Вятское кружево

Но он не спрашивал: была бы родня — вся бы деревня знала. Родством и свойством в деревнях, как нигде, дорожат, и беспамятных тут не бывает.

Между тем Августа Николаевна дошла до сочинения Сережиного соседа и похвалила его:

— Хорошая работа.

— А мы плохих не пишем! — польщенно отозвался Петр Паратиков.

— Бывает, что и вы пишете, — заметила учительница. — А на этот раз я бы сказала: «Приятное сочинение!»

Сочинитель покраснел, и сложное выражение его лица можно было расшифровать примерно так:

«А мы только такие и пишем!»

Учительница прибавила:

— Вот только в самом конце приписано что-то странное.

— Что такое? — насторожился Петр Паратиков, и класс замер от любопытства.

— Сочинение заканчивается так, — поверх очков учительница оглядела класс и зачитала концовку:

«Воспоминания о Лермонтове Петра Ильича Паратикова». Вот…

На этот раз класс засмеялся сам по себе. Уши сочинителя запылали малиновым огнем. Лицо учительницы было совершенно серьезным, и она мягко объяснила:

— …Воспоминания пишут о тех, кого вы знали лично, с кем встречались, разговаривали. Сейчас не осталось в живых тех людей, что встречались с Лермонтовым и дышали с ним одним воздухом. А отметку я тебе не снизила, Петя. Концовку, правда, подчеркнула и красным карандашом поставила знак вопроса. Возьми сочинение. Что касается других учеников, то…

В классе стало тихо.

Учительница говорила, а Петр Паратиков, шевеля пухлыми губами, про себя читал и перечитывал свое сочинение, словно труд знаменитого писателя. Разобрав работы остальных, учительница раздала их детям, и в классе установился устойчивый рабочий гул — по делу, а не от безделья или шалостей.

Гул нарастал, ослабевал, а Сережа с грустью думал, что скоро пройдет первый урок. А потом и весь школьный день. Тогда надо идти домой, где нет ни души: дедушка с ночевкой уехал на центральную усадьбу колхоза — ладить парниковые рамы.

Скорее бы он приезжал, что ли.

А гул нарастал, и Сережа, чтобы не выглядеть букой, тоже шумел, оборачивался, кому-то что-то говорил, смеялся чьим-то словам, и его словам смеялись тоже. Он опять что-то говорил, однако ни на мгновение не выпуская из виду Августу Николаевну, чтобы тут же притихнуть, как только она оторвется от книги и даст знать:

— Шуму конец! Начали другую работу.

Сережа притихнет, и вместе с ним мало-помалу успокоится весь класс и станет слушать, что скажет Августа Николаевна.

Сегодня она что-то не прерывает шум в классе и очень долго читает книгу. Сережа присмотрелся и увидел, что она только делает вид, что читает. Под стеклами очков прикрыла глаза, и веки у нее нынче тяжелые, а на лице лежат тени.

Темные тени, болезненные.

Сережа перепугался: а вдруг старая учительница умрет? Не прямо сейчас, а скоро. Что тогда?

Школу закроют?..

Пустота.

Но вот Августа Николаевна улыбнулась каким-то своим мыслям еле заметно, брезжущей улыбкой, и Сережа отозвался на нее широкой улыбкой мгновенно, как эхо. А Петр Паратиков, не зная, чему это улыбается товарищ, громко захохотал и тут же ладонями зажал себе рот. Учительница без укора посмотрела на него, и мальчуган пообещал клятвенным шепотом:

— Больше не буду, разрази меня гром!

«Августа Николаевна никогда не умрет, — мысленно успокоил себя Сережа. — Есть такие люди, которые никогда не умирают. Это, наверное, учителя и врачи. Кого только не учила Августа Николаевна в деревне Кукушка! Даже дедушка учился у нее. Сколько людей она пережила! Живет и работает год по году, и эдак будет всегда».

А как же иначе?

По-другому представить эту жизнь Сережа пока не мог.

Зазвенел звонок. Девочки окружили учительницу и принялись ее расспрашивать. О чем, понять было нельзя, потому что звонок все звенел, звенел и звенел, на что Петр Паратиков, затыкая уши, отозвался с неодобрением:

— Глухими нас сделает!

Когда наконец-то звонок замолчал, стали слышны голоса девочек:

— Платье на вас какое красивое, Августа Николаевна!

— А воротничо-оок!

— Манжетички.

— Сами шили?

Оглядывая себя, старая учительница не спеша ответила:

— Платье — не сама. Кружавчики мама плела, а я ей помогала. Я тогда молодая была. На свадьбу готовила…

Девочки заахали-заохали:

— Платье-то! Платье-то!

— С цветочками.

— Ни в одном магазине не купишь.

— В прошлом году Августа Николаевна в этом же платье приходила.

— Да не в этом!..

— Один раз в этом.

Петр Паратиков терпел-терпел и басом, неожиданным для его маленького росточка, рявкнул, перекрывая классный шум:

— Чего раскричались, пигалицы?

И в наступившей тишине произнес тихим, но внушительным голосом:

— Августе Николаевне на переменах тоже отдыхать надо. А вы-ыы!

Он сощурил узкие глаза, снизу вверх оглядел этих голенастых девочек, каждая из которых была на голову выше его, и припечатал:

— Вон в каких невест вымахали, а ни одна толковое сочинение написать не может.

Присвистнул, сунул руки в карманы штанов и при всеобщем молчании удалился из класса.

А вслед за ним вышел и Сережа.

— Слыхал, как я их? — победно спросил Петр Паратиков.

— Слыха-аал…

— Это я за смех. За хиханьки да хаханьки. Смеяться над умными людьми меньше будут. Нагнись.

Сережа нагнулся, и мальчуган зашептал ему в самое ухо:

— Ты мне завидуешь, что я маленький?

— Не особенно.

— Маленько-то завидуешь?

— Да и маленько не завидую.

Петр Паратиков вздохнул и признался:

— А я тебе еще как завидую…

— Ты еще вырастешь, — утешил Сережа. — Какие наши годы! Что ты дома-то делаешь?

— Из пластилина греков леплю, — громко ответил Петр Паратиков.

Сережа спросил:

— Древних или нынешних?

— Исключительно древних: очень умные люди были.

— Покажешь? — загорелся Сережа.

— Нынче? Нынче не могу: в Полетаевщину еду.

А сторожиха Вера Ильинична Кислицина уже звонила истово в старинный звонок — колокольчик «Дар Валдая», каких раньше было много в этом раздольном некогда ямщицком краю.

Уроки бежали быстро, как кони среди рассыпчатых снегов, и, уставая, Сережа смирился с тем, что скоро придется идти домой.

Последним уроком было пение. Здесь ученики все делали сами, без учительницы, тем более что штатного музыканта в школе не было — не прислали, и музицировал Петр Паратиков.

Для него девочки поставили стул посредине класса. На этом стуле, кроме Августы Николаевны и музыканта, никто никогда не сиживал.

Ноги мальчугана еле-еле доставали до полу, а на коленях покоился огромный баян, блистающий белыми и черными кнопками и металлическими уголками, на коих были вычеканены травы. Человека из-за инструмента не было видно, и он вытягивал шею, чтобы народ удостоверился, что баянист здесь и скоро будет музыка.

Вот Петр Паратиков надел на правое плечо ремень. Плечико было узкое, и ремень пополз вниз, но музыкант вовремя придержал ремень подбородком, подтянул к шее и сел прямо-пряменько. Его лицо с прозрачными оттопыренными ушами стало бледным. С неожиданной силой Петр Паратиков надломил баян и легко повел его вправо, обнажая алые мехи. Сперва баян шумно вздохнул, набрал воздуха и так заиграл, что Сереже захотелось петь и плакать от этой вольной, переливчатой, бьющей в душу музыки.

Лицо баяниста побледнело еще больше, а потом покраснело, сощуренные щелками монгольские глаза горели карим огнем. Девочки-длинноножки смотрели на Петра Паратикова с восторгом и страхом.

Музыка уводила в такие дали, что выносить ее стало трудно, и на правах дежурного Сережа взял классный журнал и понес сдавать в учительскую.

В коридоре сторожиха Вера Ильинична спросила его:

— Это Петр так хорошо играет?

— Он, — ответил Сережа, понимая, что сторожиха спрашивает, лишь бы поговорить. Разве она не знает, что, кроме Сережиного друга, в школе играть некому?

— Огонь-парень! — обрадовалась разговору сторожиха. — А ты, Сергей, чего на баяне не учишься? Боязно или неохота?

— Способностей нет.

— Тебе дедушка-то вертело покупать не собирается? — спросила сторожиха, понимая под вертелом магнитофон.

— На что мне оно? — пожал плечами Сережа.

А сторожиха поинтересовалась между прочим:

— Лидия-то Александровна ничего не пишет?

— Нету…

— Говорят, ее в Советске видели. Будто бы она в кружевной мастерской работает. Врать не буду, сама я не встречала ее, но слух идет.

Сережа догадывался, что ради разговора сторожиха может невзначай присочинить от себя, но сейчас ему верилось, что она говорит сущую правду.

— Отца и мать не забываешь?

— Нету…

— Ой, беда! Ой, беда-аа!

Дверь в учительскую была приоткрыта, и оттуда доносились сердитые голоса: низкий — учительницы, высокий — доярки Вдовициной, матери самой слабой ученицы в Сережином классе. Отсюда из коридора был слышен весь разговор:

— Валя, — выговаривала учительница. — Ты моя бывшая ученица. Разве я тебя этому когда-нибудь учила?

— Жизнь-то научит, Августа Николаевна. Она и не тому научит.

— Валя, ты не кричи, — увещевала учительница. — Не напрягай голосовые связки.

— Они у меня всю жизнь напряженные!