Дни ожиданий

Эттвунэ была его родственницей, самой старой работницей пошивочной мастерской. Пенсионерка работала на дому — шила торбаза, тапочки, обшивала бисером кухлянки. Ее шитье узнавали всюду. Кащеев уже и не помнил, сколько он грамот ей навручал.

Смерть его не удивила — много раз за годы правления ему приходилось бывать на местном кладбище, да и знали в селе, что Эттвунэ готовится уйти «к верхним людям», сама говорила, но все же печальное известие оглоущило его. Он поднял Мэчинкы с пола, усадил на табурет. Мужчины закурили.

— Ее готовят? — спросил Кащеев.

Мэчинкы кивнул.

Председатель и гости оделись, вышли на улицу.

…Бабушку Эттвунэ хоронили вечером. Хоронили ее по русскому обычаю, в могиле. Так захотел Джексон Кляуль, председатель сельсовета, ее сын. Провожали ее многочисленная родня, соседи и руководство в лице Д. Кляуля, И. Кащеева, главного бухгалтера, главного зоотехника, начальника узла связи и др.

Именем своим Джексон Кляуль обязан отцу. Когда-то, много лет назад, американский торговец Джексон взял в служанки молодую Эттвунэ. Эттвунэ была украшением фактории, Джексон с ее помощью неплохо вел дело — она была и переводчицей, и приказчицей, и хозяйкой дома. Меха обильно текли на склады торгаша-американца. Но все когда-нибудь кончается. Пришел конец и бизнесу Джексона, Советская власть прикрыла его контору, конфисковав часть пушнины, которую торговец не успел вывезти.

Уехал Джексон на Аляску, оставив Эттвунэ. Обещал забрать потом. Но это «потом» так и не наступило, а Эттвунэ уже родила.

Назвала своего малыша в честь отца, но было у него и чукотское имя — Кляуль (в переводе — мужчина).

Когда началась паспортизация, столкнулись с проблемой — как записывать. Дело в том, что у чукчей нет отчеств и фамилий. Есть имя, оно же и фамилия. Но в паспорте требовалось записать имя и фамилию. Всем чукчам давали русские имена, какие понравятся, на выбор. Или американские, или норвежские. По имени тех людей, с которыми встречались, а норвежцы и американцы частыми гостями были на чукотской земле. По настоянию Эттвунэ в свидетельство о рождении сына было записано имя — Джексон, отчество — Джексонович, фамилия — Кляуль.

Имена старались разнообразить, чтобы не было путаницы. Старики припоминали свои вояжи на ту сторону пролива, так появились в поселении Джон, Габриэла, Бен, Свен, Гарри и даже один Гонсалес. Из русских имен особой популярностью пользовались Иван, Мария и Тимофей.

Было даже имя Петров. Не фамилия, а имя. Его присвоил себе охотник Келекей в честь своего друга пограничника Петрова. Так и записано было — Петров Иванович Келекей. Отчество, естественно, Келекей тоже позаимствовал.

Ко всем этим кажущимся странностям давно привыкли, и если это резало кому-нибудь слух, то только приезжим. С расспросами обычно не приставали — известное дело, тут конец света, всякое может быть, ничему не надо удивляться.

И вот Джексон Джексонович Кляуль (или просто Джексон) не захотел хоронить мать по-чукотски. Во-первых, она сама так ему наказывала, а во-вторых, в ее решении немалую роль играло и то, что сын ее председатель сельсовета, человек новой жизни, а обряд старый, могущий прогневить других советских духов, и это скажется на авторитете Джексона, на благосклонности к нему явно атеистического начальства.

По чукотским обычаям, как принято в этой географической зоне, Эттвунэ следовало отвезти на нарте в гору, там оставить, обложив камнями. И непогода да зверь к лету довершили бы дело — и от усопшей остались бы только кости, клочки меходежды да те вещи, которые положили ей для перехода в иной мир, «к верхним людям». Это мог быть чайник, или трубка, или иголки, или еще что-нибудь… До сих пор на восточном краю кладбища у неизвестного захоронения лежит новая, в масле, швейная машинка «Зингер» — это давно положили одной мастерице шить, возможно, еще в то время, когда она секреты своего ремесла передавала юной Эттвунэ.

Земля была промерзшей, и могилу вырыли неглубокую. Вокруг последнего пристанища старушки сгрудились люди. Джексона пропустили вперед. Он снял с головы малахай, оглядел всех мутными от слез глазами;

— …Вот …прощай, Эттвунэ… все.

Вышел Иван Иванович Кащеев.

— Ты ушла от нас, Эттвунэ, — сказал он. — Мы тебя любили… Уважали тебя. Мир праху твоему… Прощай…

Понурив голову, он отошел от могилы.

— Товарищи! — раздался чей-то незнакомый скорбный бас.

Все повернули головы в сторону говорившего. Здесь в маленьком поселке люди знали друг друга и в лицо, и по голосу, и по походке. Но этот голос был незнаком, и все с удивлением рассматривали незнакомого человека. Естественно, раньше, во время печальной процессии, когда люди глядят себе под ноги и прячут глаза, его не заметили и сейчас смотрели недоуменно.

Был человек высок и широк достаточно, толстое пальто начиналось с каракулевого воротника, такую же шапку он держал в руках.

— Товарищи! — начал он речь. — Смерть вырвала из наших рядов колхозницу… Э-э… — он наклонился.

— …Эттвунэ, — подсказали ему.

— …да, Этвинову. Как уже отмечалось, она была хорошей производственницей, ударницей труда, перевыполняла планы, внося свой скромный вклад в общий успех дела. А успехи у нас не малы! В оленеводстве, например, сохранение взрослого поголовья 93 процента, а деловой выход телят от каждых ста январских важенок составляет на сегодняшний день 86,4 процента, и все эти показатели выше плановых. Товарищи! Хорошо трудились за истекший период и наши морзверобои, добыв 2835 центнеров мелких и крупных ластоногих и перевыполнив тем самым свои обязательства… Но мы можем и должны работать еще лучше! Вспомним, как жили чукчи и эскимосы до революции! В дымных ярангах при коптящем жирнике. А сейчас у нас лампочка Ильича, а из яранг все переселились в добротные деревянные дома, и деньги, отпущенные на капитальное строительство, нами освоены полностью. Это ли не показатель, и разве можно успокаиваться на достигнутом? — Он замолк.

Тут в морозной тишине звонко раздались аплодисменты.

Это хлопал Келекей.

— Офонареть можно, — нервно хихикнул Алекс.

Старый Келекей не понимал по-русски, но все эти словосочетания, которые он уловил в речи нового товарища, он слышал не один раз в клубе и на разных собраниях и помнил, что после них обычно аплодировали.

Одинокие хлопки Келекея звучали как выстрелы — так было тихо.

— Кто это? — указал на приезжего Кащеев. Он тихо свирепел: — Это что еще за явление?

Лицо его было бледно — не то от бешенства, не то от мороза.

— Из района… — пожал плечами Иванов. — Видать, приехал утренним вертолетом…

Кащеев позвал Джексона.

— Кто этот… — он чуть не сказал «болван», но сдержался.

— Начальство, — прошептал Джексон и попятился, потому что глаза Кащеева не сулили ничего доброго.

Но тут опустили гроб в яму, Джексон бросил первую мерзлую горсть земли, за ним потянулись остальные и стали расходиться, чтобы оставить одних родственников.

Алекс и Иванов вели Кащеева под руки. Издали могло показаться, что председатель сломлен горем и еле идет под тяжестью беды. На самом деле он сопротивлялся, осторожно вырывался. А Алекс и Иванов удерживали его, чтоб он не догнал приезжего, чтоб не случилось инцидента.

Приезжий вышагивал впереди неторопливо и деловито.

— Ну попадется он мне, — рычал Кащеев, — ну попадется!

— Это ты ему попадешься, — успокаивал его Иванов. — Может, он тебе инструкции новые привез, или благодарность, или приказ о снятии с работы, а? А ты так невежливо спешишь набить ему морду… гм… простите, физиономию. Очень это негостеприимно, товарищ председатель колхоза! Нет у вас чувства момента. Ответственности и взгляда на будущее. Нет, извините…

— Кляуль! — позвал председатель.

За ним послали. Прибежал запыхавшийся Джексон.

— Кляуль, сколько раз тебе говорить, ты здесь самый главный. Понимаешь?

Кляуль кивнул.

— Ты олицетворяешь тут Советскую власть, и вообще законность… Ну? Олицетворяешь?

— Олицетворяет, олицетворяет… — успокоил председателя Алекс.

Кляуль молчал.

— Почему чужие люди появляются в поселке и ты даже не знаешь кто и не ставишь меня в известность?

— Он показывал бумаги, но я не понял… Он завтра к вам придет…

— Хорошо. Но не вздумай приглашать его на поминки. Он уже выступил, хватит…

— Нымелькин… хорошо…

Кляуль ушел.

— Помянем Эттвунэ, — сказал Кащеев, и все трое направились к нему домой.

Глава третья

Пантелей Панкратович Гришин (прозвище Карабас) сидел в своем утепленном складе на ящике с галетами «Поход» и читал дефицитную книгу, привезенную с материка. Книгу эту в прошлом году привез сюда журналист из Москвы, и Пантелей Панкратович выменял ее на пол-ящика консервированной кукурузы и две нерпичьи шкуры.

Банки с кукурузой (полярный дефицит) нужны были журналисту, чтобы подарить своему приятелю с полярной станции, у которого не было столь могущественных связей, ну а нерпичьи шкуры пригодятся на память.

Пантелей Панкратович работал заведующим ТЗП (торгово-заготовительным пунктом), эта должность в северной табели о рангах идет на третьем месте (после председателя колхоза и председателя сельсовета).

«Кто царь и бог на побережье?» — спросите вы у первого встречного, и первый встречный сразу же признает в вас приезжего, ибо только новичку не известен ответ на этот вопрос — «заведующий ТЗП!»

Кличку Карабас ему присвоили дети, и Пантелей Панкратович не обижался. Вот и в дальнейшем нашем повествовании он будет под этим самым коротким именем, хотя автор с кличкой не согласен, но что поделаешь — дети всегда правы. Свой псевдоним Карабас получил за внешность, и хотя его карманы всегда были набиты конфетами — он угощал на улице всех малышей, — приговор оказался неумолимым.

Был Карабас широкоскул и бледен с лица и весу имел примерно по килограмму на каждый сантиметр роста (180 см=180 кг в зимней одежде на складских грузовых весах марки УЗ-710В).

Когда эта гора медленно шла по главной (и единственной) улице села, ей уступали дорогу, и даже собачьи упряжки, от которых обычно все шарахаются, объезжали ее стороной.

«Уважают», — усмехался Карабас.

Книга, которую он всегда читал, хоть и выпущена была на материке двухсоттысячным тиражом, до Чукотки не дошла, а потому и считалась дефицитом, и книгу эту Пантелей Панкратович, то бишь Карабас, уважал. Называлась она «Голодание ради здоровья», и только в ней видел Карабас возврат к юношеской стройности своей фигуры, забыв, что в любом деле, как поется в народе, «к прошлому возврата нет».

Все устраивало его в этой книге, но полагал он, что читает ее невнимательно, и перечитывал заново, надеясь найти пропущенный рецепт, который давал бы ему возможность избежать одного — голодания. На все остальное он был согласен.

И виделись ему прекрасные картины. Вот идет он летом по улице Полуострова молодой, красивый и стройный, в руке у него эта книга, нет, книга уже не нужна, идет он без книги, а навстречу ему смуглянка… — э-э-э… не будем называть ее имени, пусть это останется глубокой, до поры, тайной, и говорит вышеозначенная смуглянка: «Ах, куда же я раньше смотрела?», но проходит гордо Карабас, то бишь Пантелей Панкратович и на нее, смуглянку, вовсе не глядит… Ноль, как говорится в народе, внимания, фунт, как говорится там же, презрения. Потом, конечно, сердце у него помягчает, и простит он легкомысленную смуглянку, не будем называть ее имени. Эх!

Карабас откладывает книгу, встает с ящика, выключает свет, запирает склад и идет домой.

Дома его ждет остывшая печь, покрытый коркой льда борщ из консервированной капусты, постель и пол, устланные оленьими шкурами, банки из-под консервов на подоконнике — в них земля, в них еще ничего не растет, но что-то ведь должно вырасти, раз посажены семена. А еще тумбочка с книгами, но никто не видел, чтобы он ее открывал, — это секретные книги.

Карабас включает приемник, слушает заграничные новости на русском языке с той стороны пролива, находит их неинтересными (его в этих сообщениях интересует только проблема детской преступности), снимает с плитки чайник — печь ему растапливать лень, заваривает чай, а пока чай настаивается, он достает в чулане кусок мороженой оленины, тонко строгает его, готовит соус из уксуса с солью или томатной пасты, вот и ужин готов. Он макает строганину в соус, мороженая оленина вкусна, и за этим приятным занятием не замечает, как от куска мяса, которого хватило бы на два обеда большой семье, остаются только кости. Он вздыхает и принимается за чай.

Обычно строганину употребляют перед доброй чаркой, но Карабас один не пьет, не любит он пить в одиночку, да и вообще пьющий заведующий ТЗП на севере — это такая же редкость, как непьющий тамада на юге.

Карабас смотрит на часы, неторопливо одевается и покидает дом. Приходит час его общественной работы. Все свое свободное время он старается уделять детям. И не с корыстной целью постичь их загадочную душу, а просто одинокому человеку с детьми лучше, даже если это чужие дети. В школе-интернате Пантелей Панкратович (Карабас) ведет кружок юных мичуринцев.

Это тем более удивительно, что никогда ничего юным мичуринцам тут еще не удавалось вырастить — ни в бочке, ни на подоконнике, тут в Приполярье и на улице-то ничего, кроме мха, не росло, даже летом, но юные мичуринцы обладали неистребимой верой, надеждой, любовью к своему руководителю Карабасу и под его руководством смело боролись с коварством северного климата, и у каждого в душе навсегда пророс лозунг «Мы не можем ждать милостей от природы…»

Семена всяких-разных растений, клубни и корешки идут в порядке шефства в адрес интернатского кружка со всех концов Союза, но пока еще ничего не выросло, но вырастет — в этом уверены все и даже директор школы, которому юные мичуринцы поставили на подоконник большое деревянное корыто с землей, пообещав, что к лету тут вырастут букеты.

— Букеты — это правильно, — радовался директор, и сам поливал импровизированную грядку.

Карабас пришел в школу, когда вожатая заканчивала с самыми юными традиционный хоровод.

— Хорошо ли, дети, в школе? — лукаво вопрошала она.

— Хо-ро-шо!

— В интернате плохо что ли?

— Хо-ро-шо!

После этих ежевечерних заклинаний вожатая отпускала детей, и сама, тоже довольная прошедшим трудовым днем, собиралась домой.

Карабас тихо здоровался, проходил в учительскую, там раздевался — и до самого отбоя был во власти детей.

— На чем мы прошлый раз остановились?

— Бармалей попадает на Северный полюс! — хором закричали дети.

— Нет, нет… сказки потом, сначала о деле. Мы, юные мичуринцы, остановились на проблеме поливки. Как поливать растения? Знаете? Давай ты, Вася…

Эскимос Вася — тонкий, долговязый мальчик, любопытный и упорный — был любимчиком Карабаса. Он стремился докопаться до сути и увидеть плоды своего труда, он поливал землю больше, чем необходимо, стараясь ускорить процесс произрастания, но земля наполовину со мхом была влажна и хранила свою тайну, и тонкие зеленые стебельки не спешили проклюнуться и появиться в темноте полярной ночи, освещенной школьным электричеством.

— Поливать надо водой, — сказал юный мичуринец Вася. — И это должен делать дежурный, а Света Пенеуги не поливает.

Света Пенеуги покраснела.

— Нехорошо, Света, — сказал укоризненно Карабас. — А всякая ли вода годится?

— Холодная, но не кипяченая, — твердо сказал Вася, — а Света Пенеуги один раз поливала чаем.

— Нехорошо, Света, — укоризненно сказал Карабас. — А всякая ли холодная вода годится?

— Морская не годится, — ответил Вася, — а Света Пенеуги один раз принесла воду из океана.

Вася был явно неравнодушен к Свете.

— Нехорошо, Света, — вздохнул Карабас.

— Я больше не буду, — поднялась покрасневшая Света.

— Будет, — уверенно сказал Вася и сел.

— Ну, Света, не надо плакать, — обратился к ней Карабас. — Расскажи-ка, что мы будем делать, когда у нас много чего вырастет?

— Мы подарим букеты мамам в День 8 Марта! — радостно заблестели черные глазенки Светы.

— Нет, — твердо сказал Карабас. — Итак, в чем ошибка Светы?

Вверх взметнулись руки, и ребята загалдели: