Помоги проекту - поделись книгой:
Сергей Минутин
СКУЛЬПТОР И СКУЛЬПТУРЫ
В книге ничего не выдвигается и не навязывается. В книге просто, в меру понимания автором, описана страна бесконечного опыта, Россия.
Кроме того, данная публикация является «серьёзнейшим» рабочим материалом, подготовленным для КРУПНЫХ и мелких политиков и к дискуссии, или референдуму, который они, несомненно, захотят провести после прочтения данного труда на тему: «Что первично — демократия или диктатура»? Такие референдумы просто необходимы в периоды Всероссийских выборов органов власти.
Это не первое фундаментальное исследование на заданную тему, показывающее легкомысленность СКУЛЬПТУР рядом с величием СКУЛЬПТОРА.
Уместно напомнить, что бессмертие — естественное состояние жизни. Наши поступки — это причины каких–то будущих следствий. Скверные поступки — скверные следствия. Люди не верят в своё бессмертие, и потому творят мыслимые и немыслимые безобразия, уповая на то, что смерть всё спишет. Но смерти нет. Верующие знают суровое предупреждение Евангелия: «Не обольщайтесь. Бог поругаем не бывает».
Книга представляет собой размышления на эту тему.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ДОРОГА ИЗ РАЯ В АД
«Человек всегда идёт туда, где оставляет свой зов, притягивающий магнитом совершенствования того, кто оставил этот зов впереди себя для новых своих воплощений»
Глава первая
Детство. Он и Она
Аналогии. Он
Нет ничего нового в происходящем. Оно произошло, следовательно, уже было. Не все это видят, так как не наблюдательны.
Он. Его рождения ждали. Его будущая мама вслушивалась в биение двух сердец: своего и будущего малыша. Она улавливала любые его желания. Самой же ей бесконечно хотелось солёных огурцов, ему же чего–нибудь горького. Мама была очень осторожна по отношению к нему, ведь он многое забыл о том мире, в который возвращался. Она разговаривала с ним о горьком, перечисляя все возможные варианты горьких продуктов и прислушивалась к тому, что он ей отвечает:
— Горчица, — он не подавал никаких признаков заинтересованности.
— Хрен, — он продолжал дремать.
— Спирт, — он так встрепенулся, что её чуть не вырвало.
— Сигареты, — ей послышалось: «Ну что ты всё о гадостях, да о гадостях».
Она уже отчаялась угадать, что же всё–таки хочет её будущий малыш. Но тут пришёл отец. Отец ждал рождения малыша ещё больше, чем сама мама. Он был уверен в том, что будет сын, и это чувство переполняло его всего.
Он старался угадать и уловить любое желание своей избранницы и своего сына, и только удивлялся их скромности. Удивлялся тому, что они хотят картошку, капусту, кашу и солёные огурцы. Вот если бы он носил их сына, то они бы ели «вкусненькое».
Отец пришёл радостный и счастливый. Он чмокнул маму в обе щёки, приложил ухо к её такому необычно большому животу и поставил на стол бутылку пива и выложил большую, почти прозрачную солёную рыбу.
Малыш заметно оживился и даже начал двигаться. Мама задумалась: «Что же он увидел её глазами, и что он хочет»? Она поочередно смотрела то на пиво, то на рыбу и слушала. Рыба малыша не вдохновляла. При взгляде на пиво её вселенная оживала, малыш начинал подавать сигналы и признаки того, что и у него теперь есть своя вселенная, которой необходима «горечь познания».
Она налила себе большой стакан пива и выпила его, подумав о себе и о нём: «Может он, мой малыш, прав. Мир, в котором он скоро окажется, и солён и горек».
Хотя, — она посмотрела на его отца, — Не только.
Они уже очень любили своего будущего малыша. Они уже придумали ему имя Сергей, в честь своего общего друга, автогонщика, который разбился на одной из своих «сумасшедших» гонок. Судьба долго хранила его, ломая ему руки и ноги, но он, как завороженный, стремился догнать её на огромной скорости.
Давая своему малышу это имя, они думали, что так будет лучше. Возможно, что кроме родителей здесь он получит и доброго ангела–хранителя там. Ангела, который будет удерживать их Сергея на виражах жизни. Они верили в бессмертие и в жизнь на небесах. Они верили, а маленький Сергей знал, и поэтому не спешил покидать мамин животик.
Но все установленные природой сроки прошли, и он родился. Он вышел из мамы в большом пузыре. Набожная медсестра запричитала: «Надо же, в рубашке родился», и быстро, быстро очистила ему розовый носик и ротик. Но он уже успел чуть — чуть задохнуться и отнюдь не от радости своего объявления в этом грубом материальном мире. Глаза его перепугано вращались, личико было синеватого цвета, а вся его маленькая голова была покрытая редкими чёрными волосиками и выглядела весьма сморщенно.
Набожная сестра много–много раз его перекрестила и показала совсем ослабевшей маме. Мама, до этого момента никогда не видевшая новорождённых, машинально спросила: «Это кто?».
Набожная сестра радостно доложила, что это её сын. Часы показывали семь часов утра.
Первым, что сделал малыш, оказавшись в этом мире, стал крик. Он кричал, «продувая» свои маленькие лёгкие и утверждал своё «Я есть». Он требовал к себе внимания и докладывал, что он вполне жив и здоров. Глаза перестали вращаться, личико порозовело, и мама успокоилась.
Набожная сестричка сказала маме, чтобы та не сильно реагировала на крик малыша. Она говорила, что малыш своим криком многое говорит взрослым о своей прежней жизни, но они не понимают. В этом возрасте малыши взрослее своих родителей, они ищут только то, что им по–настоящему нужно. Они даже не ищут, они по–настоящему знают, что им нужна мама и её грудь. А ещё они верят в то, что это им дал Бог.
Набожная сестра знала всё о малышах, о мамах и даже о папах. Малыши, выходившие из–под её рук, были крепкими и какими–то светлыми и смышлеными. Она окружала всех в этом далёком роддоме, стоящем на берегу реки Плющуха в далёком Сибирском краю, своей всеобъемлющей любовью. Эта любовь передавалась всем родным и близким рождённым в этом роддоме детям, но особенно новорождённым детям….
Аналогии. Она.
Она. Её рождения тоже ждали, но ждали, как ждут повод для выполнения ритуала, укладывающегося в рамки формул: «как все», «не хуже других» и т. п.
Её долго не могли зачать. Будто она сама подсматривала за этими машинальными действиями и не хотела приходить в этот мир без любви.
Но желание, а главное «переживания» родителей, что они «не как все» привело, наконец, к её зачатию.
Её будущая мама ушла жить к своим родителям, ибо не была уверена в благоразумности отца своего малыша, да и повод был наконец–то уйти от него, хоть на время.
Её будущий отец, получив свободу действий, с чувством выполненного долга запил.
С ней, ещё не родившейся, никто не разговаривал, никто не прислушивался к биению её сердца.
Мама была озабочена своим будущим в своём новом качестве. Родители мамы, будущие бабушка и дедушка, готовились к нянченью внука или внучки, хотя больше хотели внука, полагая, что с ним меньше хлопот, и что он больше расположит отца к себе, и их дочери будет легче.
Дедушка был поклонником Кузьмы Минина, и пьяненький постоянно цитировал Кузю: «Заложим жён и детей наших и спасём Отечество».
Малыш же, даже не родившись, уже прекрасно чувствовал отношение к себе со стороны своих родителей, бабушек и дедушек, и хотел быстрее родиться, вырасти и уйти. Уйти, сначала туда, куда глаза глядят, а потом обратно.
Она родилась раньше времени, окружённая людьми в белых халатах. Родилась без радости, без любви. Она даже не кричала, она просто появилась «на свет».
Особой радости от её рождения не испытали ни эти люди в белых халатах, ни её родители. Они выполнили ритуал зачатия, теперь им предстоял ритуал воспитания «как все». Этот ритуал не нёс для них никакого удовольствия и подразумевал расходы ещё на одного человека. Только радостный дедушка продолжал цитировать Кузю: «продадим дворы и спасём Отечество».
Родители решили назвать её Настей.
Отец пошёл в то место, куда в этой стране ходили все для регистрации имени при рождении или вычёркиванием имени по смерти. Он шёл регистрировать Настю. По дороге в то самое место он хорошо выпил за рождение дочери, пришёл в свирепое состояние и забубнил: «Настенька — хренастенька. Светкой будет». И зарегистрировал дочь Светкой.
Аналогии. Он
Он сразу стал центром всеобщего внимания и заботы. Для отца первый сын, которого надо учить, для мамы пока единственный ребёнок и самое любимое существо, которое надо баловать. Для дедушки и бабушки первый внук. Сергей ползал где хотел и делал что хотел. За все его проказы перед бабушкой и дедушкой отчитывались родители, но бывало и наоборот. Только Серёжка ни в чём не был повинен.
Когда он в клочья изорвал все папины документы, то и ругали папу, ибо документы надо прятать лучше. А когда они, мама и папа, пошли погулять, оставив своего сына спящим за закрытыми на ключ дверьми, а он тут же проснулся и начал орать, им обоим досталось от деда: «Ребёнка одного оставили…. Не нагулялись…».
Однажды он всех сильно перепугал тем, что, ползая по полу, вдруг пропал. Его искали минут тридцать, пока не обнаружили спящим под своей же кроваткой.
Отец всё время носил его на руках. Поэтому из всех слов, которые он быстро выучил и которые постоянно произносил, были: «Мама, папа, баба, деда и на ручки». Остальные слова, которые ему говорили, он не запоминал.
Дедушка говорил, что его внук гений и за каждую проделку награждал его куском сала. Сало с чесноком внук любил до самозабвения. Дедушка просто таял от такой любви внука к салу, так как видел во внуке главного ценителя своего труда.
С Сергеем все разговаривали, но больше всех, конечно, отец. Он его не учил частностям. Он показывал ему мир целиком, и Сергей жадно впитывал всё то, что видел сам и что ему показывал отец.
В школу он пошёл в семь лет. Он не умел ни читать, ни писать. Но он уже умел главное: видеть и понимать.
— Подумаешь, «Букварь», — по–взрослому размышлял он. Буквы — это частности в сравнении с тем, что он проделал в пять лет, отправившись на поиски мамы, которая, как он слышал, работает в книжном магазине. И он её нашёл. Он шёл и просил всех прохожих подряд читать ему все надписи на зданиях.
— Подумаешь, цифры. Это вообще ерунда, — и он вспомнил, как в четыре года, важно сопя, залазил в поезд, подсаживаемый отцом, и устремлялся на поиски своего купе. Он моментально находил своё купе, папину полку и своё место на ней. У него были свои, совершенно определённые представления о назначении римских и арабских цифр.
Одним словом, с буквами и цифрами он разобрался быстро. Лучше всех стал читать и считать и…заскучал. Ибо закончилась его вольная жизнь, а школьная «неволя» ничего нового уже не давала. К однообразию он готов не был.
Мама и папа быстро заметили скуку, которая овладела их ребёнком и, не мешая ему скучать, подарили ему, торжественно подарили, несколько взрослых книг Жюля Верна, Джека Лондона и Стивенсона. При этом они сказали ему, что эти книги расширят горизонты его сознания.
Книги по форме напоминали учебники и никакого энтузиазма в Серёжке не вызывали.
Тогда на семейном совете было установлено время и место чтения книг. Был определён целый час перед сном. Книги стали читать вслух. Сначала читал папа, затем мама. Сергей был слушателем.
Хватило недели, чтобы Сергей понял, что скука явление проходящее, и что горизонты познания школой не ограничиваются. Даже наоборот школа к знаниям никакого отношения не имеет. Знания — это нечто иное. Например, войти в образ литературного героя и прожить сюжет его жизни — это значит получить знание. И он зашагал по жизни уже пройденными литературными героями путями. Пути литературных героев были абсолютно не совместимы с путями, которыми вела его школа. Школа его воспитывала, а он искал новые образы и свой путь….
Аналогии. Она
Она жила с бабушкой. Бабушка была единственным человеком, который её любил и нежно говорил ей: «Моя внученька». Она затихала на коленях у бабушки, слушая сказки.
Родители продолжали её воспитывать, чтобы она была «как все»: буквы, цифры, ремень или ругань за непослушание. Она рано озлобилась и смотрела на всех исподлобья.
Школа радости не добавила. Хотя дала возможность практически совсем перестать видеть своих родителей. А чтобы они от неё совсем отстали, она хорошо училась. Оценки в её дневнике были предметом гордости родителей и того, что они в чём–то лучше всех. Они гордились. Ей было всё равно. Бабушка умерла.
