Секта

Мак Фейдак вытянул голову из-за стойки и сквозь стеклянную, заляпанную бесчисленными пальцами входную дверь увидел позднего (раннего?) гостя.

Он узнал его тотчас.

Светловолосый мужчина в черных брюках и серой спортивной куртке.

Приехал на "тандеберде" 94-го года. Переночевал, позавтракал в номере. Расплатился наличными, уехал около одиннадцати. Как его имя? Позвольте-ка… вот сейчас, в книге найдем запись… Пожалуйста: зарегистрировался как Джон Росс. Нет, ничего необычного не отмечено.

Все было так. За одним исключением: никакой Джон Росс в мотеле Фейдака не должен был появляться.

Не должен. Маку Фейдаку платили за несуществующих клиентов — каждый раз столько, что можно было закрывать лавочку и жить безбедно полгода. Ему платили за то, чтобы он клялся на Библии, давая показания, и он клялся и ни разу еще не был пойман, обеспечивая липовые алиби. Но сегодня клиент явился сам — во плоти и крови. И притащил с собой девчонку — о ней Фейдаку вообще не сказали ни слова. Все это, вместе взятое, ему не понравилось. Более того: Мак Фейдак испугался. Он испугался бы еще сильнее, имея представление, что ждет его впереди.

Мужчина занял одноместный номер в самом конце коридора. Для девчонки был снят номер напротив. Он видел, как она расписывалась в книге регистрации: Энни Грин. Отчего-то ему подумалось, что это ее настоящее имя. Он усмехнулся, вспомнив удивленное лицо портье. Ну ничего, одним делом у него теперь меньше — не надо тщательно протирать все, к чему мог бы прикоснуться клиент. А деньги он уже получил.

Часы показывали без десяти пять, но в этих краях светало поздно, и за окном было еще совершенно темно. Тени деревьев изгибались на потолке, сплетаясь в причудливые узоры.

Спать не хотелось, и мужчина знал причину.

Впервые за долгие годы контракт не был выполнен с первой попытки. И что помешало? Если разобраться, ничто, кроме некоего смутного чувства — что требуется срочно сматываться. Теперь придется все начинать сначала. Его никто не торопил, но он знал: ежели не управится за неделю, контракт вполне могут поручить другому. Это представляло собой не только потерю денег. Это могло означать нечто гораздо худшее.

Далеко внизу, в холле, послышался слабый шум и едва различимые голоса. Гости? Но почему не было слышно шума подъехавшей машины? За окном пронзительно и тоскливо закричала ночная птица.

Он проснулся около одиннадцати. Не торопясь принял душ, побрился.

Хотелось есть, но в этой дыре завтрак в номер не входил в число оказываемых услуг. Он вышел в коридор — в левой руке дорожная сумка — и сразу столкнулся со своей вчерашней попутчицей. Посвежевшая после сна, девушка смотрелась неплохо, даже мужской желтый свитер с закатанными рукавами не портил ее.

— Доброе утро. — Она поздоровалась первой.

Мужчина кивнул. Похоже, девчонка собиралась продолжить знакомство.

Они спустились вниз. — Он пропустил ее вперед, чтобы ей не пришла мысль взять его под руку. Все слишком напоминало быструю ночь любви в пятиразрядном придорожном мотеле. Возможно, девица неплоха… но — место не то и совсем не то время.

Мак Фейдак по-прежнему восседал на огромном табурете за своей стойкой, любезно улыбаясь, — словно не нуждался ни в сне, ни в отдыхе.

— Здравствуйте, мисс Грин!

Энни кивнула на ходу, направляясь к двери. Мужчина шел следом, равнодушно ожидая приветствия Мака Фейдака. Однако тот даже не повернул голову в его сторону. Это было странно. Более того, это было неправильно.

Мужчина замедлил шаг. Рефлексы непроизвольно включились — так срабатывает электронная защита при коротком замыкании в цепи.

Мак Фейдак, не отрывая взгляда от спины Энни, которая уже подошла к выходу, сунул руку под стойку — и в тот же миг вытащил вновь. Но пальцы его, более привычные к пересчету купюр, теперь сжимали револьвер с коротким, будто обрубленным стволом. Ствол был наведен точно в спину девушки.

Мужчина сделал единственное, что было возможно в этой бессмысленной, совершенно невозможной ситуации.

Он прыгнул вперед, ногой нанося удар по стойке из фальшивого красного дерева. Вложить в движение всю силу было нельзя — он стоял слишком далеко, — и удар пришелся по касательной. Тем не менее верхняя доска треснула, стойка качнулась, несильно толкнув в грудь Мака Фейдака.

Выстрел в узком, крохотном холле был оглушительным. Стеклянная дверь лопнула и раскололась в верхней части. Осколки весело запрыгали по полу.

Энни упала.

В тот момент мужчина подумал, что Мак все-таки подстрелил девчонку. Двигаясь с невозможной для обычного человека пластикой и быстротой, мужчина левой рукой ухватил Мака Фейдака за жесткую шевелюру и одновременно основанием правой ладони коротко ударил в точку, где сошлись густые брови портье и начиналась горбинка носа.

Послышался негромкий странный звук.

Мак Фейдак запрокинул голову и упал вместе со своим табуретом. Грохот, который он произвел при падении, был сравним с шумом от выстрела.

— Скорее! Возьмите его револьвер!

Мужчина не узнал ее голоса — и лица. Это вновь была вчерашняя маска ужаса. Голос походил на шипение спускаемого баллона.

"Горловой спазм. Реакция. Так бывает".

— Револьвер я заберу, но спешка уже не требуется. У нас около двух минут — вполне хватит, чтобы убраться.

— А он?.. — Энни кивнула в сторону стойки, все еще держась руками за шею.

— Он мертв.

— Да… я… — Она вдруг бросилась в сторону лестницы, ведущей на второй этаж.

— Назад! — Сверху уже слышались взволнованные голоса постояльцев. Но Энни бежала, прыгая через ступени.

— Ч-черт!

Мужчина в несколько шагов пересек парковочную площадку. Запустив двигатель "тандеберда", он швырнул на заднее сиденье дорожную сумку, с которой не расставался ни при каких обстоятельствах. Выжал сцепление, правая нога легла на газ. Где-то вдали выли сирены полицейских машин.

"Тридцать секунд, — подумал он. — Она будет здесь через тридцать секунд — или не будет вообще".

Осень ушла ночью. Был ясный, солнечный день, но осень уже покинула эти края, отступая все дальше к югу. Черный "тандеберд" стоял в придорожном лесу, ярдах в пятидесяти от шоссейки. Невидимые отсюда, по трассе сновали машины, порой проносились груженые трейлеры или "грейтхаузы", — тогда почва устало содрогалась и ключи в замке зажигания слегка дребезжали.

— Я хочу, чтобы ты мне рассказала все, что знаешь, — проговорил мужчина. — Все. И это может оказаться важным в первую очередь для тебя самой.

Вместо ответа девушка приподняла край своего безразмерного свитера и вытащила заткнутую за пояс джинсов мятую картонную папку. В последний раз папку, схожую с этой, мужчине приходилось видеть на предпоследнем курсе колледжа у преподавателя английской литературы, в которой тот собирал худшие сочинения выпускников на протяжении последних двадцати лет.

— Кажется, нам пора познакомиться, — сказала девица, раскладывая на коленях папку и разглаживая края. — Меня зовут Энни Грин. Я журналистка.

"Значит, за этим она и бегала в номер, когда копы уже строились возле подъезда".

— И что же ты здесь хранишь? Любовные письма?

— По-моему, вы до сих пор не представились.

Голос девушки казался удивительно спокойным. Но это было обманчивое спокойствие.

— Стивен Лангелан. — Мужчина на секунду прикрыл глаза. — И на этом обмен любезностями закончен. Я жду ответа на вопрос, который задал.

Она вздохнула:

— Я приехала в Бакстон пятнадцать дней назад. Вообще это даже не было редакционным заданием. Журналистское расследование — главным образом по моей инициативе.

— Что за издание?

— "Чикаго трибьюн". Далековато отсюда, верно?

Она нервно засмеялась, однако в ее глазах не было и намека на веселье.

— Я занималась криминальной хроникой в отделе происшествий. Поэтому исчезновения людей — бесследные исчезновения — обязательно попадали в поле моего зрения. Я вела своеобразный учет — там, где удалось размотать хоть какой-то след, и там, где полиция садилась в лужу. Постепенно это стало моей темой. Со временем меня перестала интересовать только территория штата. В других происходили дела и почище. СентЛуис, Цинциннати, Колумбус… Узнать что-нибудь стоящее на Восточном побережье было сложнее, там хватает своих репортеров. Но кое-что удалось разнюхать в Бостоне и даже в Нью-Йорке. Тема казалась неисчерпаемой… еще полгода назад.

— Что, полгода назад у копов сильно поубавилось дел? — лениво спросил Лангелан.

— Да… и нет. Исчезновений действительно стало меньше, но подскочило число самоубийств. Причем самоубийств, совершенно немотивированных.

Лангелан улыбнулся:

— Существует очень мало событий, мотивированных меньше, чем самоубийство.

Энни слегка покраснела.

— Я не говорю о людях, известных только ближайшим родственникам. В стране — во всяком случае, в ряде центральных штатов и на побережье — стали сводить счеты с жизнью люди весьма заметные. Влиятельные. Преуспевающие на самом пике карьеры, у которых абсолютно не было мотивов для суицида.

Лангелан молчал. Он знал о внезапных исчезновениях и убийствах, мастерски замаскированных под самоубийства, столько, сколько этой дамочке не узнать за всю свою репортерскую карьеру, занимайся она ею даже лет девяносто. Ну и что?

Он отвернулся и посмотрел в окно. Мох у самой земли был припорошен первым инеем. Холод постепенно просачивался в уютный салон "тандеберда". Зимы впрямь осталось ждать очень недолго. Ему вдруг вспомнилась шумная, искрящаяся огнями Тампа и уютное местечко неподалеку от Сарасоты. Край, где не бывает зимы. Край, куда он и собирался отправиться, но прежде требовалось отработать контракт. Он почувствовал, как Энни тронула его за рукав.

— Взгляните. — Она протягивала свою папку.

Лангелан неохотно взял и раскрыл обложку. Мятый картон еще хранил тепло ее тела. В папке были собраны газетные вырезки. Некоторые пожелтевшие, с надорванными уголками. Другие совсем свежие. Он принялся их бегло просматривать. Практически все они были некрологами.

Вырезка из "Балтимор тайме", датированная 29 января 1993 года.

ТРАГИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ КОНГРЕССМЕНА

"Скончался в больнице, не приходя в сознание, конгрессмен от штата Мэриленд Джон Пейси, 42 лет.

По словам его секретарши мисс Томпсон, конгрессмен этим же днем должен был вылететь в Вашингтон на слушания в комиссии, где он председательствовал.

Приблизительно около полудня — мисс Томпсон собиралась на ленч — она услышала звук открываемого окна в кабинете своего шефа и почти сразу крики людей внизу на улице. Дежурный врач из Балтиморской городской клиники констатировал смерть от многочисленных переломов и обильной потери крови.

По словам шефа полиции, оснований для подозрения в умышленном убийстве нет.

"Он просто покончил с собой. Зачем он это сделал — знает один Бог", сказал лейтенант Майкл О'Кенни".

Лангелан отложил вырезку и наугад взял следующую.

ТЕЛО ОБНАРУЖИЛИ ЧЕРЕЗ 12 ЧАСОВ

На сей раз это была вырезка со второй страницы бостонской "Сан" за 25 июля 1993 года.

"Покончил с собой вице-президент корпорации "Нью-кемикел индастри" Росс Мелиот. Покойному было всего 52 года. Лечащий врач Росса Мелиота не замечал последнее время никаких признаков невроза или депрессии у своего пациента, которого он знал более десяти лет. Он отказался комментировать версии случившегося.

"Единственно, что беспокоило порой Росса, — легкая бессонница, что не удивительно при той нагрузке, с которой он работал. В этих случаях я рекомендовал ему малые дозы валиума", — сказал доктор Пол Карр.

Тело Росса Мелиота обнаружила его жена, Кристина Мелиот, которая до сих пор находится в больнице в состоянии нервного шока. Как удалось выяснить, спальня вице-президента была буквально усыпана пустыми упаковками из-под снотворного. Их насчитали более ста штук. В бумагах и записях не удалось обнаружить ничего, проливающего свет на причину трагедии.

Росс Мелиот оставил двоих детей — дочь восьми и сына четырнадцатихгет".

Вырезок было около двух десятков. Они шелестели под пальцами, как засохшие жухлые листья.

Еще заметка — из "Нью-йоркера", датированная 2 мая 1994 года.

НОВАЯ ЖЕРТВА НЬЮ-ЙОРКСКОЙ ПОДЗЕМКИ

"Вчера около полудня двадцатитрехлетний журналист из Ричмонда был раздавлен насмерть мчавшимся составом. По словам очевидцев…"

"Интересно. Здесь хотя бы имеются свидетели".

"…молодой человек стоял на платформе в ожидании поезда. Ничто не выдавало его намерений. Он спрыгнул на рельсы в последний момент, когда машинист был бессилен что-либо сделать. Идентифицировать тело удалось хотя и не без труда — лишь по удостоверению прессы, найденному в нагрудном кармане самоубийцы".

Лангелан захлопнул папку.

— Ну и что?

— Вы не просмотрели и половины. Хотя это неважно. В остальных примерно то же самое. Но вот что существенно: каждый из покончивших с собой людей незадолго до своей смерти побывал в Бакстоне.

— Даже тот молокосос из Ричмонда?

— Да, но вы зря так: то был молодой способный издатель. Его многие любили и не захотели пачкать имя в прессе — хотя это может показаться странным для нашей профессии.

Лангелан кивнул:

— Понятно. Значит, ты, разнюхав такую сенсацию, тут же примчалась в Бакстон. Получить сведения, так сказать, из первых рук?

— Не совсем… У вас есть сигарета? — Энни закурила и слегка приспустила стекло со своей стороны. — Я, может, и выгляжу дурой, не знаю. Мне, правда, об этом не говорили. Но я все же сообразила, что приехать сюда и начать задавать вопросы — быстрый способ пополнить список некрологов. Поэтому я придумала кое-что… не столь прямолинейное. Около месяца назад в одном журнале — название значения не имеет — я опубликовала статью, которая касалась растущей волны самоубийств в Штатах. Я все свела к сокращению социальных программ, нищете, бездуховности — словом, привычная банальная болтовня. В одном месте даже упомянула вскользь, что и самой порою не слишком-то хочется жить. Упомянула так, мимоходом, но с умыслом. Вы понимаете? А в качестве примера — какой же материал подобного сорта может обойтись без примеров! — я перечислила все случаи самоубийств гостей славного городка Бакстона. Подписалась вымышленным именем. Рукопись отправила по почте.

"Провернула довольно профессионально. Закинула удочку и обрубила к себе подходы".

Впервые Лангелан взглянул на нее с интересом.

— Вероятно, на твою статью были отклики.

— Еще бы! Целый ворох писем в редакцию. Но я ждала одного-единственного. Оно пришло через неделю. Приглашение в частный пансион мистера Банниера.

Лангелан усмехнулся:

— Странно. По моим данным, в Бакстоне только один пансион и содержит его некая Руфь Йельсен. Или Банниер — ее псевдоним?

Энни Грин осторожно загасила сигарету.

— Дело в том, что заведение Виктора Банниера находится в двенадцати милях от города. На берегу Пайматунингского водохранилища. Любопытно. Я уверен, что письмо у тебя с собой.

— Да, — Энни порылась в папке и протянула узкий почтовый конверт. В нем был сложенный вдвое листок тонкой дорогой бумаги с легким сиреневым оттенком.

Лангелан развернул письмо. К его удивлению, оно было написано от руки. Почти каллиграфический почерк отчего-то вызывал раздражение. Письмо датировалось 25 октября.

Уважаемая миссис А. Дж. Мерчисон! С удовольствием ознакомились с Вашими рассуждениями по поводу действительно важной для нашего общества проблемы. Однако не все в тексте вызвало наше согласие, тем более что мы достаточно близко знакомы с практической, если угодно, стороной проблемы. Дело в том, что наш пансион много лет в качестве своих постоянных клиентов имеет лиц, подверженных реактивной депрессии, которая, как Вам, безусловно, известно, способна подтолкнуть к непоправимому шагу. Пусть вас не смущает название "пансион" — оно применяется скорее в целях психотерапевтических. В действительности это небольшая частная клиника с прекрасным квалифицированным персоналом, имеющим большой опыт работы. И этот опыт некоторым образом противоречит выдвинутым Вами положениям, особенно в заключительной части статьи, содержащей выводы. Мы были бы рады, если б Вы лично смогли ознакомиться с результатами нашей работы, проведя несколько дней в качестве нашей гостьи.

Разумеется, все расходы за счет пансиона.

Примите и проч.

С уважением Виктор Банниер.

— Разумеется, ты никуда не поехала.

— Конечно. Но теперь я была уверена, что напала на верный след. Я отправилась в Бакстон как туристка, путешествующая автостопом. Минимум багажа, минимум косметики.

— И минимум денег. На что ты рассчитывала?

— Я думала остановиться и пожить в городишке дней пять, максимум неделю. Такие Богом забытые уголки, как Бакстон, всегда полнятся слухами. Если бы за это время совершенно ничего не удалось узнать, я бы признала свое поражение и вернулась.

— Но раз ты задержалась на целых две недели, узнать тебе что-то удалось.