Помоги проекту - поделись книгой:
Дмитрий Иванов
Как прое*** всё
© Иванов Д., текст, 2016
© ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016
Я ненавижу книги.
Каждое утро я встаю, пью кофе, смотрю в окно и ненавижу книги. Одиннадцать лет. Каждый день и даже во сне я ненавижу книги и ищу истории, которые могли бы ни много ни мало… изменить мир. Мой мир, ваш мир, наш мир. Превращаю истории в кирпичики из бумаги и картона, кирпичики побольше и кирпичики поменьше, потолще и потоньше, черные и белые (только не горелые)…
Толстой. Достоевский. Гоголь. Ну, Булгаков. Ну, Чехов. Висят над школьной доской, пылятся. Их профили выбиты на медальках, напечатаны на конфетных фантиках, отлиты в бронзе, высечены в мраморе. А есть другие. Без фантиков, мрамора и даже без школьной доски. Неизвестные, не знакомые ни мне, ни вам (порой до самого выхода тиража из печати), но похожие друг на друга в одном: у них за душой есть классные истории.
Эти истории могут стать для вас… ничем не стать. А могут – утешением, советом, помощью, путешествием куда-то, откуда вы вдруг все увидите в невероятно четком свете и тут же все поймете, как будто знали всегда. Написанные из радости и боли, но никогда – из равнодушия. Из любви и ненависти, но ни разу – из душевного холода.
Берите, читайте или просто пролистывайте. Мните, разглаживайте, загибайте и отбивайтесь от (подставьте каждый что-то свое). Забудьте сразу по прочтении или запомните навсегда.
А я… я найду еще;)
У меня дома всего пять книг. Большая, маленькая, синяя, коричневая и… Мураками! Я не очень помню, кто автор у четырех из пяти, а с Мураками я люблю пить вискарь и слушать джаз.
Главное, зачем мне нужны эти книги дома – затем, что я их люблю перечитывать. Вот эта – про любовь и прощение, вот эта – по приколу, а вон та – про то, что грустное на самом деле часто – очень смешно – помогает не драматизировать всякую житейскую фигню.
Для меня книга – это кино, которое я сам режиссирую в своем воображении. Ни больше ни меньше. Посмотрел, получил эмоции и дальше ищешь что бы такого «снять». Меня интересует только история. Хорошая и хорошо написанная. И, желательно, не про вселенскую тоску, какое бы имя ни стояло на обложке и какие бы литературные премии книга ни получила.
Вообще не понимаю, зачем литературу сделали знаменем снобизма. Я обычный нормальный читатель, и я хочу просто развлечься. Хоть с Чеховым, хоть с этой, в черной обложке.)
Лишь бы история была клевой, и автор не зануда)
У меня никогда не было книжных полок, но я всегда покупала книги и закапывала их по углам в квартире, заваливала столы, набивала ими пакеты и откладывала на время, пока не приобрету большие такие, высокие книжные полки. Когда они появились, книги легли на них все своей массой и… застыли во времени, в ожидании, когда я их возьму и перечитаю. А я не брала и не перечитывала, некоторые даже ни разу не открыла. И стою я теперь периодически, любуясь на полки, и не поднимается у меня рука, чтобы нарушить порядок. И я стала думать, почему так: вроде бы все как надо – есть коллекция, живущая в уютном месте, а интереса прочесть нет, что случилось? И поняла, что случилась жизнь: «постарели» эти книги, а я как бы «помолодела». И неохота мне читать ладно скроенные по шаблону произведения, открывать одни и те же угрюмые обложки НАДОЕЛО. Хочется легкости «книжного бытия», хочется по-настоящему талантливой литературы, умеющей простым и веселым языком сказать о любых вещах, даже мрачных.