Аналогии. Он.
Он и Она ходили в одну и ту же школу, получали одни и те же знания. Он откровенно дрых на уроках, ковырял в носу, читал книги. Его никто не контролировал, никто не проверял его дневник. Ему ещё малышу объяснили, что это его жизнь, а задача мамы и папы как его родителей дать ему всё необходимое для познания той среды обитания, в которой он будет жить. В этом их ответственность перед ним.
Он успешно познавал свою среду обитания, пока не попал в школу. В школе же он сразу пришёл к неутешительному выводу о том, что в школе познают не среду его обитания, а её формы. Но как можно учиться на постоянно изменяющихся формах, не объясняя при этом, почему именно они меняются. Он как мог, сопротивлялся впихиванию себя в эти школьные формы.
Учительница литературы бубнила произведения классиков прошлых веков. И из её слов выходило, что древние классики о его сегодняшней среде обитания знали больше, чем он ныне живущий.
На уроках химии, физики, математики ссылались на ещё более древних предков, чем на уроках литературы.
От истории человеческих отношений и общественных наук он вообще впадал в тоску. На этих уроках всё время звучала мысль о том, что как плохо было в древние и не совсем древние времена, и как хорошо сейчас. Но эти выводы полностью противоречили всем остальным урокам.
— «Ничего себе, плохо, — думал он, — если в то время литературных и иных классиков народилось столько, что их до сих пор ни забыть, ни перечитать не могут».
В знаниях, которые давали ему школьные учителя, не было чего–то самого главного. Он чувствовал, что чего–то не хватает, но чего, не знал, и поэтому душа его металась. Плохая учёба, сон на уроках и пропуски занятий были лишь защитной реакцией на то, что давным–давно было определено, как «не брать лишнего в голову, а тяжёлого в руки».
Зато после школы он углублялся в поиск знаний и смысла жизни. Он уже знал, что русские классики в тесных рамках школьной программы, как и учителя, трактующие их труды, помочь ему ничем не могут. Они «бубнят» каждый день одно и то же: «Годы трудные ушли, годы трудные пришли», при этом совершенно не видя своего места в этих трудных годах. Они давным–давно смирились с тем, что являются той самой «пищей», которая эти трудные годы кормит. Классики хоть и выделялись из ряда учителей, но ребятишки были ещё те…
Отец сказал маленькому Серёжке, что смысл жизни в постоянном поиске новых знаний. Классики же, в поиске новых знаний, пустили всех по замкнутому кругу повторяющихся сюжетов. Бег человечества по кругу оказался очень прибыльным делом для вождей, и с тех пор одни бегают по кругу, а другие стоят на страже границ этого круга.
Сергей не раз убеждался, что классики, особенно русские классики, описывая свою собственную среду обитания, вгоняли народ в жуткую тоску, а главное в массовое противоречие по поводу и их жизни. Описывая российскую действительность, они, эти классики, всех донимали одними и теми же вопросами: «Кому там жить хорошо? Так хорошо, что даже не знаете, кто виноват? и что делать? Ну, тогда попутешествуйте из Петербурга в Москву, а лучше сразу до Сахалина и обратно». И действительно, те, кому было жить хорошо, сразу задумывались: «А от чего собственно хорошо?», а те, кому и без вопросов было плохо, узнавали о том, что кому–то хорошо, и это было особенно невыносимо сознавать.
Эти знания, которые вкладывали в Сергея на школьных уроках, он бы даже считал занятными и весёлыми, если бы школьные учителя постоянно не акцентировали его внимание на том, что классики они потому и классики, что описывают вечные сюжеты. А раз сюжеты вечны, следовательно, мы и сегодня живём по этим сюжетам, и никуда нам от них не деться. А если кому — то охота жить по другим сюжетам и оторваться от земли и взлететь, то тому нужно ещё раз прочитать классиков. И тут же, для закрепления опыта классиков и убийства мечты, которая могла, по недосмотру, зародиться в ребёнке, ему рассказывали о некоторых «лётчиках»: о Прометее, решившем огонёк развести, о Спартаке, проявившем излишний оптимизм, о Сизифе. Впрочем, о Сизифе не рассказывали, рассказывали лишь о его труде, ибо рассказ о Сизифе сразу приводил к рассказу о жизни и классиков, и политиков, и самих учителей.
Сергей решил всё постичь сам. Он обратился к первоисточникам. Русских классиков он не понимал, хотя красота и образность текстов его завораживали. Он пытался сопротивляться, но переболел и Обломовым, и Чацким, и Безуховым, и Волконским, и даже тургеневской «Бабой с мозгом». Он даже примерял на себя участь Анны Карениной, чувствуя в глубине души, что все персонажи русской литературы — это в сущности Анны Каренины, а Лев Толстой по этой причине самый большой и великий русский классик.
Когда в девятом классе он впервые положил соседке по парте руку на коленку, а она вся покраснела и перестала дышать, его охватила совершенно беспричинная радость познания вперемежку с лёгкой иронией. Он очень умно, как ему казалось, произнёс: «Любовь бывает на два тома, как «Анна Каренина», а бывает на всю жизнь».
После чего получил «по уху», а заодно получил и просветление, что любовь бывает и короче, а поезд с рельсами — это возможно и даже очень единственное проявление чувства в России, заметное всем. Ухо «горело», а Сергей продолжал размышлять о российской духовности. Он думал, какая же Россия духовная страна и где она скрыта, эта русская душа, если что не классик, то трагедия, иначе душу не рассмотришь, а без трагедии на тебя, в общем–то, всем абсолютно наплевать.
Он уже многое знал. Например, что первая любовь, как её и описывают в книгах, должна быть сильной и несчастной. Если она не сильная и не несчастная, значит она уже не первая. У Сергея всё было, как у классиков. Но он не стал сильно вникать в формы проявления несчастий от своей первой любви и сразу же углубился в зарубежную литературу.
Надо заметить, что его родители прекрасно знали, какие чувства и за какими последуют в их ребёнке. В этом мире они жили не первый день и ходили в те же школы. Родители подарили Серёжке зарубежных классиков: Гёте, Гейне, Байрона и других. Эти классики излагали своё понимание жизни, хоть и не так изысканно, как русские, но зато просто и прямо. По их учению выходило так, что без чувств нет действий, но если чувство пришло, поднимай «свою задницу» и совершай действие, иначе следующим чувством будет только уныние. На этом унынии жизнь и остановится, и будешь бегать по кругу до самого смертного часа. Дальше по их учению выходило так, что материальный мир нужен исключительно для познания духа, и что более того существовать друг без друга они не могут.
Это открытие примирило Сергея с русскими классиками. Он вдруг понял, что все классики говорят об одном и том же, но среда творчества у всех разная. У русских она более материальна и агрессивна, и вся убирается в промежуток между цензурой и анафемой. В таких рамках «русскому духу» только и остаётся либо тосковать, либо баловать.
Сергею, правда, несколько повезло. Он родился в момент, когда в стране цензуры уже не было, а анафема ещё не пришла. Страна переживала кризис, который назвали застоем. Слово было мудрёное. Сергей его воспринимал своеобразно. Застоем он обозначал свою проблемность для учителей. Он всё время удивлялся, почему для родителей он проблему не представляет, а для школьных учителей представляет. Родители о нём заботятся и растят, учителя его «вгоняют в рамки». В эти рамки застоя укладывалось всё: школа, учителя, «рамки» и т. д. Не укладывался только он сам и его заботливые родители. Дома, читая по вечерам книги, запрещённые до «застоя», он понимал, что на граждан его страны снизошло счастье, но, выйдя из дома, он видел, что счастья своего, собственно как об этом и писали русские классики, они опять не заметили.
Время шло, он окончил школу и влился в ряды тех, с кого собственно начинались все великие шалопаи и авантюристы во всех странах мира — он стал военным.
Аналогии. Она.
Она училась отлично. Учиться её заставлял страх. С одной стороны, цензура — ругань и ремень родителей. С другой стороны, анафема — дневник оценок в руках учителей и школьный журнал. Она не стремилась вырваться из этого промежутка, ибо видела и в этой жизни свои прелести.
Вековые атрибуты человеческой «справедливости»: цензура и анафема сыграли с ней злую шутку. Она смирилась со всеми заповедями, вкладываемыми в её голову учителями и родителями.
Соблюдения этих заповедей позволяло осуществлять личное могущество и власть уже в школе. Её ставили в пример. Большинство девочек и мальчиков очень неохотно шли отвечать к доске, в основном, из–за застенчивости. Она, наоборот, всегда выходила, ибо точно знала, что именно так и только так учителя оценивают учеников. Какие они, что у них внутри, что они на самом деле умеют и чем они интересуются, учителей не интересовало абсолютно. У них был один критерий — учебник и его пересказ. Но из пересказа учебника ничего хорошего произрасти не могло. Но она этого не знала. Она просто училась, просто набиралась лжи, просто переставала уважать тех, кто плохо пересказывал учебники и не понимал учителей.
Мальчишкам она нравилась. У мальчишек, по свойственной им детской глупости, а главное природной тяги к силе она вызывала восторг. По всему выходило так, что учебники она знает даже лучше некоторых учителей, следовательно, и в школьной иерархии стоит с ними на равных. Она была для них примером, но лень и другие, более важные занятия мешали им учиться так же, как она. Но мальчишки не могли «пасть в грязь лицом» перед ней, и по отношению к учителям становились либо агрессивными, либо безразличными.
С агрессивными учениками учителям было проще. Эти мальчишки были, словно винтики в чужой иерархии, их можно было подкручивать, отпускать. Они хотели «иметь чувство собственного достоинства». И можно было, не давая его, играть на нём. Они же дети, когда ещё разберутся что к чему.
С безразличными учениками было сложнее. Они жили своим миром, часто не ведомым учителям. Это их и пугало, так как в стране был застой, а в школе по–прежнему цензура. Учителей бесило то, как они, их ученики, жили, даже не задумывались об анафеме, которая учителей сопровождала всю жизнь.
Она окончила школу с золотой медалью. Выбор у всех школьных отличников не очень–то велик и довольно прост: медицина и педагогика — анафема и цензура.
Глава вторая
Дом
Дом был самый обычный. Один из тех домов, призванный решить испортивших всех жителей квартирный вопрос. Дом был многоэтажный, многоквартирный, панельный, с шумным лифтом, вонючим мусоросборником и грязным подъездом. С тех пор как Сергей стал жить в этом доме, его не покидали самые разнообразные видения.
Сергей любил тишину. Он хотел её слушать и слышать. Он находил для себя в тишине всё то, что только мог пожелать. Но тишины–то как раз и не стало. Её место занял сплошной, ни на минуту не прерывающийся шум.
Квартир было много. Жильцов в них ещё больше. Большинство его соседей, живущих в соседних квартирах, о тишине никогда и ничего не знали. Тишина для них заключалась в том, чтобы лечь спать под звук работающего телевизора. Телевизор стал умнее зрителя. «Услышав» храп или «уловив» ритмичное дыхание зрителя, он выключался сам.
Сергей пытался сосредоточиться на тишине, когда весь дом ложился спать. Он садился на пол со скрещенными ногами, смотрел на белый экран, висевший на стене, и слушал тишину. Но у него ничего не получалось. Дневных звуков хватало для того, чтобы смутить весь его разум и на всю ночь.
Вместо того, чтобы слушать тишину и видеть на белом экране любовь и чувствовать радость, он размышлял над тем, что кто–то очень и очень далёкий от любви и от радости построил этот дом. У этого кого–то и с юмором было всё в порядке. Надо же, «панельный дом». В доме действительно все как на «панели».
Размышляя так над дневной суетой, он начинал дремать, и в его голову начинали приходить непонятно откуда идущие слова, обрывки фраз: «Кто не грешен, пусть первым бросит в неё камень…». Он уже начинал чувствовать её ужас и свою досаду, что камень бросить теперь уже нельзя, но среди ночи раздавался больной кашель соседа, или шум включённой воды, или обычная ночная ругань. Он вздрагивал и вновь начинал размышлять о жизни, шумящей вокруг него. Жизни больше похожей на наказание. Ведь, действительно, если бы не бросали камни, разве была бы необходимость у того, кто всё это построил, селить всех вместе в одном большом, многоквартирном, панельном доме на виду друг у друга.
Теперь он смотрит на белый экран и пытается слушать тишину. Что это: его благо или его наказание. Почему его соседям не нужна тишина?
Поделиться книгой: