Сорвать банк в Аризоне

Григорий Валерьянович Никифорович

Сорвать банк в Аризоне

Глава 1. Полтора миллиона

Административное здание университетского медицинского центра Аризонского университета, где я работаю, стоит на углу улиц Спидвей, то есть Скоростного пути, и Черри, то есть Вишневой. Правда, на Вишневой улице не растет ни одной вишни, а максимальная скорость на Скоростном пути всего тридцать пять миль в час — вдвое меньше, чем на настоящей автостраде-хайвейе. Но такое надувательство в Америке повсюду: Вишневые, Кленовые, Вязовые и Дубовые улицы есть в любом городе, неважно, растут на них хоть какие-то деревья или нет. Кстати, в городе Тусоне, штат Аризона, в котором и находится университет, кроме пальм и мандаринов в изобилии есть только кактусы, а вот обычной зеленой травы не найти.

Попасть к нам в отдел просто. Сперва поднимаешься на лифте на восьмой этаж, потом налево по коридору со сплошной стеклянной стеной — весь Тусон к западу как на ладони, — а дальше вторая дверь от конца направо. На табличке рядом с дверью написано: «Accounting Computer Support Section», что означает «Бухгалтерия: Отдел компьютерного сопровождения». Кроме того, внизу на отдельных табличках можно прочесть три имени: мое — самое нижнее, Сэма С. Льюиса (это наш начальник) и Джима Робертсона.

Как принято у американцев, стеклянная дверь нашего отдела днем не закрывается, так что видны две довольно просторные выгородки-кубики — один мой, другой Джима. За ними, немного сбоку, находится отдельный оффис Сэма. Но по утрам дверь заперта, и именно я отпираю ее своим ключом — я всегда появляюсь на работе первым. Сегодня, правда, мое утро было не таким как всегда, и я пришел почти на два часа позже, чем обычно. Включил верхний свет, прошел в свой кубик, уселся за компьютер и еще раз ругнул в душе американскую манеру экономить на мелочах. В самом деле, коридор залит солнечным светом, а наши кубики упираются в глухую перегородку без окон, окно есть только у Сэма. Хотя, может быть, это временно, поскольку наш отдел должен обслуживать компьютерную сеть бухгалтерии всего университета, а находится на территории медицинского центра. Разговоры о том, чтобы нас отсюда выставить, шли все время.

Наша работа — это начисление зарплаты, расчеты с поставщиками, перевод денег с одного счета на другой внутри университета и на университетские счета в аризонских банках, и все такое прочее. Поэтому я подробно знаю состояние университетских финансов. Бухгалтерия сама производит все перечисленные операции — тамошние девочки, по идее, сами должны нажимать правильные клавиши на своих компьютерах. Однако бывает, что они нажимают не на те клавиши, или программы для бухгалтерских расчетов дают сбой. Тогда мы обязаны отвечать на взволнованные звонки девочек — звонков шесть-восемь в день, — и устранять ошибки, сделанные кем-то лет тридцать назад в бухгалтерских программах. Плюс к тому, мы должны контролировать бесперебойность компьютерной связи между бухгалтерией и банками.

Эти обязанности распределяются между нами совершенно естественно. Джим Робертсон ведет телефонные переговоры с очередной девочкой на родном для них обоих английском языке, а я, большей частью, общаюсь с программами, написанными на языке COBOL. Что же до Сэма С. Льюиса, то он, как и положено руководителю, ходит на совещания в администрацию и доводит до нас дополнительные задания. В этом месяце, например, мы должны перевести на электронные носители архив по зарплатам за последние десять лет. Если приходится, Сэм лично выслушивает жалобы на плохое качество обслуживания. Тогда он вызывает кого-нибудь из нас и на виду у посетителя дает указание все немедленно исправить. Не знаю, как Джим, а я в таких случаях говорю, что я бы рад, но как раз сейчас очень занят еще более срочной задачей. Сэм просит меня поднапрячься, и я, к удовлетворению всех присутствующих, обещаю сделать все, что смогу. Как правило, дело бывает плевое, но раза два я и вправду не мог справиться — ни сам, ни с помощью Джима. Тогда я понял, что Сэм не просто начальник, но и классный программист. Оба раза он в тот же день находил ошибки в текстах программ и легко исправлял их за счет минимального редактирования. Мы с Джимом узнавали об этом из благодарственных писем по электронной почте, которые приходили из бухгалтерии в адрес нашего отдела — Сэм С. Льюис не покидал свой оффис, чтобы осведомить нас об этом.

Итак, я уселся за компьютер и, как всегда, включил монитор. Сам компьютер, который у меня стоит отдельно от монитора на полу, я не выключаю никогда. Во-первых, лень, а, во-вторых, некогда всякий раз ждать, пока операционная система снова загрузится. На этот раз, почему-то, система оказалась подавленной — в «спящем» состоянии, — и мне пришлось «разбудить» ее, щелкнув парой клавиш. Такой сбой иногда случается — как говорится, спасибо Биллу Гейтсу за его систему «Windows». Первым делом, я, конечно, вышел на Интернет. Хоть было все равно поздно, я посмотрел, как ведут себя акции, которые я собирался сегодня купить и продать. Биржа в Нью-Йорке открылась уже полтора часа назад, и акции, намеченные к покупке, уже поднялись в цене процентов на восемь. Это было приятно — все шло по плану, — но уже бесполезно. На всякий случай, а может, просто машинально, я попробовал связаться с моим постоянным адресатом, банком «Твенти ферст бэнк оф Аризона». К удивлению, я получил отказ от связи — скорей всего, тамошний компьютер поставили на регулярную, раз в две недели, получасовую профилактику.

Теперь-то я понимаю, что именно в тот момент я допустил чуть ли не главную ошибку, потянувшую за собой все остальные. По совокупности признаков, мне надо было немедленно связаться по крайней мере с еще одним адресом и кое-что изменить. Но за четыре месяца спокойной работы в Аризоне я ни разу не ощущал ни малейшей угрозы, и, откровенно говоря, утратил бдительность. Поэтому я просто пожал плечами — что ж, сегодня уже ничего не будет, надо было вставать раньше — и занялся очередной бухгалтерской программой. Как сейчас помню, эта программа никак не хотела расписывать по положенным графам расходы на оборудование кафедры молекулярной биологии, биохимии и биофизики.

Тем временем было уже хорошо за десять. Уже давно Сэм С. Льюис проследовал мимо моего кубика к себе в оффис, на ходу задав неизменный вопрос: «Как у тебя сегодня дела?» и услышав (а, может, и нет) вдогонку мой бодрый ответ: «О-кей, а как у тебя?». Уже первая девочка из бухгалтерии позвонила с первой жалобой на сбой системы. Джим был в отпуске, поэтому мне пришлось с грехом пополам самому объяснить, что проще всего компьютер сначала выключить, а потом снова включить. Уже я начал подумывать, не пора ли выпить чашечку кофе — неведомыми судьбами в университетский кафетерий попал итальянский кофейный автомат, готовивший настоящий кофе, а не обычную американскую бурду. И вдруг, прямо как в кино, дверь в оффис Сэма распахнулась — обычно он, против американских правил, держит ее закрытой — и сам Сэм появился на пороге. Одновременно в другую дверь, из коридора, шагнул джентльмен ростом не менее шести футов и весом не менее двухсот двадцати фунтов, одетый в тщательно выглаженную черную полицейскую форму. Оба они, джентльмен и Сэм, решительно направились в мою сторону.

Вдвоем, Сэм и полицейский производили внушительное впечатление. Сэм С. Льюис тоже мужчина видный, фунтов на двести. По контрасту, он был одет в светло-песочный, почти белый костюм со строгим галстуком в тон костюму. Но его лицо над белой рубашкой вполне гармонировало с формой полицейского — оно было таким же матово-черным. На какой-то момент мне показалось, что ко мне приближаются, с разных сторон, позитив и негатив одной и той же фотографии.

Дело в том, что мой непосредственный начальник, Сэм С. Льюис — негр. Или афро-американец, как они почему-то решили себя называть. Или черный, как говорю я сам, даже когда говорю по-русски. Нейтральное русское слово «негр» звучит слишком похоже на оскорбительное английское «ниггер», а я вовсе не хочу прослыть расистом. Хотя, конечно, «черный» — это не вполне точно. Черные в Америке бывают очень многих оттенков, от практически желтого до абсолютно черного, такого, как у Сэма.

Впрочем, когда Сэм и полицейский сошлись и нависли надо мной в моем кубике, стало заметно, что негатив и позитив все-таки отличаются. Полицейский широко и слегка покровительственно улыбался, а Сэм был скорее мрачен. Не взглянув на полицейского, Сэм произнес:

— Лио, - сказал он с ударением на «и», — это начальник нашей университетской полиции лейтенант Фрэнк Санчес. Он сказал, что хочет задать тебе несколько вопросов.

— Как поживаете, мистер Голубифф? — подхватил лейтенант. — Не найдется ли у вас несколько свободных минут? Мы могли бы поговорить в оффисе мистера Льюиса, если он не против.

— Надеюсь, это ненадолго? — сказал Сэм, давая понять, что начальник здесь все-таки он.

— Да нет, — ответил лейтенант Санчес, улыбаясь еще покровительственнее, — с полчаса, не больше. Кстати, я бы просил вас, мистер Льюис, тоже присутствовать при нашем разговоре.

— О'кей, лейтенант — согласился Сэм, став еще мрачнее. — Мой оффис в вашем распоряжении.

В целом все это выглядело довольно мирно, но я испугался. Конечно, лейтенант Санчес мог расследовать что-нибудь, вовсе не имеющее ко мне отношения. Все равно я почувствовал, что сердце стало биться чаще, а руки и ноги онемели, пускай только на пару секунд.

— Пойдемте, мистер Гольюбев, - проговорил лейтенант. Я поднялся и даже нашел в себе силы поправить его:

— Моя фамилия — Голубев. Но вы можете называть меня просто Лио, - ответил я. Я перестал пытаться заставить американцев произнести имя Леонид или даже просто Леня еще лет пять назад.

— Спасибо, Лио — обрадовался лейтенант Санчес. Но сам называть себя просто Фрэнком не предложил, что мне не понравилось. Впрочем, это еще не означало, что лейтенант хочет соблюсти официальную дистанцию между подозреваемым и офицером полиции. Это могла быть просто бессознательная реакция на мою невежливость. Я ведь не сказал Санчесу, как положено, «Очень приятно с вами познакомиться» в ответ на его «Как поживаете?».

Мы направились в оффис Сэма, вошли, расселись и закрыли за собой дверь. Сэм уселся за свой стол, спиной к окну, а мы — на стульях для посетителей лицом к Сэму. И хотя вопросы ко мне были вроде бы у лейтенанта Санчеса, первым начал Сэм.

— Лейтенант — сказал он, по-прежнему без малейшей улыбки, — вы, надеюсь, понимаете, что мы — люди занятые. Хотелось бы, чтобы ваши проблемы не слишком отвлекали нас от наших дел.

Это было странно для обычно сдержанного Сэма. Слова, и, главное, тон, которым они были произнесены, были резковаты для обычного американского делового разговора, почти на грани грубости. И, действительно, теперь уже полицейский перестал улыбаться и неприязненно посмотрел на Сэма.

— Мистер Льюис, — жестко произнес лейтенант Санчес, — у меня нет никаких проблем. Проблемы есть у вас — в вашем отделе, которым вы пока что руководите. И они настолько серьезны, что, похоже, нам, полиции, придется решать их за вас. Может быть, вам привычнее разговаривать у нас, в отделении — я ничего не имею против. В сущности, я оказываю вам услугу, придя сюда.

Видно было, что Сэм нашел бы, что ответить лейтенанту, но все-таки он сумел сдержаться:

— Простите, лейтенант, — сказал он примирительно, — вы ведь знаете, до сих пор в моем отделе не происходило ничего, что могло бы заинтересовать полицию. — Лейтенант неопределенно хмыкнул. — Поэтому объясните пожалуйста, в чем дело?

