Помоги проекту - поделись книгой:
Это сточные трубы.
Здесь вы рискуете в любой момент принять душ, и благодарите судьбу, если вас обольют просто грязной водой. Это может быть жидкость еще более благоуханная… Отсюда следует, что с гигиеной в городе далеко не все в порядке, и прогулка по Шибаму не доставит вам особого удовольствия. Хотя часть нечистот впитывается в землю, воздух буквально пропитан вонью.
Улицы в Шибаме очень узкие, когда идешь по ним, то ни на миг не покидает чувство, будто находишься на дне глубокого ущелья, куда не проникает солнце. Лишь в полдень, когда солнце находится в зените, его лучи падают на вас, причем почти отвесно. Улицы образуют невероятно острые углы, самые неожиданные изгибы и повороты. Никто из отцов города, по-видимому, не имел ни малейшего представления о том, что такое план городского строительства. В машине или повозке вы еще можете пробраться от ворот до первой площади, но, если вы захотите продолжить прогулку по городу, вам придется немедленно отказаться от каких-либо транспортных средств. Городские улицы слишком тесны. Как правило, разминуться здесь могут, да и то с трудом, только пешеходы, а глубокие сточные канавы, проходящие по самой середине улицы, вообще исключают езду на колесах.
В центре Шибама стоит мечеть, словно карлик среди великанов. Она тонет в нагромождении небоскребов, как церковь Святой Троицы тонет на Бродвее в Нью-Йорке.
В противоположность жилым домам, скучным и серым, арабские мечети очень красочны. Изящная отделка и стройные минареты делают их оазисами красоты посреди каменной пустыни, в которой нет ни одного зеленого дерева. Тем не менее мечети на родине Мухаммеда не идут ни в какое сравнение с мечетями, построенными в других странах ислама, поскольку в Саудовской Аравии, по моему мнению, сравнительно мало искусных мастеров и ремесленников.
Единственное, что является произведением искусства в домах Шибама, — это входные двери, большие и тяжелые. Как правило, их изготовляют из кедра, реже из пальмы и украшают замысловатой резьбой, однако не столь искусной, как в Мукалле. Замки отличаются чрезвычайно сложным механизмом: ключом служит нечто вроде деревянного гребня, с помощью которого открывается засов.
Оконные рамы тоже украшены резьбой, а окна такие маленькие, что, если кто-нибудь смотрит на улицу, его лицо закрывает весь оконный проем. На верхних этажах в окнах висят соломенные шторы, спасающие жильцов от солнечных лучей.
Однажды я заметил веревку, которая была натянута над улицей между двумя зданиями на уровне восьмого этажа. С помощью веревки обитатели соответствующих квартир обмениваются продуктами питания, табаком и другими не менее важными вещами. Это весьма практичное приспособление избавляет жителей верхних этажей от необходимости бегать вниз и вверх по лестнице, когда надо одолжить что-нибудь у соседа.
Если вам очень уж захочется увидеть зеленые деревья, придется ехать за город. Однако здешние пальмы такие пыльные и высохшие, что они больше похожи на деревья из пластика или папье-маше, чем на живые растения.
Как и большинство других городов Аравии, Шибам построен на небольшой возвышенности возле оазиса. Поэтому колодцы находятся за городом. Лишь при мечети есть маленький колодец, но, естественно, святую воду из этого колодца нельзя употреблять на мирские нужды. Поэтому весь день напролет между городом и колодцами двигаются толпы женщин, одетых в синее. Здесь, как и в других районах Саудовской Аравии, самую тяжелую работу выполняют женщины, и чаще всего их используют как вьючных животных.
Западная цивилизация сделала большой вклад в формирование одежды, которую носят женщины Шибама. У многих из них я заметил на голове какой-то странный предмет. Издали мне показалось, что это колпак, и, лишь приблизившись, я понял, что это никакой не колпак, а самая обыкновенная жестяная воронка!
Как оказалось, эта воронка была не только головным убором, но имела и чисто практическое применение. Когда женщинам надо перелить воду из колодезного бурдюка в свой собственный, они пользуются воронкой, чтобы не расплескать ни единой капли, а когда бурдюк полон до краев, воронку надевают на голову, и она защищает их от солнца.
В оазисе самое большое уличное движение, какое только возможно в пустыне. А громко ревущих ослов, несущихся во всю прыть, мне хочется сравнить с нашими велосипедами, на которых укреплены маленькие моторчики. Но в самом городе жизнь очень монотонная и бедная событиями. Лишь изредка приедет сюда какой-нибудь чужеземец, и поэтому наше появление в городе вызвало немалый интерес.
В Шибаме нет отелей, зато здесь есть один необитаемый дом, который предоставляют в распоряжение заезжих. В это время в городе, кроме нас, не было других иностранцев, и мы трое: Ниангара, шофер и я — оказались во всем доме единственными постояльцами.
Ходить по этому дому все равно что блуждать в недрах огромной горы. Температура воздуха здесь чудесная, как в прохладном гроте, но разобраться в запутанном лабиринте коридоров и комнат нелегко. Семь этажей и невероятное количество маленьких и больших комнат, не считая всевозможных кухонь и прачечных с крюками, на которые можно вешать бурдюки с водой. Возле каждого крюка устроено вентиляционное отверстие. Внешняя поверхность бурдюка немного влажная, и, поскольку воздушная тяга усиливает испарение, вода в бурдюке всегда холодная.
Во время нашего путешествия Ниангара выполнял обязанности повара, но, как только мы приехали в Шибам, где наняли нескольких слуг, его надо было часами упрашивать, чтобы он заварил чашку чаю. Иногда он все-таки соглашался принести мне стакан воды, но предпочитал обегать весь дом с первого этажа до седьмого в поисках кого-нибудь из слуг. Найдя слугу, Ниангара начинал весьма красноречиво упрекать его в нерасторопности, ибо у него всегда должен стоять наготове стакан воды для хозяина.
— Ну какой из тебя слуга? — патетически вопрошал Ниангара. — Когда же ты собираешься приготовить нам чай? А чем будешь кормить сегодня вечером? Смотри не ленись!
И если мне случалось подобным же образом отчитать потом Ниангару, местные слуги не могли скрыть своего злорадства.
Когда я посылал его за чем-нибудь в город и просил как можно скорее вернуться домой, то отпущенные ему десять минут превращались в час, а то и в два часа. Оправдываясь, он утверждал, что все это время бегал по городу и расспрашивал его обитателей о белом рабе, который якобы находится не то в самом городе, не то в его окрестностях. Поскольку именно этот вопрос и интересовал меня больше всего, я не мог порицать Ниангару за столь великодушный порыв. Но ответ он всегда получал отрицательный: никто видом не видывал и слыхом не слыхивал ни о каком белом рабе. Многие даже полагали, что если в Саудовской Аравии действительно где-то есть белый раб, то его нужно искать не здесь, а в пустыне. Скорее всего он находится в городе Сейюне, расположенном в нескольких днях езды от Шибама. Городом правит султан, у которого есть не только великолепный гарем, но и множество рабов-мужчин.
Известная склонность Ниангары к сочинительству, разумеется, была для нас злом, но злом не главным и, к сожалению, не единственным. Самым страшным злом были мухи. Как только пища появлялась на столе, я немедленно приступал к еде, и таким образом мне удавалось удерживать проклятых мух на почтительном расстоянии. Но однажды вышло так, что обед несколько минут простоял на столе. Когда же я заглянул в тарелку, то не смог даже разобрать, что там находится. Все было покрыто сплошной движущейся массой мух. Я вознегодовал и ужаснулся в одно и то же время, потом позвал Ниангару и попросил его принять меры, чтобы всю эту гадость выбросили в помойное ведро.
Когда через несколько часов Ниангара принес мне чай, я объяснил ему: раз еду обсидели мухи, ее надо немедленно выбросить. Он удивленно посмотрел на меня и для моего успокоения сообщил, что на кухне мух еще больше, чем в комнате, и пища, которую я ем каждый день, бывает обычно засижена не меньшим, если не большим количеством мух. И он их прогоняет как раз перед тем, как подавать кушать.
— И ты, о господин, ни разу не заболел от этой еды!
Что правда, то правда, я не заболел, но от слов Ниангары меня чуть не вывернуло наизнанку, когда я подумал о всех тех прелестях, которые в Шибаме принято выливать прямо на улицу и на которых так любят сидеть мухи.
Поскольку я не мог требовать от Ниангары, чтобы он все время стоял возле меня и отгонял мух, я достал свой карманный фонарь. Он был оборудован небольшим вентилятором, который получал питание от батарейки. Я поставил его возле тарелок и запустил на полную мощность. Конечно, мой обед немедленно простыл, но лучше есть холодную пищу, чем горячую с гарниром из мух. Кроме того, в Шибаме так жарко, что в горячей пище ни у кого особой потребности нет.
В ранние утренние часы Шибамский оазис иногда бывает окутан не обычным сырым туманом, к которому мы привыкли в Дании, а туманом из пыли. Как только забрезжит рассвет, горы, окружающие город, образуют на фоне утренней зари самые фантастические силуэты, окрашенные в самые фантастические тона. Некоторые из них еще совершенно черные, другие уже чуть подсвечены солнцем, а третьи словно растворяются в утреннем небе. Оазис просыпается медленно. Сначала холодно, но солнце быстро поднимается над горизонтом, и в половине восьмого его лучи уже в полную силу обжигают склоны гор. Оазис приходит в движение мгновенно, словно таракан, на которого направили пучок солнечных лучей через лупу. Ребята-пастушки бегут рядом со своими козами или гонят вниз по склонам стада баранов. Стада эти такие большие, что напоминают гигантский оползень, вдруг обрушившийся с гор на оазис. Одно стадо гонит красивая четырнадцатилетняя девочка; когда я хочу сфотографировать ее овец, она сердито поворачивается ко мне, и я спешу объяснить, что мне нужны ее овцы, а не она. В длинных черных покрывалах идут, спотыкаясь, маленькие девочки, многие из них уже прячут лицо под чадрой. Они направляются к колодцам или просяным полям, где отпугивают нахальных воробьев. Вот заскрипели колодезные колеса, и день начался.
При всяком удобном случае мы садимся в лендровер и совершаем долгие прогулки, стараясь уехать подальше от населенных пунктов, караванных дорог и оазисов, туда, где красота пустыни самая чарующая.
Это неистовая симфония красок и всевозможных оттенков, каких вы не найдете ни в Альпах, ни в цветущей Флориде. Стоит вам окунуться в пустыню, и вы чувствуете, что околдованы.
Однако в смысле комфорта наши поездки по пустыне, оставляют желать много лучшего. Бешеный ветер ударяет в лицо и свирепо впивается в кожу тысячами песчинок. То и дело мы вынуждены отрываться от романтического созерцания красот природы и смотреть прямо перед собой. Под огромными лавовыми глыбами, ровными, гладкими и наполовину засыпанными песком, прячутся глубокие ямы, если машина попадет в такую яму, катастрофы не миновать.
Иногда путешественника охватывает страх, почти паника. Подобное ощущение я однажды испытал в детстве, когда отошел слишком далеко от берега по молодому льду. Да и само одиночество в пустыне все время сдавливает вас железным обручем, разорвать который стоит немало усилий.
Все это время мы продолжаем поиски белого раба, который, по словам Ниангары, живет в Аравийской пустыне. В Шибаме его не оказалось; тем не менее по целому ряду данных можно было предполагать, что искать его следует в области Хадрамаут, возможно, в городе Сейюне.
Я ничего не имел против того, чтобы поскорее уехать из Шибама: наши частые вылазки в пустыню, излишняя любознательность и мои фотоаппараты показались шибамцам несколько подозрительными…
Однажды, подойдя к месту, где стоял наш лендровер, мы увидели толпу, обступившую его со всех сторон. Вообще в этом не было ничего необычного, но я быстро сообразил, что собравшиеся настроены довольно агрессивно. Один молодой человек, выразительно жестикулируя, объяснял своим согражданам что-то очень важное. Когда мы подошли к ним вплотную, возникло ледяное молчание, от которого мне стало немного не по себе.
Безусловно, говорили именно о нас, и говорили не слишком дружелюбно. Во всяком случае, когда мы тронулись с места, послышалось несколько выкриков, прозвучавших весьма воинственно, а поворачивая за угол, услышали, как нам вслед просвистел камень.
К сожалению, я так никогда и не узнал, что говорил о нас тот сердитый молодой человек, ибо, вернувшись домой, мы как можно быстрее собрали вещи и вскоре выехали из города.
Девушка-рабыня у колодца
Солнце только что зашло за горные цепи на западе, но еще не покинуло небосвода. Разноцветные потоки света льются через гребни хребтов, опоясывая небо оранжевыми, кроваво-красными и фиолетовыми полосами.
Совершенно зачарованный, я сижу в оазисе посреди пустыни между Шибамом и Сейюном и провожаю взглядом солнце. Позади остался трудный день, наполненный зноем, песком и ревом мотора.
Лишь здесь, под сенью пальмовой рощи, дающей защиту от палящих лучей солнца, под журчание воды, которую черпают из глубокого колодца и направляют по узеньким оросительным каналам через весь оазис, я забываю о песке и зное.
Вместо рева мотора я слышу теперь лишь монотонное поскрипывание колодезного колеса да шаги обитателей оазиса, когда они поднимаются вверх с полными бурдюками воды и снова спускаются вниз к колодцу за водой.
Вверх — вниз… Вверх — вниз…
На ослах или быках воду везут лишь в самые отдаленные уголки оазиса. А в основном жители оазиса носят бурдюки с водой на себе. Если же у кого-нибудь и есть осел, то хозяин идет в одной упряжке со своим четвероногим помощником.
От бурдюка веревка идет к колесу, которое выпилено из целого куска дерева и укреплено над самым колодцем. Чтобы вытащить из колодца бурдюк с водой, вы берете конец веревки, переброшенной через колесо, и медленно отступаете в небольшое углубление, вырытое возле колодца. Это и облегчает и ускоряет работу, к сожалению, бурдюк дырявый, и, прежде чем его удается поднять, из него вытекает слишком много воды. Если воду достают сразу несколько человек, они распускают конец веревки и каждый обматывает один конец вокруг бедра или пояса.
Когда бурдюк поднимают наверх, из него не выливают всю воду до последней капли. На дне бурдюка всегда остается немного воды, чтобы было легче зачерпнуть новую порцию.
Если какому-нибудь семейству удается приобрести вьючное животное, то управляет им мужчина. Женщина может разнообразить свой тяжелый унылый труд лишь плетением всевозможных циновок.
Прежде чем вырыть новый колодец, на соответствующем месте высаживают пальмы. Через несколько лет они вырастут, и в их тени смогут хоть немного отдохнуть и люди, и животные, работающие возле колодца.
В пустынях Саудовской Аравии работа часто сопровождается пением. Люди поют для того, чтобы подбодрить себя и своих товарищей, чтобы ввести верблюдов и ослов в нужный ритм работы. Когда вы поднимаете воду из колодца и потом тащите ее наверх, мелодия насыщена страстью и огнем, а когда вы медленно возвращаетесь к колодцу, она звучит гораздо спокойнее. Во время отдыха слышится мягкая незамысловатая песня, которую поют, непрерывно варьируя одну и ту же мелодию.
Я не слышал ничего прекраснее этих песен; они несутся, перекликаясь, со всех концов оазиса под скрип колодезных колес. Но как только заходит солнце, работа прекращается, и тут же затихает пение. Не плачут больше колодезные колеса, не слышно плеска воды, льющейся из бурдюка в маленький водоем. После захода солнца никто не думает больше об оросительных каналах, никто не открывает и не закрывает их маленьких шлюзов, чтобы вода из колодцев равномерно омывала весь оазис.
…На землю опустился великий покой. В долине тихо, как в церковном склепе. И когда где-то неподалеку вдруг пронзительно и отчаянно завыла собака, я даже вздрогнул от неожиданности. Потом снова мертвая тишина опустилась на оазис, на все это крошечное селение и его жителей, которые весь день трудятся не разгибая спины, чтобы напоить влагой землю.
Передо мной молчаливо сидит старый изможденный водонос. С семи часов утра и до полудня, а потом с двух часов до самого захода солнца, напрягая последние силы, он наполняет все ту же бочку Данаид. И при этом поет:
— Да, у меня много песен, — сказал он мне как-то вечером, — но приходят они ко мне, лишь когда я работаю.
Он почти то же самое, что раб. Никогда не уезжал из оазиса. Не знает, сколько ему лет. Не знает даже Корана. Он знает только, что есть некто, кого называют аллахом, и аллах когда-нибудь сделает его счастливым. Ему не платят заработной платы, но дают небольшую часть урожая, который он и его семья помогают выращивать.
В течение полугода, пока не вырос новый урожай, он берет еду, одежду и немного денег у своего хозяина. На эти деньги он покупает всякую мелочь у купцов, останавливающихся в оазисе. Зато когда урожай собран, хозяин по своему усмотрению сокращает причитающуюся водоносу долю. Водонос и его семья никак не могут свести концы с концами. И наверняка им никогда не удастся уехать отсюда.
У водоноса есть жена, двое сыновей и дочь. Я смотрю на девушку, и мои глаза встречаются с ее глазами.
В сумерках они сияют, как звезды. Они зачаровали меня с той самой минуты, когда я впервые увидел ее. Я почти не замечаю, что одежда ее состоит из жалких лохмотьев, которые совершенно скрадывают линии ее тела. Не замечаю и конусообразной соломенной шляпы, похожей на шляпы тибетских лам. Вижу только глаза.
Как и большинство женщин Аравии, девушка слегка подводит краской уголки глаз. Но кроме удивительно глубокого блеска, которым краска зажигает глаза арабских женщин, в ее взгляде какая-то бескрайняя даль, что-то необыкновенно задумчивое и загадочное… Я никогда не смогу забыть этого взгляда.
Она работала у колодца, как и вся семья, носила воду в маленьких бурдюках, поднималась от колодца вверх и снова спускалась… Вверх — вниз, вверх — вниз…
Наверное, если бы не она, я не просидел бы столько часов у колодца. Мы сидели и молчали, окутанные мраком аравийской ночи…
Жители этого маленького оазиса привыкли молчать, когда они отдыхают после целого дня тяжелой однообразной работы. Да и о чем им говорить между собой? День заканчивается и переходит в следующий, и все дни как две капли воды похожи один на другой. Лишь крайне редко происходят события, которые нарушают однообразие здешней жизни. Сегодня произошло именно такое событие: в оазис приехали чужеземцы. Однако побеседовать со мной обитатели оазиса не могут, ибо я не понимаю их диалекта, а говорить о госте в его присутствии им не позволяет врожденное чувство такта, хотя, разумеется, мне ни слова не понять из того, что они говорят.
Я тоже не хочу нарушать царящую здесь тишину. Лишь изредка бросаю украдкой взгляд на девушку с бездонными глазами. И беспрестанно спрашиваю сам себя, откуда в этих глазах столько непонятной магической силы…
О чем она мечтает? О далеких ли оазисах? Или о том, чтобы убежать отсюда?
Едва ли. За всю свою жизнь она ничего не видела, кроме родного оазиса, и вряд ли слышала от приезжих купцов рассказы о заморских краях, ибо они избегают разговаривать с женщинами. В этом оазисе она родилась, здесь она и умрет, если только какой-нибудь проезжий шейх или купец не купит или не похитит ее.
Мечтает ли она о том, чтобы сбросить с себя рабское ярмо? Мечтает ли о свободе? Но ведь она даже не представляет себе, что такое свобода!
Мечтает ли она о «большой любви»? В стране, где женщина должна делить своего мужа со множеством других женщин? В стране, где она нужна лишь для удовлетворения эротических прихотей мужчины и для продолжения его рода? В стране, где женщина стоит дешевле, чем верблюд?
Говорят ли эти глаза о великой боли или о трагедии? О неосознанных желаниях? О никогда не умирающей надежде почувствовать себя хоть когда-нибудь человеком?
Эти вопросы не давали мне покоя, и долго еще после того как я улегся спать, передо мной сверкали глаза аравийской девушки…
Далекий город
После неудачной попытки найти белого раба в Шибаме я добрался через несколько дней до Сейюна. Сейюн по-арабски означает «далекий город».
С крыши большого дворца, в котором меня поселили власти, открывается великолепный вид на большой оазис с гор Геддар и Джебель. Дома здесь не такие высокие, как в Шибаме, зато у них более опрятный вид. Лишь немногие имеют более трех этажей, но фасады их нередко отделаны искусными украшениями, чаще всего абстрактными. Разумеется, ни в Сейюне, ни в других городах Саудовской Аравии вы не увидите ни одной скульптуры и ни одной картины, изображающей человека или животное. Это запрещено Кораном.
В каждом доме живет только одна семья. Если членам семьи вдруг станет тесно, они могут надстроить свой дом. У всех зданий в городе плоские крыши, так что особых технических трудностей такая надстройка не представляет.
Дома здесь построены из глины. Когда глину привозят на строительную площадку, ее кладут на землю, причем толщина слоя составляет пятнадцать — двадцать сантиметров. Потом ее режут на прямоугольники со сторонами примерно 30×60 сантиметров, как у нас режут торф.
Когда глину замешивают, в нее добавляют солому, в результате строительный материал становится еще более прочным и долговечным. Он выдерживает любые испытания, кроме одного — сильного и продолжительного ливня. Но в здешних краях дождей почти не бывает, а для защиты от тех нескольких капель воды, которые раз в год выпадают с небес, местные жители принимают все необходимые меры предосторожности: верхние этажи в большинстве домов отделаны гипсом.
Гипс совершенно не поддается действию воды и в то же время позволяет сохранять в доме прохладную температуру, так как белый цвет отражает солнечные лучи. Кроме того, гипс позволяет судить о том, закончено строительство здания или нет. Только после того как верхний этаж оденется в белое, дом готов. Строительные работы ведутся без лесов, ибо стены такие толстые, что строители производят кладку кирпичей, стоя на самой стене. Потолки в домах довольно высокие, и потолочные перекрытия строят одновременно со стенами.
Люди состоятельные отделывают гипсом весь дом. Дворец, который полтора столетия назад был построен в Сейюне для султана Хусейна бен-Али Монсура аль-Кетири, весь сверкает ослепительной белизной. Глядя на него, невольно вспоминаешь сказочный замок Аладдина.
Над огромным подъездом, который по ширине нисколько не уступает городским воротам, развевается султанский флаг с белой звездой на красном фоне в обрамлении из зеленых и желтых полос. К небесам аллаха надменно вздымаются башни и купола. Трудно себе представить более контрастное и более волшебное сочетание красок, чем этот белый, как мел, дворец на фоне невообразимо синего небосвода. Возле дворца разбит большой сад с пальмами. Чтобы ухаживать за этими пальмами и поливать их, нужно немало рабов. Сад обнесен красивой каменной стеной с гипсовыми колоннами в современном стиле.
Откуда бы вы ни смотрели на дворец султана — и снаружи, и изнутри, — он кажется огромным. Он занимает площадь 150×150 метров и подобно другим зданиям Сейюна постепенно заостряется кверху.
Мне удалось добиться аудиенции у султана, и я спросил его, сколько в его дворце комнат.
Султан не знал.
— Я понимаю вас, ваше величество, — сказал я и выразил по этому поводу свое величайшее восхищение. — Вероятно, во дворце вашего величества столько комнат, сколько вашему величеству принадлежит рабов? — полюбопытствовал я.
— Нет, комнат у меня меньше, чем слуг, если вы имеете в виду слуг. Но если считать и маленькие комнаты, то их наберется довольно много…
— Если у вашего величества столько же комнат, сколько жен, то получится тоже внушительная цифра.
Султан отрицательно покачал головой.
— У меня гораздо меньше жен, чем говорят в народе.
Таким образом, узнать у султана, сколько у него рабов, жен или комнат, было не легче, чем выяснить, что он подразумевает под словом «слуга».
Потом мне рассказывали, что рабов султана называют домашними рабами и они живут немного лучше, чем обычные рабы. Однако сколько я ни пытался, мне так и не удалось узнать, сколько женщин в султанском гареме. Сведения на этот счет поступали самые противоречивые, но в общем их было что-то от трехсот до четырехсот. А комнат во дворце, как удалось выяснить впоследствии, около тысячи.
Сейюнский оазис подходит еще ближе к городу, чем Шибамский: кое-где он даже проникает между домами на самые окраины Сейюна, а в одном месте даже прерывает городскую стену. Значительный отрезок этой стены поднимается по склону одной из столовых гор, окружающих город, и гора эта является как бы продолжением городских укреплений. Если смотреть на стену сверху, например с плоской крыши султанского дворца, она чем-то напоминает Китайскую стену.
Столовые горы вокруг Сейюна — совершенно фантастическое зрелище. Некоторые из них достигают трехсот — четырехсот метров в высоту и нескольких километров в длину и ширину. Их склоны поднимаются сначала совсем ровно, словно стороны пирамиды, но внезапно на высоте около двухсот метров они переходят в гранитный массив с совершенно отвесными стенами. Лишь немногие альпинисты добираются до вершины. Однако будущие исследователи и путешественники смогут любоваться с вертолета величественными вади, которые вместе с горами превращают весь этот край в гигантский осколок керамики, испещренной трещинами.
Вся земля вокруг Сейюна покрыта толстым слоем невероятно мелкой пыли. Если взять горсть пыли и высыпать ее на землю, вы услышите плеск, будто льется вода. В то же время пыль эта такая сухая, что стоит плюнуть в нее, как она облачком взметнется вверх. Есть у нее еще одно характерное свойство: она совсем не пачкает вне зависимости от того, ходите ли вы по ней босиком, или она насыпалась к вам в башмаки или сандалии.
Поделиться книгой: