Помоги проекту - поделись книгой:
И он не пойдет, железно. Да он скорее удавится — даже в том крайне маловероятном случае, если у меня получится как–то его пробить, чего я не собираюсь делать по вышеназванным причинам, хотя и скрывать свое к нему отношение, не считая официального изюма, тоже не буду, еще чего, перед ним придуриваться. Его все равно не проймешь, да и нафиг я ему вообще сдалась.
Так что смотри–ка, все составляющие налицо…
Звонок.
Только бы родителям не звонил. А, как будто он сам будет звонить, с другой стороны. Поручит кому–нибудь, а там авось и забудут».
— Вы там еще не все заснули? Ну, вот так мы с завучем и познакомились. Для него это было скорее так, даже не прелюдия, а что–то вроде предисловия к интересной книге, которую он не собирался читать. Запустил машину, поставил галочку и выкинул из головы. А я пришла домой, бабушка на меня посмотрела и говорит: «Раскалывайся, Олька, влюбилась». У бабушки глаз–алмаз на такие штуки, но куда уж тут раскалываться. Вызвали к завучу на ковер, оказался хорошим человеком, пообещал, что прикроет, тьфу–тьфу–тьфу, вот и довольная от — наконец–то — переизбытка адеквата. И всё. Но бабушка у меня безнадежно старой закалки, так что сразу: «А сколько ему лет? А как он выглядит?» — Я прямо за голову схватилась, бабушка, фу на тебя, ну о чем ты вообще думаешь? Я тебе о завуче, а ты. Она надулась, но так, не всерьез, знаю, мол, тебя, Олька, приставать все равно бесполезно. Зато глаза хоть горят, в кои–то веки…
— А дальше?
— А дальше маятник, действительно, слегка качнулся в нужную сторону, и пошло потихоньку — хотя бы в школе — что–то меняться к лучшему. Кто–то перестал придираться, кто–то прекратил вызывать в классе, оценки улучшились, ту первую Олимпиаду одолела, как приказывали — с вопросами повезло. Даже шпана всякая вообще перестала приставать — Лиза их как–то удачно припугнула, но это совсем другая история. Только вот не шпана сдаваться пока не собиралась… А потом еще выяснилось, что Любовриса- о, забыла совсем про Любовриску — чуть не вылетела я все–таки из–за нее из школы, в самый последний момент. Сейчас расскажу. Вернее, куда там сейчас, вы посмотрите, который час вообще, ночь поздняя, всем спать срочно. (Прислушивается) Маня, а что — это он все еще долбит лодку?
— Он из нее ракетоноситель делает. Чисто по звуку сужу.
— Ща я ему устрою ракетоноситель. А вы все спать. Продолжение в следующем номере.
Пикник. Много разновозрастных дрейфующих людей. В какой–то момент мама и дочка остались одни на одеяле с остатками рождественской индюшки и чем–то сладким, чем дочка не преминула воспользоваться — правда, их то и дело отвлекают подваливающие и отваливающие родственники и знакомые, Маня в том числе.