— Я же сказал, у меня есть вопросы к Лио. — Лейтенант Санчес снова расслабился и повернулся ко мне. — В сущности, это только один вопрос, потому что все остальное я уже и так знаю. Зато мой вопрос стоит полтора миллиона долларов. Лио, где эти деньги сейчас?

Слава Богу, подумал я, это какое-то недоразумение. А вслух спросил:

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Какие миллионы? При чем здесь я?

— Лио, — ответил Санчес, — не прикидывайтесь. Вы прекрасно знаете, в чем дело.

Сэм откинулся на спинку своего кресла и сказал:

— Вообще-то я тоже не понимаю, о чем речь.

— Сейчас объясню — сказал лейтенант, теперь уже вполне серьезно, — но учтите, Лио, один шанс вы уже потеряли. Сегодня кто-то ограбил «Твенти ферст бэнк оф Аризона» — взломал защиту центрального компьютера и увел со счета университета полтора миллиона долларов.

Здесь я перепугался по-настоящему. Сотни раз до этого я говорил сам себе: бояться полиции нечего, никакой американский суд не может ко мне придраться. Но одно дело — представить себе возможное столкновение с законом, а другое — понять, что оно уже наступило. Сердце мое совсем упало, но рассудок, как ни странно, продолжал работать. Например, я сообразил, почему банковский компьютер отказался утром связываться с моим — на всякий случай они заблокировали любые подключения. Но отчаиваться было еще рано, и я нахально повторил:

— И все же — причем здесь мы?

— Мистер Льюис — обратился лейтенант к Сэму, игнорируя меня — вы, как я вижу, очень ответственный руководитель, и, как мне говорили, хороший специалист. Вы наверняка знаете, что такое — тут он вынул из нагрудного кармана блокнотик, заглянул в него, и прочел — «Ай-Пи адрес».

Сэм чуть было снова не вскипел, хотя Санчес, возможно, и не думал издеваться. Действительно, не всякий знает, что любому компьютеру, подключенному к какой-либо сети, автоматически присваивается так называемый «Ай-Пи» адрес. Обычно это комбинация из двенадцати цифр, по которой сеть узнает компьютер, позволяет ему подключиться к ней и идти дальше, например связаться с другим компьютером. Маленькие сети, как в нашем отделе, объединяются в большие, скажем в университетскую. И так далее, вплоть до глобальной сети Интернета. «Ай-Пи» адреса — это вроде как личные пароли компьютеров, без них компьютеры всего мира не смогли бы общаться друг с другом.

— Да, — сухо ответил Сэм, — я знаю, что такое Ай-Пи адрес. Что дальше?

— А вам известен такой адрес? — лейтенант перегнулся через стол и показал Сэму запись в блокноте. — Центральный банковский компьютер зарегистрировал взлом в два тридцать ночи. Он зарегистрировал и адрес компьютера-взломщика — вот этот адрес. Теперь понятно?

На лице у Сэма появилось непонимающее выражение.

— Лио, — воскликнул он — это адрес компьютера в твоем кубике! Ты что — увел из банка полтора миллиона?

— Не может быть! — воскликнул я в свою очередь.

Глава 2. Апрельское утро

И этого действительно не могло быть по крайней мере по трем причинам. Во-первых, в два тридцать ночи я либо уже спал, либо еще не спал, причем не один. Во-вторых, никакой нужды взламывать центральный банковский компьютер у меня никогда не было. А, в-третьих, я и вправду не помышлял спереть из банка полтора миллиона — ни вообще, ни тем более сегодня.

Наоборот, сегодня я проснулся расслабленным — не по звонку будильника, а от того, что солнце светило мне прямо в правый глаз. Окно — это сильно сказано. На самом деле это довольно узкая щель, высотой примерно в два фута и шириной футов пять. Она расположена почти под самым потолком, но при моем среднем росте в метр семьдесят пять я вполне могу дотянуться и приоткрыть ее — потолки невысокие. В моем собственном доме я предпочел бы нормальное окно с видом на озеро или лесок, а на ночь задергивал бы плотные шторы. Но — и дом это не мой, и город не очень знакомый, и даже страна не моя — так к чему волноваться?

Первым делом я взглянул на будильник, и убедился, что уже около восьми часов. Хотя будильник был поставлен, как всегда, на пять тридцать — я не поленился проверить, — но вовремя он не прозвонил. А может и звонил, все три раза с перерывами в семь минут, как положено, но я почему-то не расслышал. Это показалось мне странным, поскольку вообще-то сон у меня довольно чуткий.

Однако я тут же понял, что произошло. На столике рядом с будильником лежала короткая записка: «Целую. До встречи. 6.10.». Значит, Инка проснулась по будильнику и решила поехать домой, хотя могла бы и не спешить — мы знали, что Джим вернется только к субботе. И, наверное, заглушала будильник всякий раз, как он начинал звонить снова. А как выключить полностью, не догадалась, на это ее гуманитарного образования не хватило. Впрочем, главное в ней было не образование.

Главное было то, что всю сегодняшнюю ночь, со вторника на среду, эта огненно-рыжая тридцатилетняя женщина с очень белой кожей и немалым сексуальным аппетитом провела в моей постели. И оба мы — за себя я ручаюсь, — остались друг другом довольны. Я — поскольку вот уже почти полгода жил один, вдалеке от моей семьи и моей жены, а она — не знаю, почему. Может быть, ее американского мужа ей было мало. Может быть, в постели приятнее разговаривать на родном языке — если захочется еще и поговорить. А может быть, кто знает, я вдруг оказался мужчиной ее мечты.

Понятно, я не хочу преувеличивать мои мужские способности. Дело совсем не во мне — просто здесь, в Америке, женщины в загоне. Нет, они прекрасно выглядят, отлично ухожены и, казалось бы, куда до них нашим советским труженицам. Но вот с мужиками счастья у них нет. Борьба за равные права довела их до того, что нормальный мужчина просто боится лишний раз на нее посмотреть, не то, что погладить. А ей ведь тоже хочется — но равноправие не велит. Остается выбор между мужем, который и так уже надоел до чертиков, и подругой-лесбиянкой. Поэтому, когда обычный советский человек, еще не понимающий все тонкости американской жизни, все-таки гладит ее по разным местам, американская женщина тает и бросается в его объятья.

Я сам лично наблюдал такую бурную любовь, произошедшую между моим приятелем Димой — между прочим, вахлак вахлаком, — и американской женщиной Сандрой. Правда, кончилось все печально. Сначала Сандра пришла к его жене Любе и, рыдая, попросила отдать Диму ей. Это было бы еще ничего, поскольку Люба, по обычаю нашей исторической советской родины, просто послала ее подальше и даже ничего не сказала Диме. Но потом появился адвокат с доверенностью от Сандры на начало бракоразводного процесса. Пришлось Диме и Любе подхватить детей и быстренько переезжать из Чикаго в соседние Милуоки, расположенные, однако, уже не в штате Иллинойс, а в штате Висконсин. А в новом штате Сандре надо было бы искать нового адвоката. Тем только и спаслись.

Все это я к тому, что советский мужчина в Америке, особенно поначалу, пока он еще не запуган всей этой болтовней о равных правах — большая ценность для женского населения. А для советской женщины замужем за американцем — тем более.

Американского мужа Инки зовут Джим Робертсон, что, понятно, многое объясняет. В самом деле, День Благодарения отмечается в последний четверг ноября, Рождество двадцать четвертого декабря, а день рождения Мартина Лютера Кинга пятнадцатого января. Накануне каждого из этих праздников наш компьютерный отдел вместе со всей администрацией медцентра дружно откладывал работу в сторону. Все мы, с женами и детьми, собирались на небольшой алкогольный междусобойчик, не только разрешенный, но и поощряемый руководством. Вообще-то на территории университета официально запрещено не только принимать наркотики и употреблять алкоголь, но даже и курить. Тем не менее, университетская полиция в такие дни на эти нарушения внимания не обращает. А выпивка, хоть и в очень небольших по нашим понятиям дозах, сильно помогает американским женщинам решать их проблемы. Всего через три праздника оказалось, что мы с Инкой можем и не дожидаться очередного служебного мероприятия для того, чтобы снова встретиться и пообщаться — благо я живу один и совсем недалеко. Правда, до настоящего общения дошло только еще через пару месяцев, а целую ночь Инка провела у меня вообще впервые. Как пойдет дальше, я не знал, но, в любом случае, я от всей души желал Джиму всего самого лучшего. Видит Бог, я совершенно не собирался разбивать его крепкую протестанскую семью. А свою собственную — тем более.

Проснулся я этим утром, стало быть, около восьми, а мой официальный рабочий день начинается в девять тридцать. В Чикаго, где живет моя семья, и который все-таки больше похож на мой родной город — как-никак, семь лет прожито, — я бы уже опаздывал на работу. Мне бы пришлось сломя голову бежать под душ, не позавтракать и не менее часа пилить в моем лимузине выпуска 1991 года до места службы. Но здесь, в благословенном городе Тусоне, в восемь часов утра мне уже не нужно было никуда спешить. Поэтому я спокойно встал, принял душ, побрился и убрал оставшиеся с вечера бокалы в посудомойку — немного выпили с Инкой до того, как приступить к повторению пройденного. Затем, опять-таки не спеша, я приготовил завтрак, съел его, просмотрел по телевизору местные новости и вышел прямо под апрельское ясное небо и утреннее еще не жаркое солнце. В городе Тусоне до работы мне было ровно двенадцать минут пешком.

Я приехал в Тусон в конце октября, а сегодня было уже двенадцатое апреля — День космонавтики, — но мне так ни разу и не пришлось надеть толстый свитер, который мне выдала в дорогу моя жена Рая. Дождей, по сути, не было вовсе, а снег выпал один раз в январе и пролежал только одно утро. Дольше всего он лежал не на земле, а высоко на листьях королевских пальм, окаймляющих огромный внутренний двор университета. Помню, все японцы, сколько их у нас было, тут же высыпали во двор, чтобы заснять на фото и видео это сочетание: белый снег, ярко-зеленые листья, голубое небо и лиловые горы на горизонте. Конечно, когда я собирался в Тусон, я выяснил, что летом тут страшная жара, под сто двадцать градусов — это, по-нашему, уже ближе к пятидесяти. Но пока, в начале апреля, с утра было, как сказали по телевизору, семьдесят шесть градусов, а к четырем часам обещали девяносто, то есть чуть за тридцать. Это примерно как в разгар лета в Чикаго. Только в Чикаго очень влажно из-за необъятного озера Мичиган, а Тусон, наоборот, лежит в пустыне высоко между двумя горными хребтами, и здесь очень сухо. И солнечно — Тусон, как ни странно, считается астрономическим центром мира, потому что солнце сияет на его безоблачном небе не менее трехсот дней в году.

Откровенно говоря, я не пришел в восторг от города Тусона, когда такси с мексиканцем за рулем везло меня из аэропорта в центр города, по американски — даунтаун, к Аризонскому университету. Университет оказался самым большим комплексом высоких зданий в Тусоне — высотой аж в целых пять-двенадцать этажей. Он, кстати, сразу заметен на фоне города уже с воздуха, когда только подлетаешь к Тусону, потому что весь университет построен из одинакового темно-красного кирпича. В остальном даунтауне я потом насчитал еще три «небоскреба» — не выше двадцати этажей. Вот и решайте, что такое Тусон — город, или просто большая одноэтажная деревня. Кто-то, может, и не любит «каменные джунгли», как выражались советские газеты, но я вырос в центре столичного города Минска, и не помню, чтобы когда-нибудь мне хотелось по своей доброй воле переселиться в деревню. Приехать поработать — куда ни шло, а жить постоянно — поищите кого другого.

Тем не менее, солнце сегодня с утра светило, приятный ветерок обдувал мою уже лысеющую голову — сорок два года, никуда не денешься, — и я с удовольствием шагал в сторону университета от моей Десятой улицы по Парк-авеню. Слово «авеню», впрочем, не должно вводить в заблуждение. Пейзаж на Парк-авеню больше всего напоминает какое-нибудь большое село на южной Украине. На такую мысль в первую очередь наводят мексиканские домики, густо обмазанные глиной, которые здесь, впрочем, называются не мазанки, а «адобе». Считается, что адобе хорошо защищают от жары, и потому они очень популярны и в Тусоне, и в остальной Аризоне. Как в любом украинском селе, прохожих на авеню не было — я шел один. По всей длине Парк-авеню, не по-украински, растут молодые мандариновые деревья, а под деревьями кое-где валялись опавшие февральские мандарины. Когда я зимой впервые увидел, что свежие мандарины растут прямо на деревьях, я, конечно, нарвал с десяток и спрятал в наплечную сумку, опасливо озираясь — а вдруг нельзя. Но никто не стал меня хватать и требовать мандарины обратно. Вскоре я понял, почему — мандарины были или очень кислые, или очень горькие. Тогда-то я и вспомнил, как учительница биологии рассказывала нам в школе про Мичурина и про его попытки перевоспитать дикие саженцы. Здесь, в Тусоне, о Мичурине явно не слыхали. А верней того, и в школу не ходили. Одно слово, пустыня.

С таких мирных размышлений начиналось мое сегодняшнее утро. Собственно, оно еще продолжалось — но от раннего спокойствия и расслабленности не оставалось и следа. Все изменилось за каких-то несколько минут — и вот я уже растерянно переводил взгляд с черного лица на белое в надежде угадать, что на самом деле им известно о моей деятельности в Аризонском университете. Особенно меня тревожил лейтенант Санчес. А он, ошеломив и меня, и Сэма сообщением о полутора миллионах, снова пришел в состояние прежнего благодушия.

— Лио, вы же не глупый человек. — Санчес улыбнулся мне почти сочувственно. — Вы ведь понимаете, что никаких шансов в суде у вас не будет. Факт ограбления налицо, способ известен, и кто ограбил — в смысле, какой компьютер — известно тоже. Да и лично с вами уже почти все ясно.

— То есть как это — все ясно? — возмутился я. — Вы вообще ничего обо мне не знаете. Сэм, неужели ты ему веришь?

Сэм все еще переваривал сообщение о похищенных деньгах. Видно было, что он находится в состоянии полного недоумения, но рефлекс руководителя работал у него хорошо, и он автоматически произнес:

— Лио у нас очень хороший работник, ни одной жалобы за все время.

— Причем здесь «хороший работник», — отмахнулся лейтенант. — Лио ведь родом из России, не так ли? Русская мафия, русские программисты, русские хакеры… вы меня понимаете?

— Нет, не понимаю, — отрезал Сэм, наконец собравшись с мыслями, но, к сожалению, он был не прав.

Прав был лейтенант Санчес. Россия, по мнению среднего американца, это родина понаехавших Япончика с Тайваньчиком, которые развели убийства и бандитизм на Брайтон-Бич в Нью-Йорке, а заодно и в других американских городах. По мнению же эксперта по программированию, который выступит в суде, Россия — это родина прекрасно образованных компьютерных взломщиков-хакеров, которые тоже нагло попирают американские законы. И крыть тут нечем, потому что и то, и другое в общем-то правда. А объяснить американцам из штата Аризона, что Белоруссия — это не Россия, и вообще невозможно. Это было бы еще труднее, чем научить их правильно выговаривать «Голубев». При получении американского гражданства я нарочно принял эту более простую фамилию вместо моей настоящей — Голубович. Но я быстро понял, что просчитался — надо было сокращать хотя бы до «Голуб».

А еще не надо забывать наше славное коммунистическое прошлое. Одна наша знакомая, родом из города Каменец-Подольский на Западной Украине, подала в суд в городе Гэллапе, штат Нью-Мексико, на дантиста, по ошибке вырвавшего ей один здоровый зуб и заодно сломавшего другой, тоже здоровый. Отрицать причиненный ущерб было невозможно, но адвокат дантиста, между прочим, спросил у нашей знакомой, состоял ли в Коммунистической партии ее давно уже покойный отец. Не подозревая подвоха, она честно ответила, что да, и даже был парторгом на своем предприятии — кажется, это был стеклозавод. В заключительном слове, не касаясь существа дела, адвокат нарисовал картину дочери коммунистического функционера, которая не только прекрасно устроилась на наших американских хлебах, но еще и пытается шантажировать нашего американского врача. Адвокат знал, что среди присяжных были две женщины, чьи близкие в свое время погибли во Вьетнаме, сражаясь с коммунистами. Естественно, дантист был полностью оправдан, а Америка надежно защищена от распространения коммунистической заразы.

Когда я потом вспоминал об этой истории, я иногда пытался вообразить, как бы то же самое дело обернулось на исторической родине. Например, что бы сказал я сам, если бы сидел среди присяжных, и слушал, как добивается правды дочь какого-нибудь мелкого эсэсовца — хотя бы вахмистра-унтершарфюрера. А при этом я бы помнил, что в моем доме висят на стене фотографии дедушки с бабушкой, расстрелянных такими же эсэсовцами в Тростянце под Минском. Однако на то, чтобы представить себе свободных советских присяжных, в том числе и себя самого, моего воображения никогда не хватало.

Эти рассуждения, впрочем, ничуть не помогали мне в том идиотском положении, куда меня загнал лейтенант Санчес. Отступать мне было некуда — не признаваться же в преступлении, которое я не совершал! Кроме того, если лейтенант уверен, что он все знает, почему он до сих пор не предъявляет мне официальные обвинения или не арестует меня? Решив, что путь напролом самый короткий, я его так прямо об этом и спросил.

Санчес хмыкнул, почти как некоторое время назад, когда услышал примирительные слова Сэма.

— Лио, - медленно произнес он, — что бы ни думал обо мне мистер Льюис, я не хочу проблем ни для него, ни для себя. Вы украли университетские деньги, и это нехорошо для мистера Льюиса, потому что ответственность ложится и на него также. Это нехорошо для меня, потому что я обязан следить, чтобы в университете никто и ничего не украл. Факт кражи уже установлен, и расследование уже идет. Вор тоже установлен — это вы, Лио, - и рано или поздно дело должно попасть в суд.

На этих словах лейтенант остановился, спрятал в карман блокнот, который все еще держал в руках, и продолжил:

— Но дело пойдет в суд только если университет официально, через окружного прокурора, предъявит вам обвинения. А обвинения могут быть разными. Например, если деньги будут возвращены, причем немедленно, обвинение может быть только в несанкционированном и незаконном использовании университетской компьютерной сети. Правда, остается взлом компьютеров банка, но ведь вы знаете, что университет — самый крупный клиент «Твенти ферст бэнка», так что и банк не будет склонен поднимать шум. Если же деньги не найдут, банк будет вынужден возместить эту сумму университету за счет своей страховки от кражи и ограбления. В результате страховая компания поднимет страховые взносы настолько, что банк может их и не потянуть. А если деньги снова окажутся на месте, все будет тихо и спокойно. Иначе скандала не избежать, и, тогда, если даже и банк, и университет решат не предъявлять вам обвинения, окружной прокурор сам может возбудить дело. А кража полутора миллионов в Аризоне, да еще с громким процессом против русского хакера — это лет десять, не меньше.

— А если бы он был не русский, а, скажем, мексиканец? — спросил Сэм.

— Тогда — пять, а то и два, — ухмыльнулся лейтенант Санчес, — учитывая влияние мексиканской общины в Тусоне. Кстати, если вы, мистер Льюис, хотели подчеркнуть, что я мексиканец, вы ошиблись. Мои отец и мать, к вашему сведению, эмигрировали не из Мексики, а из Сальвадора. И, заметьте, эмигрировали совершенно законным образом.

На этом месте Сэм начал заверять лейтенанта, что ничего подобного он в виду не имел, а я стал лихорадочно обдумывать, как же мне быть. Картина, нарисованная Санчесом — конечно, за исключением того, что это я украл полтора миллиона, - была вполне правдоподобной. Более того, сделка, которую он предлагал — признание и возвращение денег взамен на снятие большинства обвинений, — была бы вполне законной. Американцы народ практичный, и они всегда предпочитают договориться, хотя бы и с преступником — их закон это позволяет. Конечно, обменять убийство на кражу со взломом никому не удастся, но кражу со взломом на просто кражу — это запросто. Однажды в Чикаго я сам нанимал адвоката, чтобы договориться с судьей о замене штрафа за превышение скорости на штраф за стоянку в неположенном месте. Сам по себе новый штраф плюс адвокат обошлись мне дороже, но если бы я просто заплатил старый штраф, я бы тем самым признал себя виновным в превышении скорости. А тогда страховая компания повысила бы страховку на мой автомобиль, и я бы потерял еще больше — в точности, как только что объяснял мне лейтенант Санчес про банк.

Но ни гибкость американской юридической системы, ни даже возможное согласие университета не поднимать шум в этот раз мне все равно помочь не могли. Миллионы из банка я не крал, где они сейчас находились, не знал, и шанс на спасение у меня был один — все отрицать. В конце концов, я имел железное алиби — Инку. Правда, Инка могла заупрямиться, но дело было слишком серьезным, и вряд ли она решилась бы врать в суде под присягой. На этой позиции я остановился и решил оборонять ее, как бы страшно мне ни было.

Глава 3. Как стать богатым

А страшно было очень. К сожалению, какую бы позицию я ни занял, любая из них легко могла развалиться. Потому что, хоть я и успокаивал самого себя, мои отношения с американским законом все-таки были натянутыми. Правда, как я считал, не по моей вине.

Собственно, никого конкретно и винить было нельзя. Если вдуматься, виновато было опять-таки наше славное прошлое. В нашей солнечной советской стране все жили не просто дружно, но, главное, одинаково. Кто-то лучше, кто-то хуже, но — не слишком, так что настоящей зависти друг к другу не было. Даже хозяева жизни, партийные и прочие функционеры, хоть и имели доступ к положенным по рангу кормушкам, но тактично не демонстрировали свое личное изобилие на людях. И народ в целом это одобрял. Всех нас воспитывали в честной бедности, и поэтому мы с детства были уверены, что честно разбогатеть нельзя — надо или красть государственное добро, или брать взятки, или еще как-то нарушать закон. Эта уверенность незаметно закрепилась в сознании как четкое правило, но в чуть-чуть измененном виде: чтобы разбогатеть, нужно нарушить закон. Пока солнечная страна еще не развалилась, в подтверждение этого правила приводилось неправедное богатство жителей проклятого Запада — откуда, как не от ограбления всего остального мира оно взялось? А когда страна развалилась, смотреть на Запад стало уже не нужно — примеры успешного и безнаказанного воровства появились во множестве прямо у нас в Минске.

Оказавшись в Соединенных Штатах Америки, я, как и все, погрузился в обычную жизнь советского эмигранта. И хоть с первого дня я и моя жена стали трудиться, начиная с утреннего развоза газет, уборки чужих домов и изготовления тортов на продажу, честным американским заработком это назвать было нельзя, потому что налоги государству мы не платили — все расчеты были только в наличных. Со временем мы встали на ноги, нашли работу поприличнее: жена Рая — в детском садике, а я сам, как уже известно, стал программистом. Появился более или менее стабильный доход, уже не скрываемый от государства. Но, увы, разбогатеть — хотя бы даже купить свой собственный дом — нам никак не удавалось. А время шло, и нашей дочери Леночке уже пора было думать о поступлении в колледж года через три-четыре. И тут мой друг Зиновий Дворкин рассказал нам о своей грандиозной идее.

Я знал Зиновия — он почему-то обижался, когда его называли просто Зямой, - еще с той поры, когда мы оба учились в 30-ой средней школе, что на улице Революционной. Мы не были близкими друзьями, но относились друг к другу с симпатией. Зиновий был аккуратным, подтянутым и очень умным, но маленького роста и совсем не спортивным. После школы я поступил в Политехнический институт на энергофак, а он — в Белорусский университет на математику. Время от времени мы встречались, и я знал, что он хоть и попал в аспирантуру, но диссертации защитить не смог и стал работать в каком-то НИИ где занимался, в основном, программированием. Таким образом, к тому времени, когда он, как и все наши знакомые евреи, начал поговаривать об отъезде, хорошая специальность у него в руках уже была. В положенный срок он уехал, и, по слухам, неплохо устроился в Чикаго. Когда, лет через десять, туда приехали и мы, Зиновий был уже почти стопроцентным американцем — уверенным в себе свободным человеком, почти полностью сохранившим буйную курчавую шевелюру. На вновь прибывших он походил только тем, что тоже постоянно носил костюм и галстук. Однако те донашивали свои советские запасы, а Зиновий каждые полгода покупал новую пару, поскольку, как он объяснял, в фирме, где он работает, иначе нельзя. В Чикаго мы стали гораздо ближе, встречались чаще, иногда даже вспоминали родную школу и Зиновий объяснял нам с Раей, как правильно жить в Америке. Надо признать, что его советы во многом помогали — например, это он первый подсказал мне, что пора, по его стопам, податься в программисты.

Откровенно говоря, программист я был еще тот. Вся моя подготовка ограничивалась курсами по программированию, на которых я как-то отсидел три месяца по разнарядке нашего проектного института в Минске. Но года полтора тому назад в Америке состоялся всеобщий призыв в программисты под лозунгом «Ошибка-2000», если кто еще помнит о такой. Под самый конец тысячелетия американцы вдруг жутко испугались. Им показалось, что банковские и прочие программы, написанные много лет назад, перепутают новый двухтысячный год и тысяча девятисотый, поскольку на обозначение года, по тогдашней экономии машинной памяти, отводилось всего две цифры. Под это дело в программисты брали всех, кто мог хоть как-то отличить компьютер от просто телевизора. Со страшным скрипом, скрежетом и конечно с новыми ошибками новобранцы переписали старые программы на четыре цифры. Разумеется, впереди всех — даже впереди индусов и китайцев — были наши люди, раньше всех сообразившие, какая замечательная халява подвернулась. К сожалению, конец халявы предвиделся ровно первого января двухтысячного года, и большинству переписчиков предназначено было вновь оказаться за воротами — в том числе и мне.

Так вот, когда уже стало ясно, что сразу после встречи Нового 2000 года я окажусь не у дел, Зиновий позвонил мне и предложил встретиться в субботу у меня на улице Калифорния, где я тогда жил — это на северных окраинах Чикаго, там, где собственно город Чикаго переходит в пригород Скоки. Еще точнее, это рядом со знаменитой улицей Диван, которая имела все шансы стать чикагской Брайтон-Бич, если расположившихся было на Диване русских потихоньку не потеснили бы индусы. Сам Зиновий давно жил в своем доме в очень неплохом пригороде Гленвью, гораздо севернее — в Чикаго чем севернее, тем богаче и престижнее.

Разумеется, Зиновий был приглашен на обед, приехал, мы выпили и закусили, и он спросил у меня, знаю ли я, что в данный момент происходит на бирже, или, как он сказал, на маркете. Убедившись в моем невежестве, он объяснил, что маркет круто и уже давно идет вверх — особенно все, что связано с компьютерами и программным обеспечением. Люди, купившие, к примеру, год назад акции фирмы «Майкрософт», уже окупили свои вложения чуть ли не трижды. А цены на акции некоторых маленьких, но перспективных компаний поднялись в десятки раз. В подтверждение своих слов Зиновий вытащил из папки толстенный номер газеты «Уолл-Стрит Джорнел» с итогами третьего квартала. Таблицы акций все были исчерканы разноцветными карандашами — Зиновий провел большую работу, — и из них было видно, что Зиновий говорит правду.

В такой ситуации, сказал Зиновий, не заработать на этом подъеме может только ленивый. Он сам уже кое-что вложил в маркет, причем вполне успешно, а теперь предлагает заняться инвестициями и мне.

Признаться, я рассмеялся. На квартиру, хозяйство, автомобили, мой и Раисы, — в общем, на жизнь, — мне тогда хватало, но это было почти и все. А ведь надо было хоть что-то отложить на будущее, для дочери. Поэтому сама мысль о том, чтобы найти деньги еще и на вклад в маркет, была в самом деле смешной. К тому же, сказал я Зиновию, допустим, я куплю акции на общую сумму долларов двести — больше не могу, — и через год получу целых пятьсот, а то и шестьсот. Все равно, мои денежные проблемы это не решит. А свободных двухсот тысяч долларов — чтобы получить пятьсот тысяч, — у меня нет. Да и ты мне вряд ли одолжишь столько — это ведь не как когда-то, до получки.

Зиновий, однако, не смеялся. Вместо этого он сказал, что одолжить двести тысяч он, конечно, не может, но может подсказать, где их взять, чтобы обернуть через биржу и получить гарантированную прибыль. Он продумал и просчитал абсолютно надежную и простую комбинацию, как именно это сделать. Но комбинация требует участия двоих, поэтому он предлагает мне вступить в долю. Доходы мы делим ровно пополам, причем никакого вступительного взноса не требуется. Более того, небольшие начальные расходы он оплатит сам. Он предлагает сотрудничество именно мне, поскольку он знает меня всю жизнь, и уверен, что обмануть его я не способен.

Последняя фраза прозвучала несколько двусмысленно — уж не считает ли он меня полным идиотом, - но Зиновий тут же меня успокоил. Во-первых, сказал он, имеется в виду именно моя честность и порядочность, а не что-нибудь иное. Во-вторых, вся комбинация основана на умелом использовании компьютеров, а в этом, нельзя не согласиться, Зиновий разбирается куда получше меня. Хорошо, сказал я, объясни идею, а там посмотрим. По требованию Зиновия, я поклялся, что сохраню его замысел в тайне — дал, так сказать, подписку о неразглашении, — и Зиновий начал излагать свой план.

Прежде всего, он объяснил, как покупают и продают акции через Интернет. Существует несколько сайтов — адресов на Интернете, — принадлежащих брокерским компаниям, тем, которые получили право торговать акциями на бирже. Любой желающий может открыть свой счет в такой компании, положить на него какую-то сумму, и в ее пределах заказать покупку акций по своему выбору через Интернет, заплатив компании-посреднику минимальные комиссионные. При этом компания гарантирует, что с момента получения заказа до момента покупки акций пройдет не более тридцати секунд — иначе заказ будет выполнен бесплатно, без комиссионных. Те же правила действуют и при продаже акций. Брокерские компании дают также возможность следить за ценами акций почти в реальном времени, с запозданием всего на пять-семь минут.

Таким образом, если, к примеру, ты купил тысячу акций по пятнадцать долларов штука в час дня, а к двум часам их стоимость уже пятнадцать долларов тридцать центов, то, продав их в этот момент, ты заработаешь по тридцать центов на каждой акции, итого триста долларов.

В этот момент моя жена Рая, которая не сводила с Зиновия глаз, заметила, что такой способ разбогатеть — покупать дешево и продавать дорого, — известен испокон веку. Если знать заранее, какие акции подымутся, а какие упадут, то и работать не надо было бы. На это Зиновий, пришедший к нам, кстати, один, без жены, похвалил Раину сообразительность. В этом-то, сказал он, вся соль его замысла. Он не собирается сидеть и ждать, опустятся акции или поднимутся — он сам будет управлять их повышением или понижением.

Если бы я не был в приятном состоянии легкого алкогольного опьянения, наш разговор на этом бы и закончился. При всем моем уважении к Зиновию я не стал бы выслушивать такие фантазии, тем более, что обычно спокойный Зиновий уже явно возбудился. Он ослабил узел галстука — пиджак он так и не снимал, — и, хотя его лицо оставалось, как всегда, бледным, кончики ушей уже явно покраснели. Но тогда я рассудил, что гостя, пусть даже и фантазера, прерывать не годится. В конце концов, до сих пор ничего, кроме хорошего, мы от Зиновия не видели. Поэтому я промолчал, а Зиновий продолжил.

Желающих разбогатеть на покупке и продаже акций через Интернет, сказал Зиновий, десятки, если не сотни тысяч. В основном это простые американцы, не располагающие серьезными деньгами — они могут вложить в это дело тысяч по пять-десять, не больше, причем они не могут вкладывать их на долгий срок. Поэтому эти люди стараются найти быстро растущие маленькие компании, особенно только что возникшие, чтобы купить их акции, пока они на подъеме, а потом тут же, через несколько дней, а то и часов, продать. Но как узнать, какая компания пойдет вверх, а какая вниз? Серьезные аналитики, экономические прогнозы которых заполняют газеты и телевидение, мелкими компаниями не занимаются, они прогнозируют поведение экономики в целом, или ее отдельных отраслей.

Именно эту нишу и решил заполнить Зиновий. Он открыл на Интернете свой собственный сайт, на котором ежедневно появлялись рекомендации по покупке тех или иных акций маленьких компаний. Сообщалось, например, что акции компании АБВ вскоре должны повыситься, потому что компания разработала, к примеру, перспективную технологию пересадки печени. Такую информацию о компании АБВ легко было найти, и она была совершенно правдивой. Это, однако, еще не означало, что ее акции действительно пойдут вверх. Но предсказания, появившиеся на сайте Зиновия, в самом деле сбывались, причем буквально на следующий день.

Техника этого маленького экономического чуда была такая. Компания АБВ выбиралась среди совсем новых, у которых общее количество акций на бирже было сравнительно небольшим, скажем, двести тысяч, причем каждая стоила немного, допустим, пятьдесят центов. Одновременно с тем, как Зиновий рекомендовал покупать акции АБВ, он сам покупал, к примеру, десять тысяч этих акций, то есть пять процентов от общего количества. Пять процентов — это большой объем, и биржа реагировала на такую крупную покупку повышением цены, ведь акции АБВ внезапно начинали пользоваться спросом. Читатели сайта Зиновия, убедившись, что цена рекомендованных акций действительно пошла вверх, сами начинали их покупать, отчего акции поднимались еще выше и на следующий день достигали, скажем, пятидесяти трех центов. В этот момент Зиновий продавал акции, заработав за день шесть процентов от вложенной вчера суммы. Опять-таки, из-за крупной продажи начинался обратный процесс, и цена акций компании АБВ быстро снова возвращалась к исходным пятидесяти центам, а то и ниже. Те, кто успевал вовремя от них избавиться, не теряли ничего. Ну, а те, кто не успел…

Самое замечательное, что никакого мошенничества, по крайней мере легко доказуемого, здесь не было. Зиновий имел полное право уверовать в перспективы компании АБВ, поделиться своей уверенностью с читателями сайта — свобода слова гарантируется нашей американской конституцией, — а на следующий день разочароваться в этих перспективах. Поверившие Зиновию вкладчики не могли узнать, что первоначальный подъем цены спровоцировал сам Зиновий — тайна вкладов у нас в Америке соблюдается строго. А если бы и узнали, претензий к нему быть не могло. Никакого отношения к компании АБВ Зиновий не имел, и решение купить ее акции читатели сайта принимали самостоятельно.

Рая слушала Зиновия как завороженная. Я, однако, все еще упорствовал и пытался найти ошибку в его рассуждениях. Но ошибки не было. В самом деле, схема Зиновия опиралась на три главных компонента, каждый из которых уже существовал. Десятки начинающих компаний со сравнительно небольшим общим количеством акций появлялись на маркете ежедневно. Мелких вкладчиков, желающих быстро заработать — то есть потенциальных читателей Зиновия — было сколько угодно. А купить или продать акции с помощью Интернета можно было, как уже говорилось, за тридцать секунд.