Помоги проекту - поделись книгой:
— Хлоп! — разорвался пистон.
Пистолет ударился об пол, Лирка бросилась из комнаты в прихожую, а Мамай, ухая, забился в угол клетки.
— Ай да замечательно! Ну, голова Сократа! — закричал хозяин, бросаясь к Мамаю и торопливо открывая замок. — Пушки с пристани палят!..
Он распахнул дверку и выпустил шимпанзе.
Мамай с криком понесся по комнате, топая ногами с такой силой, точно это были копыта лошади.
И словно при виде обезумевшей лошади, Лирка шарахнулась несколько раз в сторону от обезьяны.
Мамай как будто забыл про нее. Потом, чуть не налетев на собаку, приостановился и вдруг вместо того, чтобы обнять или начать игру, сделал что-то быстрое и непонятное.
Лирка взвизгнула. Обезьяна бросилась за ней вдогонку.
Когда хозяин отогнал шимпанзе и успокоил собаку, он увидел, что одно ухо Лирки прокушено и окровавлено.
— Кажется, я переэкспериментировал! — поразился хозяин. — Перенапряжение нервной системы…
Может быть, хозяин был прав, обвиняя себя. Возможно также, что само время меняло характер обезьяны. Но только вскоре Мамай превратился в маленького злюку, который не слушался приказаний.
Теперь хозяева постоянно ходили с покусанными, забинтованными руками.
Мамая по-прежнему выпускали из клетки, но держали на привязи…
С некоторых пор любители пошутить стали называть Мамая «технически образованной обезьяной».
Действительно, Мамай умел делать многое из того, что недоступно другим животным. Он мог включить телевизор и даже настроить громкость. Открывал и закрывал водопроводный кран. Крутил мясорубку. Завинчивал штопор в пробку. И заклеивал конверты.
Он не проникал в суть вещей, но по-своему понимал их.
Когда он дергал за веревочку выключателя и под потолком загоралась лампа, в этом для шимпанзе не было ничего странного, удивительного. Во всяком случае, странного здесь было не больше, чем в привычке хозяина давать Мамаю что-нибудь вкусное, если Мамай дергал хозяина за брюки («Как бы от тебя отвязаться?» — бормотал при этом хозяин).
Дернул за брюки — появилась конфета.
Дернул за веревочку — зажегся свет.
Все в мире взаимосвязано.
Связь вещей постоянно интересовала Мамая. Вот почему обезьяна крепко запомнила, что замки, если брать пример с хозяина, можно открывать гвоздями.
Один ржавый погнутый гвоздь был и в хозяйстве Мамая — в тайнике за шкафом.
Однажды он заинтересовал Мамая тем, что его загнутый конец можно было вставить в скважину замка, висевшего на обезьяньей клетке.
Это было не очень удобное занятие. Замок, конечно, висел снаружи, и надо было просовывать руки меж прутьями. Но никто не мешал Мамаю. Ни хозяйки, ни хозяина не было дома. Мамай пыхтел, оставлял на время замок, чтоб заняться игрушками, потом снова принимался царапать гвоздем в скважине.
Так прошло часа три. Почему-то Мамаю не было скучно. Он ждал чего-то, сам не понимая чего. Гвоздь застрял, и Мамай принялся дергать его и гнуть. Щелк! Мамай замер. Он потрогал замок рукою — тот раскрылся. Мамай бросил замок на пол и распахнул дверку.
Наверно, мальчишка, дождавшийся материнского разрешения идти на улицу, не так радостно сбегает с лестницы, как выскочил шимпанзе из своей конуры.
Целый час он носился по комнате, прыгал, грыз мебель.
Он перепортил все, что еще можно было перепортить в его комнате и с чем справлялись его детские зубы. Пробовал он также открыть гвоздем платяной шкаф, но, к счастью, случайность больше не стала его союзницей.
Он сунулся в кухню, но там была открыта форточка и морозец выстудил все углы. Дрожа, Мамай выбежал оттуда в свою комнату, не закрыв за собой кухонную дверь, — и вслед за ним по полу потянул неприятный холодок. И тут Мамай вспомнил, что в прихожей, кроме входной, есть еще одна дверь, куда его ни разу не пускали. Там, за этой дверью, по представлению шимпанзе, была клетка его хозяев. В той клетке они спали и туда же прятались от Мамая. Сейчас дверь в хозяйскую клетку была приоткрыта — и Мамай осторожно протиснулся в нее бочком.
Хозяйская клетка была больше, чем комната Мамая. Два огромных окна. Длинные шкафы с книгами. Письменный стол. В глубине комнаты — широкая постель. Мамай обошел все углы и заглянул во все темные места — нет ли там каких неприятных неожиданностей.
Мамай был озадачен и почти смущен: так много нового. С чего начать?
На столе поблескивала какая-то красивая машина с вложенным в нее листом чистой бумаги. Мамай забрался на стул и начал ее рассматривать. На ней было много каких-то овальных штук с нарисованными значками. Такие значки шимпанзе помнил по книжке с картинками. Овальные штуки поддавались нажатию пальца. Тогда Мамай стукнул по одной из них.
На бумаге появилась, словно прилетела откуда-то, черточка с точкой: «!»
Мамай еще несколько раз стукнул по клавишам. Случай снова помог ему:
«!приветт» — отпечаталось на бумаге.
Мамай схватил бумагу зубами и дернул на себя. Ему понравилось, как она рвется. Высоченная кипа таких же бумаг лежала на столе рядом с машинкой. Обезьяна прыгнула на стол и принялась рвать рукопись. Она кричала от возбуждения, сбрасывала обрывки на пол, мяла листы, рвала их руками и ногами, выгрызала дыры в центре страниц. Она перетащила часть кипы на постель, на шкафы, под стол и везде продолжала свою веселую работу. Она делала из бумаги обезьяньи гнезда, укладывалась в них с таким видом, словно собиралась спать, но тотчас вскакивала и принималась строить новые. Ей попались под руки ножницы — и она искромсала ими не только остатки рукописи, но одеяло, подушки и занавески. По комнате полетел пух. Ах, как сладко было барахтаться в кучах этого пуха! Так сладко, что обезьяна почувствовала себя утомленной. Она уже с меньшей охотой занималась разрушением, чаще задумывалась и почесывалась и, наконец, прикорнув на разодранной подушке, забылась крепким и, несомненно, счастливым сном.
Но как ужасно было ее пробуждение, когда вернувшиеся хозяева застали в своей комнате настоящее Мамаево побоище! Обезьяна никогда не видела хозяев такими разгневанными, и хотя ей даже не досталось ремня, но при одном взгляде на их лица она пришла в ужас. С диким ревом выскочила она в прихожую, оттуда — в свою комнату и забилась в клетку.
Оставшись одни, хозяева долго подавленно молчали.
Хозяин поднял с пола листок бумаги.
— «!приветт», — прочел он упавшим голосом.
Он поднял другой листок, разорванный пополам.
«Диссертация на соискание ученой степени доктора педагогических наук» — стояло на нем.
— Избавляемся от обезьяны! — зло произнес хозяин.
В тот же вечер была решена судьба Мамая.
Нести шимпанзе туда, где он родился, — в питомник — все же пожалели. Из питомника обезьяны поступали в институты, на них ставили опыты, и многие погибали.
— Предложим его зоопарку, — сказала хозяйка.
Но Мамай еще целый месяц прожил в их доме. Прохладный весенний воздух был опасен для обезьяны, и ее нельзя было выносить на улицу. И лишь в начале лета Мамая отвезли в зоопарк.
В обезьяннике было очень тесно, и нового жильца заведующая приняла неохотно. Еще хуже отнеслись к Мамаю сами обезьяны.
В одной клетке жили две взрослые шимпанзихи (одна из них — повелительница) и угрюмый шимпанзе-старик. Мамай стал четвертым. На свою беду, он получил слишком нежное и бестолковое воспитание у людей и не имел понятия о тонкостях поведения в обществе варваров. Если бы он знал — они бы поставили его на место одним взглядом, не колотя и не кусая.
Мамай не знал многих простых вещей.
Он — такой невежа! — первый тянул руку за едой.
Он думал также, что с его желаниями должны считаться.
Он — дурило! — мало уважал своих лохматых сожителей, как раньше — своих хозяев. Здесь это было опасно.
Не знал он и того, что в каждом обезьяньем сообществе есть деспот, который не терпит неповиновения.
В первый же день Мамай был жестоко покусан, невыразимо потрясен этим и совсем по-человечьи затосковал, охваченный самой черной печалью.
Он ведь привык, что весь мир вращается вокруг него: люди, конфеты, Лирка, мячи, игрушки, тысяча разных удовольствий. И вот этот мир рухнул.
Мамай выбрал себе самый темный угол нового жилища, сел там, сжавшись в черный комок, тускло поблескивая глазами, и, казалось, до конца дней своих решил голодать. Возле него валялись кусочки хлеба и картофелины, брошенные насытившимися обезьянами, но он сидел не шевелясь, уронив руки на землю, сгорбившись и преклонив голову.
С каждым часом Мамай гнулся все больше, словно последние силы покидали его. Ноги его раздвинулись и легли на стороны, голова чуть не упала на ноги, и только переплетенные руки помешали ей в этом. Мамай превратился в скорбного уродца, в какого-то огромного печального паука. Взглянув на него, можно было бы подумать, что от Мамая осталась лишь одна большая голова с расширенными скорбно глазами, с торчащими из-под головы в разные стороны скрюченными ногами и руками.
Пожалуй, образ печали такой силы и выразительности пластикой человеческого тела создать было бы невозможно!
Наверно, потому, когда бывшие хозяева позвонили в зоопарк, заведующая обезьянником потребовала, чтобы они забирали Мамая.
— Если не хотите, чтоб он скончался у нас, — добавила она.
— Но мы не можем…
— Это уж ваше дело.
— Мы подумаем…
Утром бывший хозяин сказал:
— Жена, забирать мы не будем. Но я попробую создать ему положение в обществе. Одеваюсь и еду. Собери ему что-нибудь повкуснее, а я возьму игрушки.
Он порылся в Мамаевой сумке, потом отбросил ее и что-то положил в свой карман.
— Что ты придумал?
— Я хочу только попробовать… — уклончиво произнес он. — Вернешься с работы, узнаешь…
Весь день человек провел в обезьяннике, а за ужином дома признался:
— А я ведь чуть не взял его с собой! Такую бурную встречу он мне устроил. Представь, вхожу. Все шимпанзе на меня уставились, смотрят. А он — я его не сразу и разглядел — сидит такой жалкий-жалкий (муж попробовал съежиться, изобразить). Сама скорбь, полная депрессия, старческий маразм души и тела… И вдруг как хрюкнет! Подскочил на месте, словно катапультировал, да как бросится ко мне! Как заухает, залает радостно, глаза безумные, сияют прожекторами, рот ползет до ушей, хотел броситься мне на шею, да ткнулся зубами в решетку, потом вытянул губы и, вижу, тянется к моему лицу, целоваться желает!
— Хорошо, Петя, что я не пошла. Я бы разревелась, наверно!.. А он сильно покусан? Что он, как? Каким ты его оставил? Он чуть с ума не сошел, когда ты уходил?
— Да, почти, — муж протер запотевшие очки платком.
— Что же делать?
— Ничего. Сейчас ему будет легче. Притерпится. Я ему повесил на шею одну штуку. Вроде амулета, защищающего от чужих зубов, от печалей.
— Ты о чем говоришь?
— Вот послушай. Он очень рвался ко мне, пробовал даже дверцу выломать. Я ему и протянул тогда ту игрушку, детский пистолет. Он взял да как начал палить — дым, огонь, треск! Это же для него сигнал освобождения! Его недруги, как воробьи, взлетели чуть не до самого потолка и там повисли, кто за что уцепился. Даже дряхлый старик и тот оказался не менее проворным, чем молодые шимпанзихи. Я, конечно, не мог выпустить Мамая, но зато достаю пачку сушеных бананов и протягиваю ему. Так он сначала протянул руку, потом вздрогнул и вот так (муж отвернулся и поднял голову) смотрит: не кинутся ли на него, не покусают ли снова? Они видят, что он смотрит, да еще игрушку на них случайно наставил, — ну, такой визг подняли, что Мамай вроде оторопел. Человек на его месте не меньше Мамая удивился бы новой ситуации, но Мамай ничего, быстро все принял как есть — взял у меня пачку и всю уплел, даже не оглядываясь.
— Ты думаешь, они не привыкнут к его пушке?
— Пусть привыкают. Авторитет уже создан. Громкий! — Муж засмеялся. — Деспотиха запугана — это главное. Если расстреляет все пистоны, я ему еще подброшу. Да и этих хватит нагнать страху.
— А не отнимут?
— Что?! Они не прикоснутся к игрушке, как не прикоснулись бы к змее!
— Да… Вот что значит начать новую жизнь…
— Ничего!.. Главное — он умная обезьяна. Если б мы занимались с ним по-настоящему… Но мы где-то сделали ошибку…
Жена вздохнула:
— К сожалению, пугач — это все, что мы ему дали «полезного»…
Е. Кондратьев
Додди-артистка
Карелу Створа, воспитателю слонов
Пунчи, Кади и Дженни
В театре начинался спектакль.
За сценой в клетках ждали своего выхода звери. Славная труппа! Барсук и енот, гималайский медведь и кошка, лиса и волк, свинья, мартышка и прочие творческие работники.
Я, служивший в театре дрессировщиком не первый год, знал, как подойти к каждому из них, знал их вкусы, привычки и угадывал их настроение так же легко, как настроение своей жены. И мне бы еще долго казалось, что в их поведении не может уже быть для меня ничего нового, не замеченного мной, если бы мой сын не прислушался в ту минуту к словам ведущей.
— Дети, — говорила ведущая, стоя на авансцене. — У меня есть к вам просьба. Наши четвероногие артисты очень любят громкие аплодисменты. Если вы увидите, что артист вам понравился, вы, пожалуйста, похлопайте ему. Договорились?
— Да! — ответили дети.
— Она правду сказала? — спросил меня сын.
И тут я замялся. Аплодисменты любим мы, дрессировщики. Это награда за наш труд. Но звери?..
Поделиться книгой: