Помоги проекту - поделись книгой:
– Ты так вкусно пахнешь, – я провела губами по поросли темных волос на его груди. – Что это за туалетная вода?
– Вот не скажу тебе, и ты будешь вынуждена ходить за мной повсюду следом, – рассмеялся он. – Токсикоманка.
– И нимфоманка, не забудь.
– И нимфоманка, – кивнул он. – Сейчас ты оденешься и пойдешь в номер, оттраханная мною принцесса.
– Ваша светлость, мессир? – я склонила голову в церемонном поклоне.
– И порвешь со своим парнем, – добавил он.
“Где ты была? Мы сходили с ума! Ты купила мазь?” Меня забросали вопросами, как пакетиками с краской на веселых, глупых фестивалях, и я стояла, хлопая глазами. Я забыла придумать ответы на эти вопросы, забыла о двух людях, которые ждут от меня кто любви, а кто мази от синяков. Почему у моей матери такие синяки, в самом деле? И что мне сказать Сереже? Господи, я должна что-то сказать Сереже.
– Что случилось? – он почувствовал, что что-то не так, первым. Это меня не удивило. Я, должно быть, выглядела просто ужасно, растерянно переводя взгляд с Сережи на маму и обратно, испытывая полнейшую неспособность выдавить хоть слово.
– Я так понимаю, никакой мази! – мама взмахнула руками и раздраженно пошла к импровизированной мини-кухне, чтобы налить себе воды. Это раздражение – в нем я чувствовала себя, как рыба в воде, знала, как управляться с этим и уцепилась за него, как за спасательный круг.
– Я же говорила, что такую мазь не дадут без рецепта, мама! К тому же, ее не так просто найти. Неужели нельзя было взять с собой из больницы?
– Я забыла! – бросила мама обвинительно. – Могу я забыть? Я, между прочим, нахожусь под огромным стрессом.
– С чего это ты под стрессом, мама? Ты же и раньше делала операции, они давно уже должны были войти в привычку. И вообще, откуда у тебя такие синяки? – нахмурилась я. Сережа смотрел на меня, полный неясных подозрений, не сформулированных вопросов. Это было так дико, стоять рядом с ним и знать, что еще пять минут назад я сидела на полу, свернувшись калачиком в руках другого мужчины – такого, который одновременно и пугает меня, и делает по-настоящему живой. То, чего я никогда не испытаю рядом с Сережей.
«Порвешь со своим парнем»! Это казалось таким неважным там, наверху. А здесь? Как я должна порвать с ним? Сказать: «О, мама, я вообще не ходила в аптеку. И, кстати, нам надо расстаться, Сережа. Но ты можешь переночевать на диване, чтобы не платить за номер в другом отеле». Глупо и пошло. Кто заканчивает отношения таким образом? Впрочем, я не специалист по прекращению отношений, я никогда еще не бросала ни одного человека. До Сережи у меня не было никого серьезнее моего кота Костика, а после Сережи – оно еще не наступило. И я уже не была так уверена, что оно обязательно наступит. Может быть, это было просто временное помутнение? Я должна порвать с Сережей? Прямо сейчас? Кто это сказал?
– Тебя кто-то обидел? – спросил Сережа, и я вздрогнула, заметив, что он встает со стула. Я была уверена, что мое грехопадение заметно невооруженным глазом. И стоит Сереже подойти ближе, он все поймет окончательно.
– Я…чуть не попала под машину, – пробормотала я, не придумав ничего умнее.
– Что? – вскричали они почти хором, моя мама и мой парень, и на их лицах отразилась одинаковая обеспокоенность. Это было бы почти смешно, если бы врать не было так противно.
– Да. Какой-то кабриолет, – несла я, выдавая на гора единственный образ, возникший в голове. – Несся, как сумасшедший.
– Я думал, так только у нас в Москве бывает, – воскликнул Сережа.
– Чокнутых водителей хватает везде, – покачала головой мама. – Ты запомнила машину? Номер? Кто был за рулем? Господи, ты же могла погибнуть! Какой кошмар! Нужно немедленно что-то сделать, ты говорила с полицией? Вас кто-нибудь видел?
– Никто не видел… нас, – пробормотала я, вздрогнув от возмутительной двусмысленности этой фразы. Нас действительно никто не видел. Наша маленькая эскапада сошла нам с рук. И не то, чтобы Андре хоть капельку, хоть на миллиметр волновался об этом. Мне кажется, что, если б ему предложили взять меня в центре Лувра, прямо под Моной Лизой, он тут же согласился бы не раздумывая. Но было что-то предосудительное в том, с какой легкостью ему все удавалось. Мы вышли из кладовки как раз в тот момент, когда в коридоре никого не было, мы целовались в лифте, но этого тоже никто не видел. Я вдруг подумала – интересно, откуда Андре так хорошо знал, куда меня вести, как открыть дверь в эту кладовку. Уверена, он не в первый раз это делает. Я представила его там же с кем-то иным, с какой-нибудь другой женщиной, и впервые ощутила удар ревности. Именно не укол, а удар. Мне стало тяжело дышать.
– Нужно опросить людей. Ты уверена, что это был кабриолет? – мама бегала по комнате, заламывая руки с яркой, одной ей присущей экспрессией, за которую ее так любили зрители. Она уже видела себя на обложках журналов, явственно представляя следующие за этим интервью и фотосессии. Возможно, прямо сейчас она сожалеет, что я чуть не попала под машину «до», а не «после» ее операции.
– Мама, как же я могу спутать с чем-то машину без крыши?
– Ты что, упала, да? – обеспокоенно спросил Сережа, подобравшись ко мне совсем близко. – Ты цела, уверена, что ничего не сломала? У тебя ведь есть страховка для путешествий?
– Я понятия не имею, есть ли у меня страховка для путешествий, и – да, я уверена, что ничего не сломала. Я просто упала. А эта…мадам… она уехала. Я не запомнила номер, я даже не запомнила, на какой улице это случилось.
– Господи, ну и время пришло. На улицу страшно выйти. Эти… стритрейсеры всюду! – мама еще возмущалась, размахивая руками, но было видно, что она уже успокаивается. Я извинилась и попросила отпустить меня в душ. Больше всего мне хотелось остаться одной. Меньше всего мне сейчас хотелось устраивать сцену с расставанием. А после всей лжи, что я нагородила, это тем более было бы вряд ли возможно. Что вполне устраивало меня, малодушную.
– У тебя не кружится голова? Не делай слишком горячую воду. Мало ли, вдруг сотрясение – оно не всегда сразу выявляется. Если почувствуешь, что тошнит или кружится голова…
– Да, да, да, – я схватила мобильник и, прошмыгнув в ванную, закрыла за собой дверь. Наконец-то, маленькая лгунья. Бросив мобильник на полочку, я включила воду, подставила руки под струи и закрыла глаза. Мне нужно было подумать, что делать дальше, но все, о чем я могла думать, это о том, как Андре смотрел на меня, как целовал, прижимая к себе, как вонзался в меня, словно пытаясь раз и навсегда что-то доказать мне, но что именно – неизвестно. Интересно, это и есть любовь?
Я вздрогнула. Он желает, чтобы я «порвала со своим парнем». Что он устроит завтра, когда поймет, что я этого не сделала? Что мне сказать Сереже? Собираюсь ли я и в самом деле с ним расстаться? Смогу ли продолжать вести себя как ни в чем не бывало? По крайней мере, на последний вопрос я могла ответить определенно: нет, не смогу. Ничто не будет прежним, но я понятия не имею, из чего состоит это «новое». Он хочет, чтобы я порвала свои отношения, но это будет означать гораздо большее, чем просто расставание с Сережей.
Я скоро уезжаю. Я возвращаюсь в Россию. Возвращаюсь в Россию??? Я не могу туда не вернуться. Я не могу остаться тут, во Франции. Меня никто не просит тут оставаться. Мысли Андре не шли дальше сегодняшнего, в крайнем случае, завтрашнего вечера. Я так мало знаю о нем. Гораздо меньше, чем надо, чтобы принять решение, даже
Я ненавижу перемены. Но я хочу Андре.
– Ты там не уснула? Ты в порядке? – Сережа кричал из-за двери и дергал ручку.
