснялось довольно просто — как верно заметила моя знакомая-шоколадница, в Тусоне не так много людей говорит по-русски. Хотя то, что бюро прислало именно Инку, было, конечно, чистой случайностью, одной из многих, уже случившихся со мной сегодня.

Однако для Инки мое присутствие за столом было, наверное, первой случайностью за день. И когда агент Фаррел называл ей наши имена, начав с себя самого, она не удержалась, и спросила меня по-русски:

— Ленчик, а ты что здесь делаешь?

— Наслаждаюсь жизнью, — хмуро ответил я на том же языке.

— Вы знакомы? — спросил Инку Фаррел.

— Да, — ответила она, — мистер Голубев работает в университете в одном отделе с моим мужем, Джимом Робертсоном.

Фаррел посмотрел на лейтенанта Санчеса.

— Верно, — подтвердил тот.

— Миссис Робертсон, — сказал Чен, — мы пригласили вас, чтобы мистер Голубев как можно точнее понимал наши вопросы к нему, а мы — его ответы. Но, если вы считаете, что ваше с ним знакомство может каким-то образом повлиять на качество вашей работы и из-за этого может возникнуть «конфликт интересов», вы обязаны сказать нам это прямо сейчас.

«Conflict of interests» в Америке считается очень важным юридическим обстоятельством. Скажем, судья не может принять к слушанию дело, связанное с банком, где лежат его собственные деньги. В данном случае, по-моему, конфликт интересов у Инки был совершенно очевидным, но она и бровью не повела.

— Нет, — сказала Инка, — я так не думаю. Я не настолько хорошо знакома с мистером Голубевым.

— А вы что скажете? — обратился Фаррел ко мне.

Откровенно говоря, я был в затруднении. После Инкиных слов похоже было, что, если дело дойдет до моего алиби, она меня не поддержит. С другой стороны, она еще не знала, о чем, собственно пойдет речь и насколько серьезно мое положение. А когда узнает, не станет же она топить меня просто так. В конце концов, замужняя женщина не обязана сразу же признаваться в связи на стороне — даже если ее об этом спрашивает ФБР. Было бы неплохо обсудить все это со Стьюартом, но Фаррел ждал ответа, и я сказал:

— О'кей, я не возражаю, — после чего Фаррел указал Инке на место рядом с лейтенантом Санчесом. Таким образом мы оказались с Инкой лицом к лицу. Я нежно — насколько мог — улыбнулся ей, но она не ответила.

Агент Чен вернулся к своим председательским обязанностям, и оба они, Чен и Фаррел, очень подробно расспросили меня, откуда я родом, как попал в Америку, когда приехал в Тусон и каким образом получил работу в университете. Лейтенант Санчес вопросов не задавал, он только слушал, но зато очень внимательно. На все вопросы я отвечал охотно и подробно, не забыв упомянуть, что разослал семьдесят восемь запросов. Про географию запросов я умолчал. Инка вначале переводила каждый вопрос на русский, но, поскольку я отвечал все равно по-английски, она начала пропускать короткие вопросы и переводить только длинные. Стьюарт был явно недоволен моим языковым непослушанием. Он то и дело выразительно поднимал брови и закрывал глаза. Но мне и в самом деле было легче и слушать и говорить на том же самом языке, пусть и не родном, чем постоянно переключаться с английского на русский и наоборот. Ответил я и на вопрос о моей семье, причем Инка с удивлением взглянула на меня, когда я сказал, что у меня есть дочь — этого она не знала.

Следующая серия вопросов была о моих обязанностях в университете. Здесь я уже не смог бы отвечать по-русски, даже если бы и хотел — слишком многие компьютерные термины я узнал только в Америке и только по-английски. К удивлению, агенты прекрасно разбирались в компьютерной терминологии, и их вопросы почти всегда были точными и по делу. Как оказалось, разбиралась в ней и Инка — раньше я такого у нее не замечал, но, видимо, замужество за программистом даром не проходит. Зато Стьюарт чувствовал себя не вполне в своей тарелке и, прислушиваясь к незнакомым словам, даже делал какие-то заметки на лежащем перед ним листом бумаги.

В целом, все проходило тихо и мирно. Однако, когда меня начали расспрашивать о моей работе с «Твенти ферст бэнк оф Аризона», я насторожился. Я мог легко объяснить, почему мне был нужен доступ к тем компьютерам банка, которые контролировали счета университета — для проверки наших бухгалтерских программ. Но почему я связывался с этими компьютерами каждый день? Этот вопрос мне рано или поздно должны были задать, но я не думал, что он возникнет на первом же допросе. Однако ФБР, видимо, уже успело проверить списки всех внешних подключений моего компьютера, и когда я замешкался с ответом, агент Фаррел сказал:

— За последние месяцы вы подключались к банковским компьютерам сотни раз, причем чаще всего рано утром. Мне кажется, что вы нащупывали подходы к центральному компьютеру — и, в конце концов, взломали его.

Переводя эту фразу, Инка впервые не выдержала роль случайной знакомой и добавила к переводу по-русски:

— Вот в чем, оказывается дело. А я-то думала, Ленчик, что ты у меня теленочек…

Этой добавки никто, конечно, не заметил. Но по ней я понял, что ФБР-овцы усиливают давление — это было первое открытое нападение на меня на этом допросе. Преодолевая страх, я сказал:

— Меня задевает такое несправедливое обвинение. Я действительно каждое утро, а иногда и не раз, соединялся с «Твенти ферст бэнк оф Аризона». Как вы знаете, бухгалтерские программы должны уметь работать в разных режимах. Нам потому и приходится их постоянно переделывать, что с самого начала они не были на это рассчитаны. Вот я и испытываю по одной-две программы в разных режимах каждую неделю — я проверяю их на совместимость с банковским программным обеспечением.

— Это ваша собственная инициатива, — спросил агент Чен, — или задание вашего начальника мистера Льюиса?

А Фаррел задумчиво протянул:

— А, может быть, вы вообще все это придумали прямо сейчас для отвода глаз?

— Нет, — возмущенно ответил я Фаррелу, и это была не вполне ложь. То есть, мое объяснение было, конечно, придумано, но не прямо сейчас, и даже не мной. Его разработал Зиновий для того случая, если кто-нибудь заподозрит что-то неладное в моей трудовой активности с семи до девяти утра.

— Что же до инициативы, — повернулся я к Чену, — то да, я решил регулярно испытывать эти программы сам, без консультации с Сэмом Льюисом. Видите ли, я не такой хороший программист, чтобы с первого же раза уловить все ошибки в чужих программах. Поэтому мне и приходиться проверять их так часто. А кому хочется признаваться, что квалификация еще хромает? Вот я и разбираюсь с этими программами по утрам, пока никто не видит.

Эту мотивировку я соорудил сам, частично по наитию и под влиянием страха, а частично потому, что уже сам, без Зиновия, не раз размышлял, как буду выкручиваться, если меня все-таки схватят за руку. Я надеялся, что Чен, как большинство китайцев, поймет человека, который боится потерять лицо перед коллегами. Но я ошибся — Чен, по-видимому, родился в Америке, и у него не было комплексов, свойственных первому поколению иммигрантов из Китая.

— Нет, дорогой мистер Голубев, — сказал Чен, приятно улыбаясь, — ваше объяснение, хоть и правдоподобно, но мало убедительно. А главное, оно не отвечает на вопрос агента Фаррела. Предположим, вы действительно проверяли программы на разных режимах, пусть и без ведома вашего начальника. Но вы сами говорите, что режимы связи с банковскими компьютерами были каждый раз разные, значит, в ходе ваших проверок вы каждый раз получали все новые сведения о компьютерах в «Твенти ферст бэнк оф Аризона». И, мало-помалу, накопили достаточно информации, чтобы взломать центральный компьютер и перевести деньги в «Сити-бэнк».

— Да, Ленчик, ты и вправду даешь, — прокомментировала Инка по-русски и стала переводить рассуждение Чена. При этом она выглядела слегка озабоченной, как будто наконец уразумела, в чем меня обвиняют.

— Боб, — обратился Фаррел к Чену, — а ведь так все и было. Этот тип копал-копал потихоньку, а когда увидел, что никто ничего не замечает, решил, что уже пора. А то, что он заливает про свою низкую квалификацию — это ерунда. Вы ведь у себя в России чуть не десять лет проработали в бухгалтерии? — спросил он у меня. — Чему-то вы там научились?

Мне стало совсем неприятно. Дело было не в намеренной грубости Фаррела — он просто играл «плохого» полицейского в противовес «хорошему» Чену. Но я попался в собственную западню — не мог ведь я рассказать, как очутились эти десять лет бухгалтерского опыта в моем резюме. И я впервые за время допроса растерялся. ФБР-овцы немедленно заметили это и выжидательно уставились на меня с двух сторон. Надо было что-то говорить, и я не нашел ничего лучшего, как промямлить, что бухгалтерия в России сильно отличается от бухгалтерии в Америке. Хоть я и не врал, мне явно никто не поверил, даже Инка. На этот раз ей пришлось переводить мое бормотание, потому что мямлил я невнятно — агенты с первого раза меня не поняли.

Услышав перевод, Фаррел саркастически усмехнулся. И я сразу почувствовал, как Стьюарт дергает меня за рукав. Он показал мне сжатый левый кулак и медленно, один за другим, отогнул три пальца, начиная с мизинца.

— Давай, Лио, — произнес он, — во-первых… во-вторых… в-третьих…

Я понял Стьюарта. Он хотел, чтобы я сменил тактику и перешел от обороны к нападению. Прежде, чем Фаррел успел что-либо сказать, я начал говорить сам, причем по-русски. Как ни странно, страх придал мне красноречие. Я заявил, что, в свою очередь, хочу задать ФБР несколько вопросов. Эти вопросы очень важны для выяснения истины, поэтому я решил сформулировать их на родном языке. Мне крайне неприятно, продолжал я, быть заподозренным в нарушении закона. Но давайте проанализируем, на чем основаны эти подозрения. Например, вы считаете, что я собирал информацию о центральном компьютере «Твенти ферст бэнк оф Аризона» с тем, чтобы взломать его и украсть крупную сумму денег. Значит, я должен был как-то взаимодействовать с центральным компьютером, и тогда он регистрировал бы каждую мою попытку подключения. Отсюда вопрос номер один: зафиксирована ли хоть одна такая попытка? Уверен, что нет.

Инка старательно переводила все, что я сказал, предложение за предложением. Она действительно хорошо знала язык — я сам не смог бы изложить свои слова столь же гладко. К тому же, агенты теперь были вынуждены делить свое внимание между мной и Инкой, и это ослабляло психологическое давление на меня, так что Стьюарт был прав, настаивая на участии переводчика. Но когда я задал свой вопрос, Чен и Фаррел вместо ответа повернули головы к лейтенанту Санчесу. Тот откашлялся и в первый раз вступил в разговор.

— Здесь Лио прав, — признал Санчес. — Мы получили данные о всех соединениях центрального банковского компьютера с другими адресами за последние два месяца. Адреса компьютера Лио среди них нет.

— Увы, это опять-таки ничего не доказывает, дорогой мистер Голубев, — пропел агент Чен. — Вы вполне могли подключаться к центральному банковскому компьютеру через те компьютеры банка, к которым вы имели доступ — этого вы не можете отрицать?

— Да, — парировал я, — мог бы. Но тогда бы я и деньги увел через те же самые компьютеры. Зачем же мне тогда светиться и оставлять вам адрес своего рабочего компьютера? Или вы считаете, что я полный идиот?

Инка несколько замешкалась с переводом последней фразы и посмотрела на меня с каким-то новым уважением. Еще сегодня ночью после такого взгляда я бы возгордился, но теперь мне было не до нее. Я ожидал реакции Чена и Фаррела.

Однако Чен остался непроницаемым, а Фаррел хмыкнул, что могло быть истолковано как угодно. Зато Стьюарт одобрительно и несколько демонстративно похлопал меня по плечу. Этот раунд я, пожалуй, выиграл.

Ободренный успехом, я задал свой второй вопрос. Откуда известно, что именно я, а не кто-нибудь другой сидел за клавиатурой моего компьютера сегодня ночью? Ведь компьютер могли использовать и без моего ведома?

При переводе Инка вдруг раскашлялась, а ответил мне снова Санчес. Лейтенант, видимо, понял, что его утренняя попытка застать меня врасплох и получить мое признание наскоком уже провалилась. На этот раз он говорил серьезно, тщательно подбирая слова. Здания университета, сказал он, на ночь запираются. Войти может только тот, у кого есть ключ, причем подходящий только к этому зданию. Двери внутри здания, в свою очередь, заперты, и только сотрудникам, работающим в данном отделе, выдаются ключи, отпирающие какую-то одну дверь.

— Кстати, Лио, — вдруг сказал он, — а где ваши личные ключи? Вы можете показать их мне?

— Вот, — ответил я, доставая оба ключа из сумки и, одновременно, отстегивая их от карабинчика, на котором они висели внутри сумки.

— Пожалуй, вам лучше оставить их у меня, — сказал Санчес, забирая ключи. — Я не думаю, что они снова вам понадобятся.

— Я что — уволен? — спросил я.

— Не знаю, — сказал лейтенант, — это не мне решать, но вы не волнуйтесь — зарплату за первую неделю апреля вам выплатят в любом случае.

Конфисковав мои ключи, Санчес продолжил свои объяснения. Итак, сказал он, дверь отдела можно было отпереть только тремя ключами — моим, Сэма С. Льюиса и Джима Робертсона. Сегодня ночью Сэм находился у себя дома со своей семьей. Джим Робертсон, как, должно быть, подтвердит миссис Робертсон — Инка с растерянным видом кивнула — был в отъезде. Остаюсь я. Как все только что убедились, мои ключи были у меня, в целости и сохранности, никто их не украл. Следовательно, заключил лейтенант, полиция и ФБР вправе считать меня главным подозреваемым.

— Да, — сказал Фаррел, — как вы намерены это опровергнуть?

Стьюарт снова дернул меня за рукав. Было видно, что он недоволен направлением, которое принял разговор.