Теперь у меня есть книжные полки, и, хотя я знаю, что когда-нибудь и это новое осядет тяжелым нечитаемым грузом, я готова произвести революцию: повыбрасывать сегодняшнее избитое старое и поселить там то, что действительно будет пусть временно, но «работать» на меня – с удовольствием читаться…
Буквы и пробелы
Мой дорогой читатель! Я нечетко тебя представляю, я даже не знаю, есть ли ты. Но если ты есть, наверняка ты иногда ходишь по книжным магазинам. Я не знаю, для чего ты это делаешь, что ты там ищешь, в этих магазинах. Ведь буквами и пробелами сыт не будешь. Может, ты приходишь в книжный магазин, чтобы познакомиться с хорошенькой девушкой – ведь они часто ходят туда, правда, я не знаю зачем. А может, ты, читатель, и сам девушка, тогда зачем ты ходишь в книжные магазины, неужели для того, чтобы с тобой познакомился какой-нибудь неудачник? Но как бы там ни было, если ты ходишь в книжные магазины, ты наверняка видел полки, заваленные книгами «Как стать успешным за месяц», «Как стать сексапильным за 100 дней», «Как написать бестселлер», «Как продать родную мать», и так далее. Эти книги хорошо покупаются. Я не знаю точно, кто их покупает, но могу предположить: те, кто задает себе этот вопрос. Просыпается, видит полоску солнечного света на полу и спрашивает сам себя: «Как же, сука, мне стать сексапильным?» Пойду куплю книжку, там все написано.
Да, это правда, и я не могу скрывать ее от тебя, дорогой читатель: 98 процентов населения планеты – кретины, и с этим ничего нельзя поделать. Но как быть с оставшимися двумя процентами? На полках нет книг, отвечающих на вопросы, которые мучают их. Эти два процента не спрашивают себя по утрам: «Как мне стать сексапильным». У них другие вопросы. Значит, для них должны быть готовы другие ответы. «Как так и не найти себя в 37 лет», «Как не обрести много-много друзей и потерять одного-единственного друга, потому что он авангардист и наркоман»… Ну а бестселлером для двух процентов, без сомнения, должна стать книга «Как про***ть всё». Такую книгу, а вернее, эту самую книгу, ты и держишь сейчас в руках, дорогой мой читатель.
Ничего не обещаю. Я не могу бросить спасательный круг, я могу бросить тебе только камень.
В этом тексте ты не найдешь босых следов античности и окаменелых философских ракушек. Буквы и пробелы. Вот все, что я могу тебе предложить.
Мой долг
Мой долг – рассказать, как это случилось со мной. Как я распорядился тем немногим, что у меня было, – жизнью. В другой ситуации я не стал бы об этом рассказывать, потому что это не престижно. Я имею в виду, это не престижно – рассказывать, как просрал свою жизнь. Но долг заставляет. Я расскажу.
Вот сейчас все говорят – нет современного героя! Искусствоведы в панике. Искусствоведы плачут: нет героя, где герой? Нет его. Беда? Да. А ведь искусствоведы, хоть чаще всего они и извращенцы, в данном случае правы. Плохо без героя. Когда нет героя, искусству нечем заниматься. Потому что искусство без героя – это псевдоискусство. Сейчас вокруг одно псевдоискусство. Делают его люди, которые, может, с радостью делали бы искусство. Но они не могут, потому что у них нет героя. Потому что на том месте, где раньше были герои, сейчас пидарасы. Печально? Да.
Онегин и Татьяна
Кто в первую очередь приходит на ум? Конечно, Евгений Онегин. Созданный гением Пушкина герой просрал все: имение, состояние и, наконец, Татьяну. Онегина, как истинного героя, огорчила только последняя потеря. Потому что во все времена имение и состояние были для героя не важны. Нет, состояние для героя важно – его внутреннее, сумеречное состояние. Но это другое. Онегин проебал Татьяну. Она любила его, но он был слеп, потому что был эгоистом. Герои всегда эгоисты, и зачастую именно это приводит их к полному просёру. Когда Онегин просрал весь бабос, это его не огорчило. Хотя потеря бабоса, как принято считать, ведет к потере респекта. Но Евгений был героем и знал: даже если он просрет весь бабос, а с ним и весь респект в современном и отвратительном ему обществе, у него все равно останется огромный запас самореспекта. А это для героя главное. Потому что герой, который знает про себя, что он уже не герой, – это кто? Это пидарас натуральный, которых во множестве я наблюдаю в современном и отвратительном мне обществе.
Когда Евгений просрал любовь, он расстроился. Как правило, после этого следует кончина героя, которую Пушкин не стал описывать – ему было это трудно, ведь он любил Евгения. Но мы можем быть спокойны за Онегина: Евгений долго не прожил. Что это за герой, который, просрав все, просрав любовь, после этого спокойно живет? Это не герой. Это пидарас. По-другому не скажешь.
Джим и папа
Авот еще пример. Герой так герой, с него пример брали многие мои покойные друзья, потому что дурной пример заразителен: Джим Моррисон. Упрекнуть Джима не в чем. Конечно, многие упрекали: что ж так рано умер, что ж так мало оставил альбомов и так много вопросов. Тора для кретинов – «Википедия» и вовсе заявляет: «…Судьба Джима представляла собой скоростной спуск по наклонной плоскости: пьянство, аресты за непристойное поведение и драку с полицейскими, превращение из идола для девочек в толстого бородатого неряху…» Гори в аду, «Википедия», что с тебя взять, в тебе статья про Владимира Путина в тридцать раз больше статьи про Джима Моррисона.
Зачем Джим поступил так со своей жизнью, со своей группой, со стихами, которые не написал, хотя мог? Нет. Не геройские это вопросы, не геройская тема. Потому что геройская тема – это оставить после себя обязательно короткий и обязательно трагический след. Джим принадлежал к легендарному поколению, просравшему все. Будучи мажором, он рано понял, что вокруг него и в окружении папы – одни пидарасы, и его самого, адмиральского сынка, ждет та же участь. Джим не мог с этим смириться. Он был решителен, он сделал все правильно. Просрал большие поэтические планы. Но что это такое – «большие поэтические планы»? Это только у пидарасов могут быть планы издать полное собрание сочинений и перевести его на языки экономически развитых народов. Потому что экономически отсталым народам переводная поэзия не нужна, у них, как правило, до хуя своей поэзии, свою-то девать некуда, а вот экономически развитые народы своей поэзии не имеют и поэтому вынуждены читать в переводах чужую.
Как поэт может жить долго? Сейчас нет героев, но есть поэты-старики. Поэты-пердуны. Посмотрите на них. Какой позор! И еще есть поэты-стартаперы. Они молодые, они с утра не пьют и не курят, не жахаются героином, а занимаются своей карьерой. Просыпаются, умываются, тщательно, как кошки, потом – нет, не бреются, борода у них не растет, потом снимают пижаму, они спят в пижамах, потом завтракают, овсянкой и апельсиновым фрешем, чтобы жить долго. Потом занимаются, своей карьерой. Стартапом. С утра. До вечера, когда опять надевают пижаму и мажут кремом лицо, чтоб оно не старело. Поэты-пердуны и поэты-стартаперы.
Джиму было бы тяжело это видеть. Он умер в 27, сейчас ему было бы, наоборот, – 72. Он всё правильно сделал. Прожил короткую жизнь, как герой. Просрал все, но не просрал главное. Остался героем. Джим положил свой мощный хуй на современный ему американский истеблишмент. Хуй поэта пережил его. И мы и сегодня наслаждаемся замечательными подвигами Джима, сохранившимися на аудио и видео.
Лексические нормы
Здесь следует, то есть пора, сделать небольшое отступление по поводу лексических норм в данном произведении. Читатель, вероятно, заметил, что в тексте нет-нет, а встречается слово «хуй». Автор понимает, что употребление таких слов может оттолкнуть неподготовленного читателя, но что еще более страшно для автора – неподготовленного издателя. В этой связи автор даже размышлял, не обойтись ли ему вовсе без подобных терминов. Но очень скоро пришел к пониманию, что без слова «хуй» разговор о героях и полном просёре будет до обидного неполным. Чего я позволить категорически не могу.
Тогда я стал размышлять: а может, подготовить неподготовленных, то есть сделать комментарий, в котором объяснить читателю (и издателю), что в данном произведении слово «хуй», как и другая непотребщина, употребляется в совершенно особенном смысле? То есть под этим словом автор понимает чаще всего не столько собственно пенис Джима Моррисона или других парней. Под этим словом автор понимает символ, своего рода флаг над сожженной дотла, но не покорившейся врагам крепостью; хуй героя дорастает до сверхсимвола, сверхсимвола, который на законных основаниях может быть употреблен автором.
Русская традиция
Что касается русской героической традиции, то здесь понимание слова «хуй» как сверхсимвола наиболее заметно. Не секрет: когда нигеры пишут на заборе слово
Русский человек пишет на заборе слово «хуй» совсем из других побуждений. Издревле на Руси (со времен Ярослава Мудрого) это слово на заборе пишут не только и не столько подростки (подростки здесь наиболее близки к нигерам), но и взрослые – отцы, а иногда даже деды, уважаемые на работе и в обществе люди. Почему они это делают? Когда взрослый человек пишет на заборе слово «хуй», он имеет в виду, конечно, не хуй, предмет хоть и радостный, но обыденный и понятный. Он говорит о себе – предмете непонятном и чаще всего безрадостном. Он дает себе наиболее точное и емкое определение. Русский человек поступает честно, когда таким образом признает, кто он есть на земле, тем более что, как правило, в этот момент его никто не видит, а это всегда облегчает честность признания перед самим собой и Богом. Некоторые русские люди, а именно они наиболее интересны автору, так как они и есть герои, напротив, пишут на заборе, когда их все видят. В этом есть мужество. Слово «хуй» на заборе – это всегда крик, обращенный в космос, это протест, это осознание собственной малости в сравнении с раскинутой над головой насмешливой бездной.
Вот в таком смысле все это видится.
Малые частицы
Но потом автор понял, что все это сложно и что все это тем более отпугнет неподготовленного читателя и издателя. Почти потеряв надежду найти выход из этой ситуации, я даже позорно размышлял, не замаскировать ли слово «хуй» каким-то не обидным, приемлемым и для издателя, и для читателя образом – так, чтобы смысл оставался ясен, а внешняя грубость термина ушла. Вертелись в голове такие модуляции, как, к примеру, «хуц». Например: Онегин положил свой бледный хуц на светский Петербург. Вроде бы и довольно понятно, и вместе с тем не грубо. Хуц – в этом даже есть какая-то интеллигентность, это даже похоже на фамилию какого-то физика-еврея. Так и видится статья в «Педивикии», Торе для леммингов: «Иосиф Израилевич Хуц, академик, друг и соратник академика Иоффе». Фотография: бородка, над ней взгляд печальный, чуть тухлый от формул. Хуц всю жизнь работал как проклятый, чтобы на закате, уже перед смертью, открыть, вывести на кончике карандаша новую малую частицу. Это престижно, считается у физиков, – на кончике карандаша вынуть из тьмы какие-то частицы, столь малые и жалкие, что никому, кроме открывателей, они и не нужные, но важные для понимания законов Вселенной.
Иосиф Израилевич открыл новую малую частицу, позвал ученика Борю, показал ему эту частицу, все про нее объяснил, подарил Боре микроскоп, дошел до своего любимого диванчика без одной ножки и умер. Да. Так оно чаще всего и бывает: для понимания законов Вселенной нужно найти частицу, самую малую и жалкую. Автор находит это печальным. Открыватель находит частицу, но счастья от открытия ощутить не успевает, силы покидают его – слишком много он отдал их науке. По концовке ученый гибнет. А частица, открытая им, живет. Автор находит это все… нет, не просто печальной, а подлинно трагической хуйней.
Итак, хуц. Но – нет и еще раз нет. Есть в этом что-то стыдливое, позорное; это как прикрыть хуй Джима Моррисона фиговым листком – что хоть и придало бы Джиму определенную античность, но порядком огорчило бы его. И тогда автор принял мужественное решение смотреть правде в глаза. Это страшно, но честно. Поэтому здесь и далее хуй в тексте будет фигурировать как хуй, а не как физик И. И. Хуц. Да, таким решением автор решительно отсекает многомиллионную армию неподготовленных читателей и издателей, сделав ставку на подготовленных, а их мало. Но в этом есть героизм. О героях моральное право говорить имеет только герой.
Мосфильм
Продолжая разговор о героях и просёре, нельзя не вспомнить тусовку Олега Даля, Владимира Высоцкого, Василия Шукшина. Это была крепкая водочная туса. У них просто не было мазы взять ЛСД, как у Джима Моррисона, потому что в буфете Мосфильма ЛСД не продавали, и они убивались водкой. Водка – короткий путь к успеху. Герои идут прямо к цели. Герои не виляют жопой, как пидарасы. Потому что только у пидарасов целью может быть жизнь и все ее блага. Цель героя – смерть и все ее блага. Посмертная слава, посмертные издания, посмертные гонорары для пидарасов-наследников. Характерно, что герои никогда не могут воспользоваться благами своей цели. Поэтому они – герои.
Широко известно, что Олег Даль, Владимир Высоцкий, Василий Шукшин чувствовали себя в современном и отвратительном им советском обществе один хуже другого. От этого они жались друг к другу, вместе бухали и, как следствие, так и отъехали, всей тусой. Это вызывает уважение. Хорошая организация, синхронность. Они заимствовали ее у пловчих-синхронисток. Синхронно выставили ноги на прощание и под трагический музон синхронно погрузились. Это красиво.
Сейчас все только изображают героев. На том же Мосфильме сейчас – где герои? Нет их. Взял в руку пистолет – уже герой. Но что это за герой? На экране он с пистолетом в руке, а в жизни педик, и голос тонкий.
Плохого кино больше, чем хорошего. В плохом все кончается хорошо. В хорошем все кончается плохо. Взять «300 спартанцев». Что сделали «300 спартанцев»? Вышли толпой из трехсот пацанов на миллионную армию пидарасов-персов и проебались. «Лицо со шрамом» – герой проебался. «Гладиатор» – тоже. «Последний самурай» – и тот проебался. А что еще мог сделать последний самурай? Открыть суши-бар? Нет. Смерть лучше суши.
Пол Маккартни
Изображать героя может любой пидарас. А герои не изображают героев. Скорее, наоборот: герои часто выглядят, да и ведут себя, как скоты. Это традиционная, чисто геройская маза. В основе ее лежит, ясен-опасен, протест. Так, кстати, можно легко отличить героев от мимикрирующих под них пидарасов. Герои часто выглядят как скоты. А пидарасы всегда опрятны и пахнут
Пидарасы и геи
Здесь пора дать определение и часто встречающемуся в этом тексте термину «пидарасы». Не нужно путать «пидарасы» и «педерасты», то есть геи. Пидарасы – не значит геи! То есть не обязательно они геи. Сексуальный аспект в этом термине не является определяющим. Более того: хоть и редко, но геи бывают не пидарасами, а, наоборот, героями: широко известен гей и при этом не пидарас, а хороший вокалист и прекрасный человек Фредди Меркюри; также педерастом, пиздатым по своей экспрессивности балеруном, героем по жизни был Рудольф Нуриев.
Под пидарасами в этом тексте понимаются люди без стыда и совести, пустые и меркантильные, как бы выжженные изнутри – то есть большинство (98 процентов) взрослого населения планеты. Пидарасов всегда большинство. При этом их все время становится больше за счет высокой рождаемости. А героев мало, и при этом их постоянно становится меньше – за счет высокой смертности.
Доволен детством
Конечно, все проследить надо с детства. Все прекрасное в человеке и весь кал в нем – всё начинается там, в детстве.
Доволен ли я своим детством? Не всегда.
Жалею ли, что детство прошло? Да. Каждый день.
Все дети – хорошие люди. Я не верю в детей-пидарасов. Дети верят, что мама красивая, а папа починит. Потом дети вырастают и понимают, что их наебали. В зависимости от того, какое решение они принимают в этой связи, они и становятся либо пидарасами, либо – много реже – героями.
В детстве я не знал, что впереди меня ждет полный просёр. Вот почему мое детство было счастливым.
Полный просёр – определение
Здесь следует, наконец, уточнить понятие – «полный просёр».
Следует различать простой просёр – он бывает не только у героев и может случиться у рядовых пидарасов. Простой просёр – это неудачный день, или невыгодный контракт, или упавшая цена на акции. Также простой просёр может случиться от соединения в желудке несоединимых продуктов – в этом случае он сопровождается газами. Впрочем, и упавшая цена на акции также нередко сопровождается у пидарасов газами.
Сильно и очень невыгодно отличается от простого просёра так называемый полный просёр (тотал проёб). Случается он только у героев, так как пидарасы полного просёра боятся и не допускают. Полный просёр – это чисто геройская маза. Это быстрое и необратимое разрушение карьеры, судьбы и, как правило, самого организма героя. Это скоротечный распад героя на части, не подлежащие повторной сборке. Процесс этот, как правило, эффектен как зрелище, из-за чего привлекает толпы зевак-пидарасов.
Справедливости ради надо признать, что полный просёр в отдельных случаях также может – но только сознательно, это важно! – сопровождаться у героев газами (см. выше о героях и скотском облике).
Новый год настает
Однажды папа и мама готовились к Новому году. Папу и маму я очень мало помню вместе. Мама ушла от папы, когда я был маленький, потому что он много пил и дрался. На самом деле он был добрый. Мама говорит, что он много пил и дрался, потому что рано попал под дурное влияние друзей. Но я знаю, что это не так. Я сам провел под дурным влиянием друзей много лет. И знаю, что друзья ни при чем. Они сами мучаются.
Что-то есть такое внутри у человека, из-за чего он пьет и дерется. Что-то мучает его, а как избавиться от этого, он не знает. А окружающие его люди вместо того чтобы помочь ему, только и говорят, что вчера он снова вел себя как скот, всех обидел, а себя унизил, и теперь все они, кто видел это, будут это долго помнить, и ни за что не забудут, и будут всегда ему об этом напоминать, потому что люди пять минут помнят хорошее и всю жизнь помнят плохое, и от этого возникает злость, и начинаешь бить окружающих за их такую памятливость.
Близкие героя – бедные люди. Они не хотят верить, что в семье появился герой. Потому что для семьи это всегда большая беда.
В тот день папа не пил и не дрался. Он улыбался и был в белой рубашке. Они с мамой поставили в комнате огромную елку. Мы жили тогда в доме с очень высокими потолками. Елка была большая, и она пахла, как пахнет в детстве елка. Сильно так. Потом папа и мама стали вешать на елку игрушки. Игрушки тоже были очень волшебные. Их купил мой дедушка, он был чекист, палач. Он как-то достал по своим секретным палаческим каналам немецкие игрушки, таких тогда нигде не продавали. Фарфоровые католические домики, гномики, феи – в общем, всякая сказочная хуйня, очень красивая. Мама и папа мне показывали каждую игрушку, я любовался ею, а затем игрушка отправлялась на елку. Скоро елка стала вся в игрушках. Папа зажег гирлянду, это были маленькие лампочки в форме свечечек разных цветов. Свечечки горели. В комнате мама выключила свет. Стало вообще сильно волшебно. Горели свечечки, переливались на елке игрушки. Я помню, даже затаил дыхание, так это было красиво. Потом мама и папа ушли из комнаты резать птицу, на кухню. А меня оставили наедине с елкой.
Я долго ходил вокруг елки. Смотрел на нее. Я тогда не знал, что все это навсегда запоминаю. Я бы это и не запомнил, если бы не то, что случилось потом. Я потянул одну игрушку, хотел ее рассмотреть. Это был маленький сказочный домик, в маленьком окошке уютно горел свет. Я помню, мне очень хотелось попасть в этот домик, побыть там, внутри. Но это было невозможно, и я это понимал, несмотря на все свои странности, а в детстве я был странным, молчаливым, многие соседи даже думали, что, когда я вырасту, я буду дебилом, и мама плакала, когда ей это говорили. Но потом она показала меня врачу, он сделал мне снимок черепа и, улучив секунду, когда мама не видела, потому что рассматривала снимок моего черепа, вдруг подмигнул мне. А маме сказал: «У вас нормальный ребенок, поздравляю!»
Думаю, этот врач сам был такой же, как я. Он подмигнул мне, как бы говоря – не бойся, я тебя не выдам, мы должны поддерживать друг друга. Потому что это чисто геройская маза – поддерживать друг друга в мире, где все друг другом питаются. А героями питаются все. Героев всегда легко узнать по тому, что они стоят, а вернее, чаще всего лежат, на самом дне, внизу пищевой цепочки. То есть они никого не едят, потому что они сами – еда. Так вот, я не мог попасть внутрь волшебного домика. Тогда я решил хотя бы заглянуть внутрь через окошко. Там я предполагал обнаружить волшебство. Потому что был уверен: волшебство существует. Я и потом, когда вырос, всегда был уверен, что волшебство существует. У меня никогда не было доказательств. Но я всегда знал, что оно есть. Так всегда начинается полный просёр – он всегда начинается с волшебства. Точнее, с твоей уверенности в том, что оно, волшебство, существует. И ты начинаешь действовать так, будто оно существует. И попадаешь в полный просёр. Но ты сам выбрал этот путь. Теперь иди.
Мой папа, как оказалось, плохо закрепил елку. Или она была слишком большая и от этого неустойчивая. Так бывает. Величие часто напрямую связано с неустойчивостью, шаткостью, падкостью, наконец. Я всегда это чувствовал на себе. Когда я потянул игрушку, вся елка вдруг пришла в движение. Я успел посмотреть вверх. И увидел, как сверху на меня падает огромная ель. Сверху на меня летели с разной высоты, как бомбы, игрушки. Они сыпались сверху и взрывались, падая на паркетный пол. Потом елка накрыла меня полностью. Темным, колючим, пахучим кошмаром. Это был настоящий, трагический, полный просёр. В ту секунду я подумал, что было бы спасением сейчас умереть. Потому что родители теперь – за то, что я сделал, – будут меня страшно убивать.
Но, к моему огромному удивлению, меня не убили. Наоборот, мне очень повезло – так бывает в детстве, так бывает только в детстве. Мама испугалась за меня и поэтому совсем меня не ругала. И даже сказала, что игрушки ей совсем не дороги, а я дорог, и что я могу их все разбить, если хочу, лишь бы я сам был цел. А я заплакал, потому что мне, наоборот, было очень жалко игрушки. И я подумал, что лучше бы я разбился, а игрушки уцелели.
Когда я вырос, я потом много раз, при самых разных обстоятельствах, пытался исполнить это свое детское желание.
И еще я навсегда запомнил – что сказка может упасть на голову сверху, как бомба.
Слава и почести
Выше уже было сказано, что моя молчаливость в детстве была причиной серьезного беспокойства моей мамы. Она опасалась наследственности по линии папы. Ведь дедушка (отец папы) был чекист (палач), а его сын и мой папа – синяк (алкоголик). Мама очень боялась, что две эти романтические профессии наложатся как-то одна на другую и в результате миру в лице ее сына явится монстр. И действительно, я все время молчал. Все младенцы плачут, гукают, пукают, дают миру знать о своем отношении к нему. А я молчал, и от этого у мамы все холодело внутри. Она думала, что все-таки наложилось по линии папы. Но однажды произошел случай, который избавил маму от этих тяжелых мыслей.
У нас во дворе жила девочка, дочка соседей. Она любила играть со мной. Ее звали Лиля. Лиля была красивая. Мне очень нравилось, когда она брала меня на руки. Я хотел Лилю. Однажды Лиля – она не подозревала о том, что я ее хочу, и чмокала меня всюду, не подозревая, что от этого я хочу ее еще больше и именно поэтому писаюсь, – так вот, однажды Лиля взяла меня на руки и стала играть со мной в «ура». Лиля любила играть со мной, а точнее, играть мной в эту игру. Она подбрасывала меня высоко в воздух и кричала: «Ура!» Мне это нравилось. Как всякому герою, мне нравились слава и почести. Я улыбался. Улыбался я скупо, как подобает герою, которому почести нравятся, но которого они не слепят.
В тот памятный день Лилю неожиданно позвала ее мама. Лиля обернулась – то есть на секунду отвлеклась. Я взлетел в небо, подброшенный смуглыми руками Лили, я парил в синем небе (было летнее утро). И вдруг вместо женских рук меня встретил асфальт. Я упал. Это был полный просёр. Все соседи выбежали смотреть. Моя мама сразу отъехала в обморок. Лиля тоже отъехала. Даже мама Лили отъехала, но она притворялась, она меня не любила и была рада, что я упал.
И тогда я закричал. Но что это был за крик! Младенцы так не кричат. Я кричал громко, долго, потому что понял: славы нет и почестей нет, нет чуда, нет величия, нет женских рук, нет летнего утра. Ничего нет. Есть только асфальт. Я кричал. Мне было обидно и больно, больно и грустно. Потом это вошло в привычку. В том смысле, что именно так я потом чувствовал себя всю свою жизнь.
Бабушка
Бабушки бывают тусклые, бесполезные, бесформенные. Это можно понять, старость не радость. А моя бабушка была красивая. Она была трансильванкой. Широко известно, что Трансильвания – родина графа Дракулы, вампира и романтика, и, насколько я знаю, родственника моей бабушки по отцовской линии. У моей бабушки были черные волосы и присущие трансильванкам синие, такие синие-синие глаза, холодные и очень гордые. А лицо у бабушки было матово-белое. Топ-модели бьются за это сочетание: черные волосы, синие глаза, белая кожа. Но бабушка не билась за красоту, а просто носила ее, как платок.
Моя бабушка воспитала меня. Мой папа не смог воспитать меня, потому что он синячил и в его голове постоянно пели цыгане, вот так: «Ай-нэ-нэ-нэ, ай-нэ-нэ!» Это свело папу в могилу. А мама тоже не могла воспитывать меня, потому что в голове папы пели цыгане – «Ай-нэ-нэ-нэ, ай-нэ-нэ!» – и на маму легла вся ответственность. Маме пришлось много работать, чтобы обеспечить меня всем необходимым: фломастерами, пеналом и ранцем, а также лечить меня от детских болезней, поэтому мама сильно уставала. И меня воспитывала бабушка.
Бабушка была свирепа. Ее даже побаивался дедушка, то есть ее муж, старый винодел, молчун, человек мощный, изготовленный из цельной глыбы гранита.
Бабушка умела так взглянуть своими холодными синими глазами, что внутри у человека разливался холод и человек моментально заполнялся льдом. А будучи заполненным изнутри голубым, прозрачным льдом, человек полностью утрачивает волю. Это очень опасно. Если это состояние вовремя не прекратить, человек может погибнуть. Конечно, бабушка редко доводила дело до этого.
Бабушка видела будущее. Когда в детстве я узнал, что бабушка видит будущее, я очень удивился и спросил, как она это делает и зачем. А бабушка ответила, что она не знает, как это делает, а нужно ей это для того, чтобы готовить галущи – трансильванскую долму. Для приготовления очень вкусной долмы важно знать многое: в какой день сорвать виноградный листок и какой именно листок сорвать из тысячи возможных, сколько рисинок спрятать в каждый виноградный листок, в какой час зажечь огонь под казаном, а в какой погасить, и в какую минуту подойти к казану, снять крышку, понюхать вкусный воздух и сказать: всё.
Дар предвидения позволял бабушке, конечно, не только готовить галущи. Попутно она знала, кто когда родится и умрет, когда будет дождь, когда снег, когда засуха. Часто к моей бабушке приходили разные люди с нашей улицы и просили сказать им, что с ними будет. Бабушка одним говорила что-то на ухо, и они смеялись и благодарили бабушку, а другие, наоборот, плакали и спрашивали бабушку: «И что, ничего нельзя сделать?» А бабушка говорила, что нельзя. А некоторым, кто ей не нравился, бабушка ничего не говорила, прогоняла их, и они убегали с треском: это трещал заполнявший их лед.
Бабушка всегда была очень доброй ко мне, она никогда не смотрела на меня так, чтобы я заполнился льдом. Она мне пела очень старые песни. Бабушка сама не знала, на каком они языке. Эти песни ей пела ее бабушка, а той – ее, и даже бабушка Дракулы, звавшая его просто Владик, не знала, на каком они языке. Песни были разные, веселые и грустные. Грустных было больше. Я спросил однажды бабушку, почему грустных песен больше. Бабушка сказала, что я глупый.
Первое появление Светки
Героя всегда можно узнать по этому признаку: детство у него затянувшееся. Потому что герой только в детстве чувствует себя хорошо. Только пидарасу хорошо быть большим. Герою хорошо быть маленьким.
Герой до конца своих дней ждет. Чего? Чуда. Ждет, что наступит другая, настоящая жизнь. А пидарас ничего не ждет, потому что знает – в жизни надо выебать Светку и купить квартиру. Это ему, если положить на вышеназванные великие цели всю жизнь, чаще всего удается. Так человек и становится пидарасом. А герой скорее умрет, чем станет пидарасом. То есть справедливости ради надо сказать, герой тоже может выебать Светку, но всегда сразу же горько сожалеет об этом и убегает. А пидарасы остаются со Светкой.
Как-то я отвлекся, и откуда-то появилась эта Светка. Вымышленный, демонический персонаж.
Виновата среда
Конечно, во всем виновата она, пидараска-среда. Родители героев, они всегда, даже если отрицают это потом в интервью, виноваты в том, что вырастили героев. Часто это происходит оттого, что родители стараются дать ребенку все лучшее, чего у них не было, и оградить его от всего худшего, что у них было. Вот так и получаются герои. Так делать нельзя.
Поделиться книгой: