Бела. Обоснование? Во-первых, практическое. Просто невозможно так танцевать. Не успеешь сделать и двух па, как уже подходит кто-нибудь из вас и отбирает ее. Но пойдем дальше: вместо лекции в университете мы все время караулим друг друга, опасаясь, как бы кто-нибудь один не обскакал остальных. Далее, каждый день мы стремимся надеть хороший галстук. Но ведь это невозможно! Мы же договорились повязывать красивый галстук изредка, лишь тогда, когда кто-то из нас идет на свидание с девушкой. Да и то с согласия всех членов гвардии. А сейчас? Мы докатились до того, что Тамаш явился в нарядном галстуке на семинар профессора Рабштерна. Куда уж дальше!

Все. Правильно! Это убедительно! Принимаем!

Бела. Во-вторых, обоснование принципиально-идейное. Друзья, французская гвардия! Вот уже более трех лет мы плечом к плечу, в тесном единстве, ведем борьбу. Нас не поколебала болтовня Экхардта, и конспекты Часара не внесли разлада в наши ряды. Но сейчас, сейчас… Неужели мы отступим? Неужели возможно, что при отступлении наше единство рухнет и мы поодиночке, обескровленные падем к ногам желторотой девицы?! Неужели это возможно? Возможно! Но этого нельзя допустить! Гвардия умирает, но не сдается!

Все. Правильно!

Бела. Итак, вы согласны?

Все. Голоса. Согласны! Конечно! Правильно!

Бела. Против есть кто-нибудь?

Шандор. Есть!

Ропот удивления, звон бокалов.

Бела. Тихо! Он имеет на это право! Выслушаем его!

Шандор. Ребята. Это ведь шутка… И, как шутка, она хороша.

Все. Для него это шутка? Неслыханно!

Дешке. Единство гвардии для тебя шутка?!

Шандор. Шутка. Да! И я принимаю в ней участие и не испорчу ее. Однако никаких обязательств на себя не возьму, это уже выходит за рамки шутки. Предположим, что кто-либо из нас всерьез пожелает ухаживать за Моникой…

Бела. А кто из нас этого не захочет?

Дюла. Вот-вот! Кто бы от этого отказался?

Шандор. Но ведь до сих пор мы не ходили на свидания скопом, верно?

Дюла. Это другое дело!

Бела. Речь как раз и идет о том, что Моника… интересует всех нас, каждого из нас…

Андраш. Вот именно!

Шандор. Но, однако…

Андраш. Не будем спорить, давайте проголосуем!

Все. Проголосуем!

Бела. Поскольку ты, как видно, продолжаешь держаться особого мнения, я вынужден спросить: подчинишься ли ты решению большинства?

Шандор. Гм-м… подчинюсь.

Бела. Итак, голосуем! Кто за это предложение? Кто против?… Нет. Воздержался? Один. Благодарю. Итак, предложение обрело силу решения. Предупреждаю: того, кто его нарушит либо же по злому умыслу попытается надуть остальных, мы будем рассматривать как предателя. Согласны?

Все. Правильно! Согласны!

Бела. Ну, а сейчас… сейчас каждый может пригласить девушку на один танец. Начнем совместный штурм.

Ласло. Семеро против Фив!

Смех.

Бела. Друзья! Ваши руки!

Все. Вот они!

Бела. И… в добрый час! Итак, семеро против Фив… В алфавитном порядке. Андраш, пожалуйста! А заодно сообщи ей решение гвардии.

Андраш. А это обязательно?

Дешке. Так ли уж нужно сообщать желторотой девице наше решение? v

Шум, звон бокалов.

Бела. Тихо! Я считаю, что да. Речь идет о ней, значит, она имеет право знать.

Дешке. Эта желторотая имеет право?! Поясни!

Бела. Поясняю: справедливость нашего решения поможет ей, несмотря на ее скудный ум, понять его.

Все. Вот это точно! Виват! Да здравствует!

Андраш. Но почему именно я должен сообщить ей это?

Шандор Я остался в меньшинстве. Давайте я сообщу…

Все. Верно! Верно!

Звуки танцевальной музыки становятся громче, потом постепенно стихают.

Шандор. Верно-то верно. Однако, насколько я помню, вы тогда приняли это наше решение без особой радости.

Моника. Мне оно показалось немного странным… Но потом я включилась в игру. И в конечном итоге мне было неплохо. Какую девушку провожали в кино семь кавалеров? Кому семеро старшекурсников помогали выполнить семинарскую работу? Не правда ли? Даже моя мама радовалась, бедняжка: «Пока у тебя семь ухажеров, я за тебя не боюсь!» Вы были мне братьями, и от этого братства, мне кажется, все мы что-то получили. Одни больше, другие меньше – кто сколько сумел… В мире бушевала страшная гроза. Мы заучивали и постепенно вновь забывали различные географические названия. Кутно, Вестерплатте, Тронхейм… гибель Роттердама… Мы должны были это пережить. Вместе мы оплакивали падение Парижа… Наше братство было прибежищем и спасением в этой грозе. Благодаря ему в моей памяти, памяти постепенно стареющей женщины, эти мрачные годы озарены золотистым светом…

Шандор. Все нас считали братьями. И думали, что вы младшая сестра кого-нибудь из нас…

Моника (с легкой иронией.) Думали, что я ваша младшая сестра… Да-да. Пока не наступил день, когда, сдавая подряд семь экзаменов по педагогике, я в ужасе бегала из одного коридора в другой, к дверям, за которыми заседали различные экзаменационные комиссии.

Шандор. А мы семеро спустя несколько дней все вместе праздновали исход ваших основных экзаменов. Насколько я помню, вы окончили курс с двумя отличными оценками. Верно?

Моника. Взявшись под руки, с. песнями мы гуляли по Музейному кольцу. Зашли, конечно, в «нашу» кондитерскую, где отметили это великое событие двумя порциями кремового торта на каждого и – неслыханное мотовство! – бутылочным пивом. Замечу, что кремовый торт и пиво – плохое сочетание, но что ж… нас это мало трогало! Бела председательствовал… В последний раз.

Гул голосов, звон стаканов.

Бела. Господа преподаватели… о-о, прошу прощения! Госпожа преподавательница! Господа преподаватели, боевые друзья, французская гвардия! Наша маленькая община сегодня распадается.

Голоса протеста, звон стаканов.

Распадается, что ж поделаешь! Такова жизнь! И сейчас, в соответствии с нашим решением и с нашим торжественным обетом, я предоставляю право членам нашей компании поодиночке проститься с нашей общей подругой, с солнцем, золотившим последние годы нашей учебы, с месяцем, серебрившим их, – с предметом нашей пылкой любви. Попытайтесь хоть так, поодиночке, принудить Фивы, – те Фивы, которые мы не смогли взять совместным штурмом, – сдаться на милость победителя.

Смех.

Тише! Моника, достаньте вашу записную книжку! Составим расписание свиданий! Меня запишите, если вам это удобно, на понедельник, третье июня.

Тамаш. А меня на пятое июня – четвертого я сдаю экзамен в консерватории.

Все. Двадцать второго июня!.. На третье июля удобно?… В августе я вернусь в Будапешт, двенадцатого августа, хорошо?

Шум голосов затихает, заглушаемый звуками кафе.

Моника. Первое свидание у меня было с Белой… Мы встретились в Буде, у Королевского дворца. Гуляли по галереям Бастиона Рыбаков. Я больше молчала, говорил он.

Бела. Здесь я хочу проститься с вами, Моника. И с городом, который был мне таким чужим, но который я так полюбил за эти пять лет. И безнадежно!.. Дворцовая гора! Маленький холм на берегу Дуная. Древний форпост. Вот уже тысячелетие стоит он и стережет переправу через великую реку… Эта пыль, приставшая к нашим подошвам, хранит в себе прах народов Европы и Азии, а цветы, растущие по склонам Будайской горы, напоены кровью этих народов. Большинство крупных городов несет на себе приметы той или иной великой эпохи. Будапешт не знал великих эпох в своей истории, в лучшем случае были лишь великие моменты. Он древнее Рима, но вместо Колизея в нем сохранились лишь остатки провинциального военного цирка. Нигде не было пролито столько крови за христианство, как здесь. Но у нас нет _нй своего Нотр Дама, ни Собора Святого Петра. На протяжении полутора веков здесь сидели турки, но они не оставили после себя ни Альгамбры, ни Айя Софии – только могилу Гюль-Бабы да несколько бань… Резиденция королей!.. Дворец, который, наверное, выше самой горы. В нем пот и кровь людей, которые строили его для королей. А те лишь наведывались сюда. И с этой горы обстреливали город. Бедный город!.. Пожалуй, самый бедный в Европе, и все же – самый богатый. Никакой другой так щедро не растрачивал бы труд и кровь… Здесь все так непонятно и так незавершенно… Большой порыв и большое крушение… Святые намерения и дешевый цинизм, скептицизм… Улица здесь ежедневно рождает новые шутки, превращает в посмешище идеи, эпохи и умирает за них же… Здесь даже сладкое имеет странный, горьковатый привкус. Тот, кто узнал этот город и привык к нему, нигде не сможет чувствовать себя дома. Нигде не найдет он другого такого города, вечно жизнерадостного, вечно начинающего жить снова и снова…

Моника. Ну, не хватает только, чтобы вы заговорили стихами.

Бела. Именно так, Моника. Вот, послушайте, пожалуйста, «Будапештский романс»:

Нужно прощаться… Башни рыдают,Скачут мысли и в памяти тают…А в небе весеннем с ветром летитМелодия песни и грустно звучит.Старик Будапешт нашу юность хранил,Мечту нашу скрытую озарил…Падают наземь звезды дождем,Свет их мерцающий в сердце моем,И в сердце, – хоть ты и не знаешь, —Любовь моя, ты, дорогая!Горят, змеятся огни рекламНа синем небе брильянтами ламп,Ими же высвечен мост ЦепнойРоссыпью лампочек-звезд золотой.Заснули Крепость и Геллерт-гора,И мне успокоиться тоже пора.Стих ветер на бреге Дуная,И небо глаза закрывает…Нужно прощаться… Башни рыдают,Скачут мысли и в памяти тают…А в небе весеннем с ветром летитМелодия песни и грустно звучит…Люблю… Но и в час расставаньяНе сделал тебе я признанья.[1]

Это я написал на прощанье. На прощанье с городом и с вами, Моника… Видите эту статую всадника? В честь ее назван Проспект Всадника, там внизу… Солнце садится за гору Швабхедь…

Моника. Мне уже пора…

Бела. Вам пора домой… Кончилось наше свидание. А я так и не спросил вас: «да» или «нет»?… Сегодня меня вызвал к себе господин директор. Он предложил мне место домашнего репетитора в провинции, в семье одной знатной особы. А их сиятельства потом помогут мне получить работу… Но мои планы заняться научной деятельностью… Я никому, даже самому себе, не рискнул признаться в любви к вам, чтобы не было так больно отказаться от вас… Что мог бы предложить вам сын бедной вдовы, провинциальной учительницы, домашний репетитор в семье их сиятельств Чеконичей? Позабудем, что когда-то мы были героями Фив! Может быть, если бы мы повстречались в лучшие времена… в те, которые наступят. Они не могут не наступить, мы ждем их, и это поддерживает в нас жизнь вот уже целое тысячелетие.

Разговор затихает, музыка звучит громче – «Будапештский романс», звуки рояля.

Моника. Я очень любила Тамаша, этого вечно молчаливого, пасмурного, худощавого молодого человека. Так, наверное, мать любит своего сына – впрочем, не знаю, у меня не было детей… Мы встретились с Тамашем на острове Маргит июньским утром. На острове было пустынно. Его обитатели разъехались на лето, а другие… другие лишь повоскресеньям позволяли себе за плату посетить этот уголок. И очаровательный остров был как бы полностью предоставлен в наше распоряжение… Мы сели на террасе казино – она была тоже безлюдна – и заказали по чашечке кофе. Тамаш был еще более молчалив, чем обычно.

Тамаш. Я не умею вести светские разговоры. Я, Моника… я немножко скучен. Можете спокойно зевать, если хотите – я не обижусь. Когда нас было семеро, на фоне других я как-то сходил, но… Я даже жалею, что попросил этр свидание… Здесь никого нет, наверное, нам ничего не скажут, если мы подойдем к роялю. Я написал музыку на слова Белы…

Играет на рояле и напевает. Внезапно перестает играть.

Моника. Что случилось? Почему вы не закончили?… Тамаш, вы плачете?!

Тамаш. Нет, я не плачу… Я не плачу…

Моника. Но что случилось?

Тамаш. Ничего. Со мною ничего не случилось. Я умер, Моника, а у умершего поздно спрашивать, что с ним случилось.

Пауза, тишина или тихие звуки рояля.

Я сдал последние экзамены в консерватории. Больше отсрочки я не получил. Спасибо еще, что разрешили закончить музыкальное образование. Послезавтра я Должен явиться на призывной пункт, меня направляют в рабочую роту… До сего времени я был студентом, кандидатом в преподаватели; благодаря доброте моих педагогов и их расположению я был даже стипендиатом. И студентом консерватории. Я был молодым пианистом, которому в газетах прочили «большое будущее», и композитором. И я был венгром. Да, на международных концертах я был венгром… Отныне же я становлюсь только евреем… Преследуемым у себя на родине, в своем собственном городе… Плачьте, Моника… Оплакивайте того, кем бы я мог стать. Вы знаете…

Моника (плача.) Но нет, Тамаш! Это безумие и эта несправедливость останутся позади. Люди, если только они люди, не могут, не должны сдаваться…

Тамаш. А я и не сдаюсь… Нет… Но посмотрите на мои руки: сколько лет труда вложено в эти пальцы, чтобы они стали чуткими и сильными, чтобы они были послушными, подчинялись рефлексам… Ежедневно по пять-шесть часов я тренировал их, играл на рояле, вы это знаете. И вот сейчас выясняется, что все это – бессмысленно, что сам я – недоразумение, такое же бессмысленное, как и мое рождение, и рождение моих родителей, и моих прародителей… И если даже это безумие пройдет, если я переживу все это… во что я, правда, не верю… но если я даже выживу, разве буду я когда-нибудь тем, кем мог бы стать?…

Звуки рояля, постепенно затихающие.

………………………………………………………………

Моника. Раз в два-три месяца я получала от него с полевой почты письма. Последний раз он написал мне весной сорок третьего года откуда-то из Галиции, из госпиталя. Ему ампутировали обмороженную руку… И никогда никто уже не сможет рассказать, как Тамаш ушел из мира, который и не пожалел о его гибели…

Музыка усиливается.

Шандор. Так вот какими были ваши свидания, Моника!

Моника. Такова наша жизнь, Шандор… Но тогда мы еще не считали ее такой трагической. Мы плакали, но… Ведь люди плачут и по разбитой вазе… А письма Тамаша… Они были полны юмора. Война выглядела в них каким-то бесконечным водевилем, каким-то нагромождением идей. О боже мой!..

Шандор. Я думал, что мои друзья будут с неудержимой страстью осаждать Фивы.

Моника. О, было и это! Вы даже не подозреваете, каким искушениям я подвергалась…

Шандор Неужели?

Моника. Наш друг Дюла приехал за мною на такси.

«Будапештский романс» в исполнении джаза.

………………………………………………………………

Дюла. Герцогиня, машина подана.

Моника. Дюла, зачем все это?… (Шепотом.) Это будет стоить бешеных денег!

Дюла. Садитесь и не бойтесь, вас не укусят. Такси, с вашего разрешения, распространенное средство передвижения, созданное для нашего удобства. Не правда ли?

Шофер. Куда прикажете?

Дюла. К зоопарку, в ресторан «Гундель».

Шум мотора постепенно затихает.

Моника. Зачем вы сорите деньгами? Вы хотите этим угодить мне? Мне?

Дюла. Запомните, Моника, сорит деньгами тот, кто не может заработать больше, чем ему нужно при его образе жизни. Итак, бросьте читать мне мораль и, прежде всего… Официант, две рюмки вермута!..

«Будапештский романс» в исполнении джаза. Музыка звучит то тише, то громче.