– Да все нормально, – крикнула я злее, чем требовалось. Порванный бюстгальтер валялся на полу. Как можно принимать решения, даже не представляя, что именно будет завтра? Я скинула джинсы и запихнула их в пакет – для последующей стирки. Вода – это хорошо, вода очищает, дает дышать, отделяет от меня все сложности прозрачной стеной. Я провела экспертизу своего тела. Следы от лестницы почти прошли, но еще оставались видны. На ягодице отпечатался синяк – хватка Андре была куда сильнее, чем мои кровеносные сосуды. Его любовь ранила, но я смотрела на эти следы как на доказательства жизни. Я бы повторила все, не задумываясь. Я чувствовала последствия его любви повсюду. На шее – краснота. Что это? Я пригляделась и поняла, что это – засос. Туда целовал меня Андре, а я просила еще и еще. Все это невозможно выдать за следы несостоявшейся автокатастрофы. Но кто знает, чему способен верить Сережа, насколько далеко он готов зайти в собственной слепоте.
Кроме того, не могло быть и речи, чтобы провести с ним ночь. Я поняла это со всей обескураживающей ясностью. Я не знаю, что делать с Сережей, не знаю, что буду делать без Андре, и я понятия не имею, есть ли решение дилеммы, всей глубины которой я пока даже не осознаю.
Телефон зазвонил, когда я стояла под душем, совершенно мокрая. Я высунулась из-за занавески и, зацепив рукой полотенце, вытерла лицо.
Андре. Господи.
– Что ты делаешь? – спросил он строго.
– Стою в ванной, мокрая, и мерзну. Могу простудиться, – откликнулась я, избегая ответа на то, о чем он реально спрашивал.
– Ты поговорила с ним?
– Я поговорила… с ними, – начала я. – Тут моя мама, я не могу при ней. Ты должен понять.
– Я ничего не должен. Мы договорились, – процедил он тихо. Это не предвещало ничего хорошего.
– Мы не договорились. Ты просто приказал выкинуть моего парня, который мне ничего плохого не сделал, ночью на улицу, – прошипела я, молясь, чтобы меня не было слышно из гостиной. Иначе буря начнется прямо сейчас, хочу я этого или нет.
– Примерно так, – согласился он со всем спокойствием, от которого я похолодела. Ощущение приближающейся бури усилилось.
– Я не могу так поступить. Он… он не заслужил такого. Я должна подумать… Почему ты не можешь дать мне времени подумать?
– Потому что я хотел забрать тебя. Забрать себе… – Это были самые хищные слова, что я слышала в жизни. Андре был опасен, и я перечила ему, что делало его совершенно непредсказуемым.
– Ты не можешь забрать меня против моей воли. А мне нужно подумать. И я не хочу расстраивать маму. Она и так сидела в твоей больнице, где ей наставили синяков. Она расстроена, а ты хочешь, чтобы я устроила сцену?
– Да, – коротко сказал он. – Кажется, твоей маме никогда не нравился Сережа.
– Это не важно, это не имеет никакого отношения к тому, о чем я говорю. Маме не нравится Сережа, но она никогда не одобрит, если я расстанусь с ним вот так.
– А я думал, что хуже всего расставаться по СМС. Даша, ты сейчас говоришь мне, что вместо того, чтобы расстаться со своим парнем, ты решила провести с ним ночь? Потому что считаешь иное невежливым? И не хочешь расстраивать мать? Я правильно понял тебя? Может быть, мой русский вовсе не так хорош, как я думал?
– Я не собираюсь проводить с ним ночь! – прошипела я.
– С кем ты там разговариваешь? – крикнул через дверь Сережа. – Ты в порядке?
– Да! – крикнула я в ответ, а когда поднесла трубку к уху, там уже была тишина. Я разозлилась и отшвырнула телефон в сторону. Наскоро вытершись, я вышла из ванны, полная намерений улечься спать, чего бы мне это ни стоило. Сереже все равно постелили на диване, а я бы разместилась в спальне, на кресле. В конце концов, мама действительно совсем не любит Сережу, поэтому при ней можно спокойно рассчитывать на некоторую паузу. Сегодня так, а завтра я поеду с ней в больницу. Вечером можно будет придумать что-то. Надо просто дать Сереже улететь. Пусть он улетит. Пусть…
– Да! Да, спасибо большое! Это так приятно. Такая забота! – мама щебетала, накручивая на палец провод от местного гостиничного телефона. – Нет, я прекрасно себя чувствую. Синяки почти зажили. Вы напрасно беспокоитесь… – Она улыбалась кокетливо и одновременно застенчиво – ее фирменная улыбка. Я нахмурилась и окинула ее взглядом, полным подозрений. Сережа подал мне стакан с водой, в котором плавала, растворяясь, какая-то белая шипучая таблетка.
– Что это? – спросила я, больше имея в виду мамин разговор.
– Аспирин. Тебе он сейчас не помешает. У него хороший противовоспалительный эффект.
– Спасибо. Спасибо вам! Да, мы все тут – как одна большая семья. Поддержка – это важно, – «пела» мама. – К дочке прилетел ее молодой человек, чтобы поддержать нас. Она переживает за меня, конечно. Это все так… непросто. Но тут все такие заботливые. Да. Что?
– Что? – вытаращилась я, представляя себе, как Андре, если это был Андре, а в этом я почти не сомневалась, говорит ей, что только что, буквально полчаса назад, трахнул ее дочь в кладовке горничных. И просит как-то поласковее, невзначай, выгнать «молодого человека» к чертовой матери.
– Куда? Я просто не знаю, что сказать. Поклонник? Это почти фантастика, откуда он может знать наших русских актрис?! – Видно было, как мама раскраснелась. – Вы преувеличиваете. Ну, хорошо. Да, конечно. Вы меня почти уговорили. Что? Даша? Да, конечно, она пойдет. Она везде сопровождает меня.
– Куда? Я никуда не пойду! – прошипела я, но мама отмахнулась от меня, как от назойливой мухи.
– Вы не против? – спросила она, и мне оставалось только гадать, не против чего это там Андре. – Что ж, решено. Да. Да. Можно и так. Спасибо. Большое спасибо, это очень лестно. Я буду счастлива познакомиться. Передавайте мой привет. Бон суар!
Мама повесила трубку и посмотрела вдаль, на сказочный вид ночного Парижа, ее взгляд был полон томной неги. Она всегда умела держать паузу. Я не вытерпела и спросила первой, куда это Даша «конечно, пойдет».
– Ах, это! Месье Робен звонил, и представляешь, что? Он пригласил нас на ужин.
– Что? – удивился Сережа. – Всех нас? И меня?
– Ну, о вас, Сережа, он и знать не знал, так как я только что упомянула о вашем приезде. Но он был столь любезен, что пригласил и вас тоже. Его знакомый продюсер прознал – интересно, как? – что я в Париже, и хочет со мной познакомиться. Он смотрел все мои фильмы. Могу поспорить, наш дорогой месье Робен был поражен, когда услышал это. Я-то для него была просто одной из пациенток… Теперь он будет относиться ко мне совершенно иначе…
– Сомневаюсь, – буркнула я, полная самых тяжелых мыслей. Сбывался мой самый страшный ночной кошмар, а я ничего не могла сделать, чтобы это остановить. Приглашение на ужин? Вместе с Сережей. До чего любезно, боже мой. Андре уверен, что я не решусь с ним прийти. И он, конечно, прав. Я не решусь. Значит, мне придется поговорить с ним. Отменить обед и объяснить всем, почему. Значит, такую игру он затеял?!
– Почему это? – возмутилась мама. – Теперь он знает, что я – звезда и в Европе тоже. Приглашает нас на обед, по просьбе его знакомого продюсера. Разве не прекрасно? Возможно, там будут журналисты. Тебя нужно приодеть, Дарья.
– Нет, не нужно меня «приодевать», – пробормотала я, лихорадочно просчитывая все варианты. Мы же не можем пойти. Это уже лежит за всякими пределами – играть чувствами моей матери! Да она с ума сойдет, если придет и не увидит никакого продюсера. Чего Андре добивается? Даже для него должны существовать границы, врачебная этика, в конце концов.
– Конечно, нужно тебя приодеть. И Сережу тоже. Господи, ты просто невыносима. Не расстраивай меня. Мне еще нужно решить, что надеть, чтобы прикрыть эти ужасные синяки. Все! И не закатывай глаза. Спать, спать, спать.
Интересно, а что он станет делать, если я возьму и приду на встречу
Это было странное утро, и с самого начала я ждала какой-нибудь ужасной каверзы, выдумки, которой я никак не могла просчитать и предотвратить. Андре не звонил и не писал, хотя и ждала от него вестей почти всю ночь. Я спала плохо, поглядывая в телефон, лежавший рядом на бесшумном режиме. Именно из-за этого мне постоянно казалось, что сообщение или звонок могли пройти незамеченными. На что я надеялась, что хотела прочитать на пустом экране, украшенном фотографией моей мамы? Что он погорячился и забирает назад свое дурацкое приглашение? Что ему интересно будет посмотреть, как я приведу своего парня, которого Я ТАК И НЕ БРОСИЛА, в квартиру, расположенную прямо напротив музея, того, что я так «случайно» посетила? Что я – женщина всей его жизни? Что мы никогда больше не увидимся?
Я ждала всего, что угодно. Но так и не дождалась ни единого слова, пролежав с открытыми глазами большую часть ночи. Время тянулось, как ослик, которого тащат за веревку вверх по горной дороге. Я видела, как электрические огни за окном сменились грязно-серым предрассветным небом, затянутым облаками. Мама слегка похрапывала, но я не решилась потревожить ее сон. Огромного труда мне стоило не позвонить под утро самой, не взмолиться о пощаде, не попросить, чтобы Андре оставил в покое хотя бы мою маму. Я очень мало знала про него, но то, что просить его о пощаде бессмысленно, я уже понимала…
Около шести тридцати моему терпению пришел конец, и я прошмыгнула в ванную, стараясь не разбудить Сережу, раскинувшегося на диване, явно узком и коротком для него. Простыня сползла на пол, и Сережа лежал, почти полностью обнаженный. Всегда горячий, он почти никогда не мерз. И всегда смеялся над моим неизменным желанием завернуться в четыре пледа сразу. Я остановилась на секунду у двери, и отчего-то подумала, что для двух людей, так мало подходивших друг другу, у нас все же было много хороших моментов.
Я подумала об этом так, словно уже рассталась с Сережей. Словно мы врозь уже давным-давно.
– Давно проснулась? – спросил он, и я заметила, что глаза его открыты.
– Я? – вылетело у меня, и это прозвучало глупо. Кому еще он мог адресовать этот вопрос? Но Сережа рассмеялся и сел, подтянув с пола простыню.
Такое чувство, словно меня избили. Как они делают эти диваны? Ни ноги не вытянуть, ни голову нормально положить. Дополнительное место, как же. Для карликов разве что.
– Скажи, ты… что ты чувствуешь? – спросила я. Сережа посмотрел на меня так удивленно, будто я заговорила на иностранном языке. Говорить о чувствах он никогда не умел. Сергей замешкался, не зная, что ответить, затем пробормотал, что хочет пить, как «чертов верблюд». Я проскользнула в ванную и долго стояла рядом с работающим душем, пытаясь привести свои мысли в порядок. Однажды придя к решению, что мы должны быть вместе, Сережа не допускал сомнений, не подвергал проверке. Я бы многое дала, чтобы узнать, почему я, а не какая-то другая, была избрана им для совместной жизни. Отчего я, помешанная на личном пространстве, замкнутая, молчаливая переводчица текстов, а не веселая, румяная медсестра из больницы, где Сереже вырезали аппендицит? Я вспомнила, как она отчаянно флиртовала с ним, а он отвечал ей веселыми шутками, и они так хорошо смотрелись вместе, что я даже подумала, что их союз был бы куда логичнее нашего. Они были словно из одной секции супермаркета, а я – из другой, лежали, красиво упакованные, на одной полке среди колбас, а я размещалась на палете где-нибудь в отделе растений, в горшке, уцененная за слишком вялое цветение. В двери ванной постучали. Мама проснулась.
– Даша, открой! Ты сидишь там уже полчаса! – возмущенно грохотала она, и мне пришлось просто сунуть голову под струю воды и намочить волосы, чтобы как-то оправдать мое получасовое отсутствие. Я вылетела из ванной, замотанная в банный халат, и мама тут же ураганом ворвалась туда. Сережа смотрел телевизор, единственный русскоязычный Первый Канал, утренние новости. Я ненавидела новости и всю эту бесконечную бессмысленную говорильню, поглощающую часы и годы нашего времени. Странно, я не смогла вспомнить, где в доме Андре стоит телевизор.
– Ты уверена, что напялить на меня костюм – хорошая идея? – спросил Сережа через плечо, не глядя на меня.
– Я не помню тебя в костюме. Вообще! – поразилась я. Будучи системным администратором, Сережа пользуется привилегией свободы в выборе формы одежды. Использует он эту привилегию скучно, одеваясь в одно и то же изо дня в день. Он приобретает вещи на распродажах. Светлые джинсы со светлой водолазкой, темные джинсы с темным свитером. Джинсовые шорты с футболкой. Максимум фантазии проявляется в изображении на футболке. Сегодня это – дракон, держащий в лапах стакан с известным всему миру брендом газировки. Кажется, ему эту футболку подарила я.
Поделиться книгой: