Шрамы, что мы выбираем

– Что ты, сестренка. Не могу же бросить выставку Анны и тебя.

– Ты все можешь.

Фредерик повернулся к Кристине.

– Позвольте представить вас. Анабель Уэйнфилд, моя сестра. Кристина Вайнс, моя подруга.

– Многие называют меня просто Ани.

– Лучше я буду называть тебя Анабель. Очень красивое имя.

Девушка кивнула.

– Вот видишь, Фредерик, не только тебе нравится мое имя.

Она вновь улыбнулась, и если бы он не был ее братом, этот жест можно было счесть за кокетство. Она подмигнула Кристине:

– Буду рада познакомиться ближе. Увидимся вечером.

Анабель Уэйнфилд отвернулась, чтобы поприветствовать еще одного знакомого. Похоже, она не только была приглашена вечером, но и прекрасно осведомлена о присутствии на нем Кристины. То ли Винсент успел ей рассказать, то ли Фредерик, как и хотел, поговорил с ней заранее.

– Похоже, все ждут вечера, – пробормотала Кристина.

Выставки никогда не приводили Анну в восторг. То есть ей нравилось, что люди приходят и с умным видом смотрят на ее фотографии, как будто понимают, что она пыталась вложить в изображения. Но она терпеть не могла пышные открытия, когда каждый стремился поздравить ее и заверить в почтении ее таланта. Это всегда выглядело насквозь лживым.

Будь на то воля Анны, она бы вообще отказалась от личного присутствия на выставках. Но это могло быть расценено как неуважение, поэтому ей приходилось раз за разом влезать в платье и неудобные туфли, чтобы выслушивать лесть и предлагать шампанское.

Это была четвертая выставка Анны. И, пожалуй, первая, которой она по праву гордилась. Ей нравились странные люди на фото, немного не от мира сего. Может быть, именно поэтому они казались такими искренними. Почти месяц Анна спала днем и выбиралась в город только вечером, чтобы попытаться поймать в объектив странных и нелогичных обитателей. После этого месяца у Анны порой возникала мысль, что именно подобные люди и есть по-настоящему свободные и независимые.

Она стояла перед большим портретом девочки. Не больше пятнадцати, она смотрела в камеру насмешливо и с вызовом. В руке небрежно зажатая сигарета, на заднем плане виднелись ряды бутылок. Анна помнила, девочку звали Молли. Она встретила ее в маленьком клубе, куда Молли приходила, сбегая из дома. Там, на фоне барной стойки, девочка позировала ей, а потом рассказывала истории о клубе и своих друзьях, которые были старше нее. Наверное, большая часть людей, пришедших на выставку, были бы шокированы услышать о прокуренном баре, минете в туалете, а главное, о том, что подобное приносит удовольствие.

– О чем задумалась? – Анабель подошла неожиданно.

– О своей фотографической карьере. Иногда приходит в голову: какой ерундой я занимаюсь.

– Всем порой приходит такое в голову. Но если подобные мысли не задерживаются, значит, все в порядке.

Анабель стояла рядом с Анной и смотрела на портрет Молли, время от времени делая маленькие глотки из бокала с шампанским. Анна ничего не говорила, прекрасно зная, что если кто и может понять ее фотографии, то именно Анабель. Не зря девушка сама присутствует на одной из работ.

– Я бы хотела с ней познакомиться, – наконец, сказала Анабель.

– Увы, могу только рассказать, где ее встретила.

– Не стоит. Пусть это останется всего лишь фантазией.

Анна невольно вздрогнула от последней фразы. В ней было что-то знакомое и совершенно не принадлежащее Анабель. Потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить: подобную фразу частенько повторял Лукас.

– Ты вспоминаешь его? – спросила Анна.

– Постоянно. А ты?

– Конечно. Не думаю, что хоть кто-то, кто знал Лукаса, сможет его забыть.

Анабель пожала плечами:

– Ты знаешь, мне кажется, человеческая память – довольно краткосрочная штука. Прошел всего год, и я начинаю забывать детали. Сколько должно пройти, и я забуду самого Лукаса?

– Не думаю, что это возможно.

– В мире нет ничего невозможного.

Анабель повернулась к Анне:

– Думаю, пора потихоньку сбегать с этого вечера и продолжать наш собственный.

Анна кивнула и вслед за Анабель аккуратной тенью прошла к черному ходу. Когда гости уже не могли ее видеть, она сняла неудобные туфли и на цыпочках пробежала по холодному полу коридора и небольшому расстоянию между галереей и машиной Винсента.

– Наконец-то, – проворчал он. – Уж и не думал вас дождаться.

Он завел машину и в сгущающихся сумерках направил ее к дому Уэйнфилдов. В такие моменты Анна чувствовала себя настоящей Золушкой, которая сбегает с королевского бала. Только туфельки были при ней, да и карета не превратится в тыкву ровно в полночь. Наоборот, все самое интересное начнется как раз после середины ночи.

Фредерик с Кристиной ушли под конец открытия, когда никто не обратил на них внимания. Впрочем, к тому моменту, как наступил вечер, гости предпочли разойтись по клубам и ресторанам – или домой. Фредерик не пожелал рассказать Кристине детали предстоящего мероприятия, поэтому ей пришлось довольствоваться его коротким «увидишь».

Не то чтобы Фредерик хотел придать пущей таинственности происходящему. Он и вправду полагал, что не стоит тратить слова и что-то объяснять, если скоро Кристина сможет сама все увидеть. Впрочем, его молчание во время всей дороги до квартиры Уэйнфилдов было обусловлено вовсе не тем, что он не хотел о чем-то рассказывать.

Он вспоминал.

Фредерик никогда не относил себя к числу сентиментальных людей. Он даже с некоторой снисходительностью относился к вечерам, когда Анабель любила устроиться у большого окна с бокалом вина и долго сидеть, наблюдая за сумерками. В такие моменты она перебирала воспоминания, играла тонко настроенной памятью. Ей нравилось это делать – время от времени.

Но когда подобное желание возникало у Фредерика, он предпочитал отмахиваться от него. Запирать в тайных чуланах собственного мозга и не выпускать оттуда. Долгое время он был уверен, что и Винсент поступает подобным образом.

Но однажды, когда они только поднимали дело отца, Фредерик задержался в издательстве и пришел домой ближе к полуночи. Было темно, и он решил, что все давным-давно спят. Но оказалось не совсем так. Он нашел Винсента в гостиной, где тот уснул на диване после того, как прикончил полбутылки виски. В скудном свете из окна Фредерик заметил на щеках брата дорожки от слез. Только тогда он вспомнил, что этот день – годовщина смерти родителей.

И теперь, пока они петляли по улицам Лондона, Фредерику впервые пришло в голову, а сможет ли Кристина понять то, что будет происходить этой ночью. Сможет ли оценить. Или, может, они вообще слишком быстро решили приобщить ее к их маленькому таинству?

Пока они парковались в гараже, Кристина неожиданно спросила:

– Кто это придумал? Кто первым решил собрать вас?

Фредерик помолчал, обдумывая ответ.

– Пожалуй, наша мать, Мадлен Уэйнфилд. Она была крайне своеобразной женщиной и во многом приобщила нас к тому, чем мы занимаемся теперь. Но, разумеется, она не устраивала подобных вечеринок. Мы были слишком маленькими, а потом я и Винсент уехали учиться. Не знаю, чем она занималась тут с Анабель. Лучше спроси у сестры.

Он захлопнул дверцу машины и проверил сигнализацию.

– Вечер в том виде, в каком его увидишь ты, предложил Винсент. Тогда нас было только трое: он, я и сестра. Позже к нам присоединились Анна с Лукасом.

– Я много слышала о нем…

– Да, он был мужчиной моей сестры. И погиб год назад.

– Мне очень жаль.

– Мне тоже. Дурацкий несчастный случай и очень неожиданная смерть.

Квартира казалась пустой и вымершей, только из-под двери одной комнаты сочился тусклый свет и звуки музыки. Когда они вошли, Фредерика охватил еще один приступ неудержимой сентиментальности.

Винсент стоял у окна и курил. Он кивнул вошедшим в знак приветствия и снова перевел взгляд на окно. Его рубашка была расстегнута, а ноги оставались босыми. Анабель сидела на кровати, одетая только в легкий шифон и кружево пеньюара. Перед ней стоял поднос с пятью стаканами, еще какими-то приспособлениями и бутылкой алкоголя, в которой без труда можно было опознать зеленую глубину абсента. Анны видно не было, и оставалось предположить, что она в ванной, которая как раз примыкала к комнате. Фредерику показалось, еще мгновение, и дверь за его спиной откроется и войдет Лукас, как в старые добрые времена.

– Устраивайся, – Фредерик кивнул Кристине на один из стульев и сам уселся на другой.

В комнате было жарко, очень жарко. Фредерик расстегнул несколько пуговиц рубашки, но не решился все. Кристина явно чувствовала себя не уютно, посматривая то на братьев, то на Анабель. Но никто из них не обращал на нее внимания.

Анабель налила в каждый из стаканов абсента, аккуратно влила в них воды из графина. После этого на первый положила сверху ложечку с дырками, а на нее – облитый абсентом кусочек сахара. Чиркнула изящная зажигалка в ее пальцах, и сахар вспыхнул, пузырясь и роняя сладкие капли.

Загасив остаток сигареты о пепельницу, стоявшую на подоконнике, Винсент наконец-то повернулся к Фредерику:

– Как в старые добрые времена?

– Похоже на то.

Фредерик обратил внимание, что лицо Винсента выглядит неестественно бледным, а под глазами залегли темные тени. Кажется, последние ночи он снова плохо спал.

Анабель размешала остатки сахара в стакане с абсентом и приступила ко второму.

Фредерик покосился на запертую дверь ванной. Сами собой выплыли другие воспоминания. Те, что он старался не вытаскивать из чуланов памяти, но сегодня они явились сами. Это было через месяц после смерти Лукаса, дела вынудили Фредерика уехать в Берлин, но вернулся он на день раньше положенного. Он до сих пор не понимал, что именно заставило его изменить планы. Он не сомневался, что вернется домой в субботу. Но в пятницу утром встал со стойким ощущением беспокойства, купил билет и уже вечером был в Лондоне.

Когда он вернулся, дома стояла тишина. Он знал, что Анабель поехала к Анне, а Винсент, скорее всего, еще не вернулся из своего клуба, где он бывал каждую пятницу до глубокой ночи. Тем не менее, Фредерик проверил все комнаты. И в запертой ванной Винсента горел свет. Наверное, в тот момент Фредерик уже знал, что увидит.

Белая ванная. Свешивающаяся из нее рука, а с кончиков пальцев срываются капли крови и темной лужицей расползаются по кафелю, грозя превратиться во вполне приличную лужу.

Белая ванная. И белое лицо Винсента. Темная вода.

Как потом говорили врачи, Фредерик пришел буквально через пару минут после того, как острое лезвие прошлось по рукам Винсента. Именно это и позволило им успеть. Это и невероятное везение. Потому что Винсент был уверен, что брат с сестрой вернутся только на следующий день, он наполнил ванную теплой водой и резал вдоль вен. Он не хотел привлечь внимание. Он не хотел, чтобы его спасали. Он хотел умереть.

Кристина поежилась на стуле, Анабель приступила к третьему стакану. Винсент хищно улыбнулся и подмигнул Фредерику.

Теперь он в порядке. Фредерик точно знал. Как знал и тогда, когда пришел в больницу к брату. Винсент ждал его, усевшись на больничной койке. Его руки от запястий до самого локтя плотно охватывали бинты. Он был не просто бледен, скорее, походил на тень.

– Прости, – сказал он тогда.

И Фредерик знал, что ничего подобного не повторится.

С заговорщицкой монотонностью Анабель проделала ту же операцию, что и прежде: размешала остатки сахара в стакане. И приступила к четвертому.

На руках Винсента так и остались шрамы. Он не стыдился их, но и показывать не хотел, а потому сделал поверх татуировки в виде змей. «Может быть, я тоже стану мудрее», сказал он тогда.

Когда-то, кажется, в другой жизни, Лукас и Винсент были лучшими друзьями. Они познакомились во время учебы Уэйнфилдов, и Лукас переехал в Лондон на год позже, чем вернулись они сами. Разумеется, их встречи сразу стали постоянными, как и вечерние чаепития, быстро превратившиеся в вечера эстетики и удовольствий. Тогда же Лукас начал близко общаться с Анабель. Они сошлись на любви к Викторианской Англии, а потом решили быть вместе. Хотя Фредерик не помнил, чтобы они когда-то заявляли об этом. Они… просто были вместе. Это казалось таким естественным.

Тогда, год назад, Фредерик радовался, что Лукаса нашел Винсент, а не Анабель. Он и предположить не мог, что все это настолько повлияет на брата. А может быть, просто не стоило оставлять его одного. Фредерик до сих пор с долей вины полагал, что если бы он не уехал в Берлин, ничего не случилось.

И он даже думать не хотел, что могло бы быть, не вернись он домой раньше.

Дверь ванной открылась как раз, когда Анабель приступила к пятому стакану. Анна появилась в шелковом халате и с влажными волосами. Выглядела она довольной и, как показалось Фредерику, чуточку не уместной в создавшейся обстановке.

– Разбирайте, – сказала Анабель, – раз все в сборе.

Анна первой взяла стакан, скептически посмотрев на его содержимое.

– Абсент?

– Чистейший португальский. Вода и сахар – все по рецепту декадентов.

– И пара капель твоего очередного снадобья?

– Разумеется.

Даже Фредерик с Винсентом не имели понятия о том, из чего готовятся снадобья Анабель. Этими секретами с ней поделился Лукас, и никто больше не знал состава. Но, судя по ощущениям, там было или нечто для расслабления, или что-то наркотическое. А может, и то, и другое.

Анабель убрала с кровати поднос и скинула пеньюар, который и так прикрывал не слишком многое. Она расправила плечи и поманила Фредерика. Уэйнфилд поднялся со своего места, на ходу расстегивая рубашку. Бросив ее на пол, он присел на кровать перед сестрой.

– Повернись.

Он послушно повернулся к ней спиной, и Анабель уложила брата на кровать. Взяв со стола пузырек, она плеснула что-то на спину Уэйнфилда, и по комнате поплыл тонкий, но хорошо ощутимый аромат. В нем смешались розы, ночь и бархат. Фредерик зарылся лицом в шелковые простыни, а сестра, усевшись верхом, ладонями прошлась по его спине. Рядом с братом она казалась совсем маленькой, но ее руки уверенно массировали его плечи и спину.

Анна улыбнулась Кристине:

– Раздевайся, дорогая. Нет ничего естественнее наготы.

Она сама последовала своему совету, дернув за пояс халата. Шелк упал на пол, и Анна уселась на стул, где совсем недавно сидел Фредерик. Винсент возник за ее спиной.

– Ты хочешь, чтобы я рисовал?

– Да. Немного.

Она подразумевала именно то, о чем говорила. Винсент взял со стола краски, кисточку и начал неторопливо изображать что-то на спине Анны. Она сидела лицом к Кристине, так что та не могла видеть, что рисует Винсент.

Кристина однажды посещала закрытый клуб, которым владел привлекательный молодой немец, пару лет назад переехавший в Лондон, и его очаровательная жена-японка. Интернациональная семья. Таким же был их клуб: вполне европейский антураж из металлоконструкций, стриптизерша-японка, официантки в мини-кимоно. Был там и мастер каллиграфии. Он запросто рисовал замысловатые иероглифы на спинах клиенток. Когда же они спрашивали о значении, японец загадочно улыбался и говорил, что признавался им в любви.

– Хватит, – сказала Анна. – Иди сюда.

Она повернулась к Винсенту и расстегнула его джинсы, а Кристина наконец-то имела возможность рассмотреть рисунок на спине Анны. Оказалось, это набросок дерева, что-то вроде сакуры – хотя, скорее всего, на подобные ассоциации Кристину натолкнули воспоминания о немце и японке.