… — Да, последняя история с той историей — но учти, что это мы опять отвлекаемся от основного сюжета. Ну что, советом завуча я воспользовалась на всю катушку, вот только цитаты не выдумывала — чтобы свести риск к нулю. Просто к каждому уроку вызубривала штук пять подходящих — так что быстро накопила фонд, которым потом жонглировала уже во что горазд. Историчка зубами скрипела, но ниже четверки действительно ставить не решалась, хотя было у нее побуждение после первичного шока выдать что–то вроде, как, мол, такая тра–та–та, как ты, может всуе поминать священные имена, но цитата из Ленина и тройка в ее системе настолько не совмещались, что хоть тихо и негодовала, а сделать ничего не могла. И так бы все мирно и продолжалось, если бы не одна дискуссия, в ходе которой… Что же мы тогда обсуждали, сдается мне, крепостное право, и кто–то там начал возмущаться, почему, мол, все просвещенные помещики — Пушкина помянули — не отпускали крестьян без всяких указов сверху. Как–то слово за слово потянулось, что вот мол, отпустили бы, да, а куда бы эти крестьяне делись — и тут, конечно, выступил кто–то из отличниц: значит, мол, надо было не только крестьян отпускать, но и землю им раздавать. Насчет крестьян я не возражала, а вот земля меня вдруг зацепила, так что не выдержала и ляпнула, что, мол, отдавать тем же крестьянам в аренду было бы попрактичнее, все же одно дело люди, а другое — собственностью кидаться. И тут как пошло–поехало про «надо делиться»… — вот, думаю, дернуло меня, Голос Америки что ли переслушала, что забыла, где живу. А историчка уже в раж вошла — радость–то какая после цитатной абстиненции: У тебя, мол, дегенеративное мышление, какая–такая собственность, у нас все общее, вот, докатились, — чуть было про гласность с перестройкой не сказала нехорошее, но обратно испугалась, — и достижения социализьма еще слава богу никто не отменял, и кто из нас не надеется, дети, что доживет еще до того времени, когда от каждого будет по способностям и каждому по потребностям — а кто не надеется, тому лечиться пора — причем давно… Ну и все в таком духе. И тут я опять не выдержала — как черт вселился. Дождалась паузы и говорю: Знаете, Любовь Борисовна, а я действительно хожу к психологу. И вот он мне для восстановления душевного здоровья прописал завести домашнее животное, лучше всего маленькую собачку. Купить собачку у меня денег не хватает, а раз у нас все общее и собственности нет, отдайте мне своего пекинеса, у меня ведь в нем по состоянию здоровья бОльшая потребность. — Да, вот-с, подростковое хамство. Сейчас этим никого не удивишь, а тогда — ну хорошо, Мань, в нашей культурной школе — ой–ей–ей. Прямо шкурой ощущала Светкино безмолвное «блиииииин».
— Выгнала, небось, из класса?
— Выгнала. И до конца года, говорит, можешь, вообще не появляться. А в будущем году тебя здесь не будет, это я тебе гарантирую, несмотря на все твои Олимпиады. Или ты в этой школе остаешься, или я. И пошла я домой в твердой уверенности, что все, придется таки искать училище попристойнее. Вот тот же кулинарный техникум, например, чем плохо? Нафиг действительно эту школу с высшим образованием, ничего меня тут по сути не держит, а заниматься и сама смогу, зато чем хочу. Разве что перед завучем теперь неудобно — а с другой стороны, всего одной медалисткой меньше, не велика потеря. И потом опять же — пока я ученица, ничего мне с ним точно не светит, а вот выучусь быстренько в своем кулинарном техникуме, встретимся мы с ним как–нибудь случайно на улице, зазову его домой, накормлю каким–нибудь фуа–гра с профитролями, и все — он мой навеки. Бросит жену и детей — тем более дома его все равно не кормят, судя по внешнему виду, что это тогда за дом такой?
— А была жена с детями?
— Я предполагала, что была, так как С. Н. казался очень правильным человеком, из тех, у которых все в жизни по списку — таким к определенному возрасту положен комплект из жены с ребенком. Мне, конечно, неприятно было с ними вот так расправляться, но кулинарный техникум настраивал на соответствующий лад. Так что муки совести решила отложить на потом, а пока утешалась идиллическими картинами обедов типа «шестнадцатая перемена блюд». Вот только непонятно было, откуда брать еду — видимо, пришлось бы тащить из ресторана, в который устроюсь работать. Воровать, конечно, нехорошо, но у нас же все общее — значит, бери не хочу. Ах да, кстати, и в завуче у меня будет большая потребность, чем у не кормящей его жены — так что опять же имею право. В общем, в итоге пришла в легкий ужас от обилия коммунистических перспектив — (в сторону) Так ты ее спускаешь уже на воду? Этот мотор с утра фурычил чисто как газонокосилка — но раз ты в жилете… — машет рукой, опять поворачивается к дочке, но тут же встает. — Нет, пошли, он с ней без нас сотворит что–нибудь нехорошее, как пить дать.
— На чем остановились–то? Я прямо как дядюшка Римус уже какой–то. Ах, да, записала себя, значится, мысленно уже в кулинарное училище, на историю ходить перестала, остальные предметы, правда, не забросила, тянула по инерции. Ну и руководствуясь светлыми принципами магического реализма: пока напрямую никуда не гонят, будем делать вид, что все как всегда, а там уж, как пойдет. И принципы не подвели: Любовриска, оказывается, еще в тот же день поскакала с телегой аж к директорше, а та ей: Любовь Борисовна, у меня для вас такая новость, прямо не знаю, для школы это, конечно, трагедия, но не можем же мы вас удерживать, в общем, тут говорили со мной из РОНО, очень просят вас прямо с июня на место заведующей какого–то там отдела кислых щей с двойным окладом… Двойной оклад плюс отсутствие школьников — против такого даже Любоврискины принципы были бессильны.
— И получилось, как она хотела — в школе осталась только одна от вам.
— Именно так, кроме отвама. До конца года все дружно делали вид, что ничего не происходит, а в мае вызвала меня как–то наша третья историчка — молоденькая, забыла уже, как ее звали, и сказала, что ей придется опросить меня по всему учебному материалу за последнюю четверть, чтобы проставить четвертную и годовую оценки. Ты, говорит, поготовься недельку… Поготовилась, сдала, а потом она же мне и рассказала про Любовриску, так что стало совсем понятно, откуда подул ветер. — Вот, говорит, буду я у вас, видимо, вести в следующем году историю, — и вздыхает. — А вы, небось буйные, я старшие классы вообще боюсь брать, знаю я вас. — Ой, да, — говорю, — наш класс бывает иногда неуправляемым, что есть, то есть, но вы не бойтесь, привыкнете… когда–нибудь, к тому же по сравнению с ашками мы еще ничего, учительский стол не взрывали, только мусорную корзину и то еще в первой четверти, клей тоже почти никто не нюхает, качки спят себе тихо, металлисты цепями не сильно брякать стараются… — в общем, подтолкнула ее слегка в правильном направлении, в смутной надежде на более существенные перемены в расписании. И таки да, трам–пам–пам, сработало: в 9‑м классной у нас стала англичанка Елена Васильевна — прекрасно, — а историю взял завуч — еще прекраснее. О, и даже школьную форму мерзкую синюю отменили у старшеклассников! И зажила я еще лучше и веселее и так и прожила себе спокойно всю оставшуюся школу, а потом вышла замуж, стала жить–поживать и добра наживать, конец, а кто слушал…
— Ольга, ты бы хоть ребенка постыдилась.
— Ну вот я именно из–за ребенка и притормаживаю.
— Какой я вам ребенок?!
— Да, Оль, у нее вон и девушка уже есть, чему ты ее плохому в этой жизни уже научишь? Тем более тебя тогдашнюю она уже переросла.
— Ладно–ладно. Просто там еще один неприятный эпизод на подходе. Но это было уже в сентябре.
Задумалась, молчит.
Дочка:
— Что, такой сильно неприятный?
— Та… Нет, ерунда. Просто забывается постоянно, вот, пытаюсь восстановить контекстно, — оттягивает, — что у нас тогда было, 89-ый… Вообще отличный был год, за некоторыми исключениями, столько всего происходило, видимо, поэтому всякая фигня забывалась легче… — совсем уходит в воспоминания — да… помню, на Войновича ходили в Дом Медика, с Дуськой там еще встретились, из лагеря, не важно, на других… зубров… за журналами–газетами гонялись, по телевизору чего только не смотрели… заседания депутатов, «Взгляд», «До и после полуночи», митинги на Пушкинской, а вот Лужники, собирались тогда в Лужниках уже?..
— Собирались после полуночи?
— Не, кука, это передача такая была, там еще ламбаду однажды показали. Вот тут–то мы всем Крымом и полегли. Лужники, Взгляды — это все ихняя москальская политика (мама неодобрительно урчит в Манину сторону), а ламбада — это было да. Как пошли все жо… пардон, но чем же еще! Как пошли крутить и юбки подрезать, маманя моя озверела в который раз, обратно попыталась подол пришить, щас. Да, — Маня довольно жмурится, — жопы–то у нас были, а вот насчет крутить — это немногим было дано.
— Маня, во «Взгляде», между прочим, тоже мтв–шные клипы крутили. А ламбада к нам в 89-ом еще не дошла.
— Не, вроде дошла.
— А я говорю — не дошла. Хотя, может, и дошла. Но концерты уже точно были, Дуська попала на Пола Саймона в парке Горького, с Пинк Флойда одноклассники выходили совершенно другими людьми, это все по рассказам знаю, на концерты мне не хватало, к сожалению, хоть и подрабатывала что–то там — кажется, тогда и начала на почте работать, закрыли глаза, что 16‑ть только в сентябре исполнялось, или вообще не обратили внимания, я же еще и вымахала как следует, опять же за лето — или уже весной — бабушка считала, что это все гречневая каша — повезло отхватить пару кило — у нас в роду таких дылд не было. Да, почту разносила с утра пораньше, летом легко оказалось вставать.
— Вот откуда ты такой жаворонок.
— Наверняка. Или наоборот. Не важно, так что и осенью продолжала работать, тем более что бабушке на лекарства стало явно не хватать, а к концу года совсем стало худо, мы–то думали, там только трепыхания эти, а выяснилось нечто похуже, в общем, почтовые копейки пришлись кстати, хотя потом и их стало не достаточно, так что пришлось даже, — опять подвисает.
— Ты ничего не пропустила?
— Пропустила–пропустила, возвращаюсь. Ладно, а в первую школьную неделю, буквально 2-ого числа, приключилась со мной схожая ситуевина… (задумывается) Наверное, из–за быстроты реакции все так мгновенно произошло, что из памяти вот просто испарилось практически целиком. Помню отдельные кадры, моменты какие–то… Даже где точно было — и то не помню. Где–то у школы. И не поздно, во время занятий? Вот нафиг мне понадобилось выходить? А. Да. Случился свободный урок по поводу субботника, то есть уборки территории. Вот и пошла за какой–то тачкой что ли на задворки. А тут эти двое, один из 10-ого, мажор, и один уже закончивший.
— Не поняла, почему мэр?
— Какой мэр? А, нет, это значит, типа из хорошей семьи. Иначе — блатной. Я ж тебе объясняла — шпана попроще от меня уже давно отвалила, там у Лизы были связи, скажем так, а этим все чего–то там хотелось…
— И?
— И вот — туман. Зато отлично помню, что было дальше, сейчас опять попытаюсь вам изобразить в реальном времени, так что, будете засыпать, предупредите.
— Ты только в монологи обратно не ударяйся.
— Не гарантирую, но постараюсь. Да там и не до монологов было. И тоже все довольно быстро происходило, примерно так:
05. 09.1989 (вторник)
Довольно большая учительская, немного учителей — урока нет, но за детками на субботнике кто–то тоже должен наблюдать, — занимаются своими делами, кто сидит, кто стоит. Завуч чуть позади, у окна, рядом учительница географии, на переднем плане какие–то малознакомые учительницы, за одним из столов — уже подскакивая с места — англичанка Елена Васильевна — все это Оля Таранич отмечает чисто автоматически, на фоне непрерывного лихорадочного словоизвержения, источником которого является учительница физики, только что вбежавшая в учительскую и втащившая Олю за собой. За ними в дверях толпятся и тоже галдят любопытные — которых раздвигает школьная медсестра, поддерживающая за плечи спотыкающегося десятиклассника — вид у обоих был бы комичным, так как медсестра махонькая, примерно в половину его роста — если бы не его общая потрепанность и окровавленный нос, грозящий вот–вот превратиться в сливу. Олин вид тоже оставляет желать лучшего, хотя в глаза это не бросается: блузка чуть сбита на бок, на колготке дырка, в целом жива–здорова, но тихо пыхтит, как будто у нее отдышка. Кажется спокойной — только внимательный наблюдатель может заметить в ее взгляде что–то не то, как будто он с трудом фокусируется. Как только завучу удается на секунду его поймать, он тут же сводит рот трубочкой и начинает тихо выдыхать. Оля смаргивает пару раз и тоже начинает правильно дышать — все это под несмолкающий аккомпанимент:
НА: — …уму не постижимо! Вот так взять и — и — а еще и девочка! Вы на него не смотрите! Нет, это тоже кошмар, конечно, но там! Там!! — С ним физрук, (на чей–то вопрос) скорую уже вызвали, да, (подвывает) бедный мальчик, я же его учииила!.. С пятого класса, такой хороший был мальчик! (Кто–то в ужасе: «Был?») Не знаю! Все может быть! Как он лежал! Как он лежал! В каком виде! А она — стоит себе и..! Это надо же ведь! И вот просто так, взять и — и избить! Без тормозов совершенно, налетела на них, вот Дима говорит, он кричал, а она — да мы слышали, как он кричал, товарищи, это просто ужас что такое, это же — вот, говорила мне Любовь Борисовна, когда дела передавала, предупреждала, что она на лечении! Это же психопАтия какая–то! Это же ненормально — тем более, для девочки!! Таким место — я не знаю, где!.. — и далее в том же духе душераздирающие подробности про двух зверски избитых ни за что ни про что пацанов, один из которых, между прочим, сын самого Иван Иваныча… Постепенно Оля совсем приходит в себя, но как на все это реагировать, соображает еще плохо. Физичка останавливается, чтобы набрать воздуху, чем пользуется Елена Васильевна:
ЕВ: — Оля, это правда?
НА: — Да что вы её еще спрашивать будете!.. — И по второму кругу, с диагнозами вроде той же психопАтии, наложившейся на острую нимфоманИю, а также прорицаниями скорого суда и малолетней колонии или кащенки.
Оля в это время пытается успокоиться и ответить что–то типа «Да, правда, вмазала за дело», но опять ловит взгляд завуча. Кроме нее на него никто не смотрит — и его лицо мгновенно преображается. Маска всегдашней невозмутимости превращается в трагедийную: брови домиком, углы губ сильно вниз, одна выпячивается, выражение совершенно несчастное. Оля чуть было не прыскает, но тут его обычный покер фейс возвращается на место, только в прищуренных глазах читается напряженный немой призыв: давай, мол. Он настолько силен, что Олю как будто что–то подхлестывает. Его рот опять начинает кривиться, на этот раз она в точности копирует его выражение — и все встает на место:
О: — Ыхыыыыы! Ыыыыыхыыыыы!!! — сначала она действительно притворяется, что плачет, и притворяется хорошо — все аж замерли — но, к ее удивлению, притворные рыдания немедленно сменяются настоящим потоком слез. Теперь уже она виснет на растерявшейся физичке и разражается водопадом — как словесным так и реальным, со всеми положенными рвущими душу всхлипами и пароксизмами:
О: — Ыхыы, ой, я не знаю, что ж это такое делается, мамочкиииии… Как накинутся на меня, а я за тачкой шла, а там они, и давай, ыыы… Так страшно было, так страшно!.. Схватили, а потом…! А… И такой ужас, и не помню ничего уже, что делалааа… Отбивалась, как могла, от них… Один держит, другой подошел и… За тачкой пошла… Аж сердце запрыгало… Ой, господи, кошмар какой, ы-хыыы…
ЕВ: — Оля, ты хочешь сказать, что они первые полезли? Что они с тобой делали?
Оля может только то кивать, то трясти головой. Пострадавший пацан по имени Дима, явно не страдающий избытком ума, не выдерживает и выпаливает: «А я ничего не делал! Я только держал! А вот Санёк-!» — и тут же затыкается. Повисает зловещая тишина, которую не может перебить даже тихое физичкино: «Что ж теперь говорить Иван Иванычу… А ведь, наверняка, сама их спровоцировала…»
СН: — Марьиванна, закройте, пожалуйста, дверь.
Медсестра, которая уже успела отстраниться от пострадавшего с видом «Всё с тобой ясно», закрывает дверь учительской перед носом у зевак. Учительница географии Галина Сергеевна передает Оле стакан воды.
СН: — Спасибо. (с обычной расстановкой, но звучит почти как Кащей из старых фильмов) Подводя итоги: Не подлежит сомнению, что по показаниям двоих участников происшедшего установлен факт нападения и факт самообороны. Нинель Андреевна, донести до родителей вам предстоит следующее: Если они не будут предъявлять претензий по поводу состояния здоровья их отпрысков, то на последних не будет заведено дело о попытке изнасилования (все съеживаются). В противном случае им предстоит суд и все сопутствующие ему неприятные моменты, как–то пятно на биографии и детей, и родителей — вне зависимости от исхода дела. Все понятно? И вам (пострадавшему), N-ский, надеюсь, тоже. Теперь прошу освободить учительскую — Нинель Андреевна, пойдемте встречать скорую (с улицы доносится татю–тата).
Дважды никого приглашать не надо — как забирают второго потерпевшего и главное — насколько он все–таки жив, — хочется посмотреть всем, поэтому учительская мгновенно пустеет — остаются в ней только Оля и Елена Васильевна, которая наконец–то усаживает ее на стул, подливает ей воды и придвигает второй стул себе. Олю все еще слегка потрясывает, она лязгает зубами о стакан, но старается правильно дышать.
ЕВ: — (шипит) У, скоты, слов на них нет приличных… (спохватываясь) У тебя болит что–нибудь? Ты в порядке вообще? Ну, это…
О: — Нет–нет, они ничего такого не успели, вы не волнуйтесь.
ЕВ: — Не хватало еще, чтобы успели… А Сергей Николаич тоже хорош со своими угрозами, (передразнивает завуча) «если будут претензии, то мы тогда…» (воинственно) Сразу надо в суд на них подавать, и дело с концом, тем более что один уже раскололся при свидетелях. А теперь будет ходить, как будто ничего не было — и вот так всегда!..
О: — Да ничего, Елена Васильевна, так все–таки, наверное, лучше. Мне вот рассказывали, знакомая одна пыталась в суд подавать, так пока показания снимали, пока то–се, сто раз успела пожалеть — как будто, говорила, опять изнасиловали, причем многократно и по кругу. Извините. В общем, как раз угроза мне тут кажется действенней.
ЕВ: — (мрачно) Будем надеяться.
О: — И к тому же, все равно выходит по–честному. Я имею в виду, (смущенно) свое–то они уже в любом случае получили.
ЕВ: — Оль, что ж ты, действительно, со вторым–то сотворила?
О: — Не знаю. Правда — не помню. Да не могла я его чисто физически прямо уж так изувечить, ну, куда мне? Нет, отбиваться, уворачиваться — это да, умею, но вот так чтобы-Дверь открывается — в учительскую возвращаются завуч и учительница географии Галина Сергеевна.
ГС: — (без предисловий) Ольга, ты мне только скажи — как ты его смогла так уделать?
СН: — Галина Сергеевна, это называется — состояние аффекта.
ЕВ: — Господи, как он там? А то ведь таки засудят…
ГС: — (бодро) Живой, голубок, и практически здоровый. Вроде ничего не отбито–не сломано, синяки обработали, домой отправили. А валялся из–за болевого шока. (хмыкает) Вот за детородную функцию доктор нам не мог стопроцентно поручиться, да. Но скорее всего, и она не пострадала.
ЕВ: — К сожалению, — одновременно с завучем, тот, правда, тут же поджимает губы.
ГС: — Нет, ну, Оль, правда! Вырваться от одного — и обезвредить, потом ухандокать, пардон, другого — как тебе это удалось, а? Аффект–то он, понятно, но это ж надо уметь.
О: — (чуть смутившись) Это эээ гимнастика такая, восточная, там учат немножко обороняться. Вин–чунь, вариант кун–фу. Но я не думаю, что это была она, то есть, вырваться — это да, а остальное — скорее все–таки аффект…
ГС: — …О! Вот! Так я и думала про что–то подобное! Как в том фильме, да, — обращается к завучу, который угрожающе хмурится, но на географичку это не действует, — ну, который на дне рождения–то смотрели, Сереж? (Завуч только что не пыхтит) У моих–то, Коровушкиных? (к англичанке и Оле) Там еще один такой, как же его звали, уложил человек писят одного за другим — красивый такой китаец-ЕВ: — Брюс Ли, небось?
ГС: — Точно! (завучу) Вы ж еще с моим Генкой–то поспорили — ну, что «Галя» (на беззвучное завуча), тут все свои! — Генка–то сразу рот разинул, вот, мол, нашего Сашку бы такому научить, это вам не самбо, а ты ему, что это мол все фальшивка подстроенная и не может быть такого эффекта от этого балета — вот, вот! (торжествующе) Видел теперь? Одна в два счета уложила двух бугаев — это, по–твоему, балет? Гони теперь Генке — на что вы там поспорили?
СН: — (сквозь зубы) На «Столичную». И это еще совершенно ничего не доказывает…
ГС: — (весело) Еще как доказывает! А ты все равно не пьешь, зачем тебе вообще водка?
СН: — (сквозь зубы, нравоучительно) Спирт в доме всегда пригодится. Так (уничтожая взглядом окружающих, у которых что–то слишком исправилось настроение) — через минуту звонок на урок, Галина Сергеевна. Елена Васильевна-ЕЛ: — У меня уроков больше нет, я тогда провожу Олю домой.
СН: — Спасибо.
О: — Как домой, у меня же еще 6-ой урок. И как раз история. (Пропустить первый урок у завуча — вот это катастрофа.)
СН: — Я вас официально освобождаю. (берет с полки классный журнал) Всего доброго, а будете дальше заниматься этой вашей… гимнастикой (бросая насупленный взгляд на учительницу географии), не забывайте про самоконтроль.
ГС: — (на выходе, завуч открывает ей дверь) А главное, Оль, чтоб она тебе больше не пригодилась, тьфу–тьфу–тьфу, — выходя, сначала как бы раздумывает, не постучать ли три раза по завучу, но потом все–таки стучит по двери.
«Ну вот что за день такой. Теперь еще и историю пропускать из–за этой фигни… И домой идти под конвоем…»
— Насчет конвоя это я, конечно, загнула, лишний раз пообщаться с Еленой Прекрасной вне занятий всегда было приятно. Даже когда мы с ней не говорили по–английски, как–то все равно съезжали на что–нибудь англоязычное, обеим нравилось. Оль, — говорит напоследок, — а ты что, правда, лечишься где–то, или это их очередное эээ…? Я уж не стала ей признаваться, что это не их очередной бред, а результат моего внеочередного демарша на уроке истории. Да вот, — говорю, — знаете, что–то со мной происходит такое странное. Иногда наполовину злая, а наполовину грустная, иногда ору, а внутренний голос мне говорит, не выступай, то есть часть меня как бы действует, а часть стоит рядом, как Джекилл относительно Хайда. Или как солнце и дождь… Иногда хорошо срабатываемся, я и я, то мрачные настроения, то творческие бывают, забавная такая комбинация из меня и меня получается… — Елена Васильевна смотрит непонимающе, мол, действительно, что ли сбрендила? А потом вдруг сообразила и рукой машет, — а я‑то думала, вы, юные неформалы, поп–музыку не уважаете. — Насчет неформалов — это возможно, а мне, — говорю, — лично нравится. Такая тайная слабость. Но, как говорил старина Фрейд… — Так, всё, Оль, завязывай с цитатами, тем более я эту песню и сама помню, вон твой троллейбус… — О, пардон, что–то я отвлеклась.
— Мы уж думали, ты заснула.
— Вот только не надо инсинуаций, просто задумалась. А засыпать буду в следующих сериях — надеюсь, уже скоро, иначе это все затянется аж до Нового года. Кстати, выяснили, остается муся?
— Ох, нет, родичи нажимают, поедет домой.
— А я думала, тут рождество семейный праздник? (это Маня)
— Дело в том, что у нее папа вырос в католической семье, там их в киндергартене монашки замучали с этим рождеством — гимнов заставляли зубрить, чуть что — линейкой по башке, так что у них в семье все атеисты прогорелые, из принципа на Новый год только собираются.
— Оль, ты смотри, практически наши люди, надо было и их позвать. Познакомились бы заодно, а?
— Черт, действительно.
— Не–не, она им до сих пор слегка трусит про нас рассказывать, из католиков–то папа вышел, но в консерваторах остался, так что кто его знает.
— Ну вот здрасьте, твой папа тоже либерал только в устаревшем смысле, а ничего — и глазом в итоге не моргнул. Мне прямо стыдно стало, что тогда сомневалась, решила, что это все американское воспитание, а тут коренные жители — и эвона как…
— Да я не знаю, может, тоже на самом деле проглотят, но там у нее еще и мамочка со странностями…
— С мамочками это бывает, даа, — деланный вздох от Мани.
— И каких это ты еще мамочек имеешь в виду? Можно подумать, у тебя была не золотая мамочка? Да ладно тебе, таких еще поискать.
— (мрачно) Это уж точно.
Поделиться книгой: