Помоги проекту - поделись книгой:
Учиться тяжело, света не было, только керосиновая лампа. Я просила маму показать мне строчку, где писать, – у меня из-за контузии зрение было слабое. Учились мы, наверное, плохо, у меня только по пению стояло «отлично».
После блокады мне сказали, что с дистрофией 2-й степени я не выживу, если ежедневно не буду пить парное молоко. Мы купили корову и с Крестовского острова шли с ней пешком до Коломяг. Вбили кол, привязали корову. Вначале построили сарай, потом дом. Так выходили меня после войны. Сейчас дома уже нет, там улица Парашютная проходит. Но те 5 берез, которые мы посадили возле дома, стоят до сих пор, как память о тех, кто отдал свои жизни, чтобы вы не знали ужаса войны.
В праздники Победы мы идем на кладбище, каждый старается что-нибудь принести – кто конфетку, кто еще что-нибудь, а я всегда несу хлеб, так и не доставшийся моей дорогой бабушке. Низко кланяюсь ей за то, что спасла мне жизнь. Если бы не она, я бы столько не прожила.
Надо жить
Главной чертой ленинградцев всегда была доброта, сострадание: если кому-то рядом плохо, они уже о себе не думали, должны были помочь. Вот идет впереди человек, падает. Подойдешь: «Тетенька, вы живы?» А видно было по глазам: если глаза шевелятся, значит, жив. Поможешь встать, дойти до дома. Даже хлеб отдавали не раздумывая, спасая другого. И сейчас, когда кто-то приходит в гости, мне прежде всего хочется накормить, все кажется, что он голодный.
У людей был огромный запас доброты, помогали друг другу, потому и выжили. Не проходили мимо, если кому-то нужна помощь. Помню, пленных немцев вели по Каменноостровскому. Казалось бы, после всего пережитого ленинградцы должны были разорвать их на кусочки! А они стояли, плакали и бросали хлеб. Ведь шли совсем мальчонки, такие маленькие, такие жалкие.
Я и сейчас не могу пройти мимо человека, если ему плохо. Пусть это даже пьяница валяется, я обязательно подойду и спрошу, может, чем помочь надо.
Нас уже совсем мало осталось, но наша жизнь продолжается в вас. Помните об этом, будьте достойны этой памяти.
…На следующий день после нашей встречи скорая помощь увезла Екатерину Михайловну в больницу. И через 70 лет война отозвалась сердечной болью…
Слово «война» стало вторым после «мама»
Началась война. Через несколько месяцев я родилась. Практически я стала ровесницей этой войны, и слово «война» стало вторым после «мама». Это слово и «Ленинград» вошли в мою жизнь как заклинание. Воспоминания были такие яркие и значительные. Они остались в памяти. Все последующие годы бессознательно и сознательно я ждала, когда кончится война.
Бабушка, Любкина Зинаида Васильевна, работала в железнодорожной школе Ленинграда завучем. Школа была эвакуирована в августе 1941 года, но под городом Тихвином поезд со школьниками разбомбили.
Отец, Кулаков Андрей Павлович, в начале войны доучивался в военном училище.
Бабушка, мама и я устроилась под Саратовом. Бабушку назначили в совхозе директором школы, а мама работала в госпитале санитаркой.
В Ленинграде остался дедушка. Он работал преподавателем физики в педагогическом институте. У него была бронь как у научного работника. Позднее ему давали место в самолете на выезд из города, но он уступил место студентке с ребенком. В 1942 году дедушка умер от дистрофии, а мой отец погиб на Ленинградском фронте.
Когда прорвали блокаду в Ленинграде, бабушке по запросу от А. А. Жданова прислали вызов на восстановление города. Бабушка, мама и я поехали в Ленинград. В город пропустили только бабушку У нее был пропуск. Затем прислали вызов и нам. В Ленинграде наша квартира оказалась занята. Когда дедушка эвакуировался с институтом, то квартиру разграбили. Ничего не осталось. Шкафы, кровати, одежда, люстра и другие вещи разобрали жильцы дома, книги сожжены, ими топили буржуйку. Мы ночевали то у одних знакомых, то у других. Чаще всего у маминой подруги на улице Чехова, д. 5.
Бабушка судилась с управдомом за возврат квартиры. Была зима 1944 года. Однажды мы шли куда-то через Литейный мост. Мороз. Холод. Темень. Хоровод русалок догонял меня. Русалки заглядывали мне в глаза. Они как живые кружились, догоняли меня. Было страшно и холодно. Замерзла голова. Шапка, которую мне надели, мне мала. Одежды в войну тоже не было. Русалкам тоже холодно. На них лежал снежок. Мама торопилась. В бомбежку на мосту опасно. Трудно идти по снегу. Я не успевала за шагами моей мамы. Эти мои ощущения до сих пор возникают, когда я оказываюсь на Литейном мосту. Это мои первые отрывочные воспоминания о блокадном городе. Мне было два с половиной года. Дальше я жила сознательно.
Суд возвратил квартиру нашей семье. Бабушка документами доказала, что она не бежала от немцев, а эвакуировалась с учениками и школой. Ее наградили медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Удалось отсудить кое-что из мебели. Вот мы в комнате. Мне разрешают говорить громко и бегать, что запрещалось, пока мы жили у чужих людей. В кухне зажигали керосиновую лампу. Я ее никогда не выкину. Свидетельницу первых лет моей жизни. Похожая лампа есть в Музее радио.
Кухня, а дальше длинный коридор в комнаты. Пробегаю через коридор. Там тоже темно. Окна заклеены бумагой крест-накрест. На ночь окна плотно завешивали одеялами, чтобы не просвечивали огни керосинки. Страх от этих пробежек закалял мое сознание. Я боялась управдома, которая часто проверяла проживающих в доме по прописке, и пряталась от нее в дальней комнате под кроватью.
С каждым днем воспоминания все отчетливее. Однажды при свете керосинки бабушка переливает кипяченое молоко, полученное по детской карточке, в стеклянную банку, приговаривая: «Сейчас молочка дам». Поторопилась бабушка. Я отчетливо помню, что молоко на два пальца покрывало дно, и вдруг появляется темная полоса, и молоко льется на стол и на пол. Я плачу. Я понимаю, что пить уже нечего. Меня укладывают спать, а я плачу, что хочу есть.
Город еще бомбили. Мама со мной спустилась в бомбоубежище. Тусклая синяя лампа. Разглядеть почти ничего не возможно. В темени угадываются силуэты людей. На нашей лестничной клетке потолок пробит бомбой. Видно чердак и серое небо. Дыры от бомб были также в крыше со стороны Литейного и Жуковского. На чердак мы с мамой ходили, чтобы вешать белье для сушки. В квартире запрещалось сушить белье, чтобы не разводить сырость. Было сыро в комнатах еще долго. Переплеты книг покрыты серо-зеленой плесенью. На Невском проспекте в отрезке до Московского вокзала и на Жуковского стоят развалины домов. Позднее их замаскировали тканью с нарисованными окнами, чтобы не было видно разрушений для поддержки настроения.
Покой был во время тиканья ходиков с медведями на фасаде, стука метронома из черной тарелки громкоговорителя, журчания воды. Кран до конца не закрывали, чтобы в морозы труба не перемерзла. С тревогой слушали оповещения о бомбежке, с радостью голос Левитана, где по первым звукам его голоса догадывались о радостном известии, наступлении наших войск и освобождении городов.
В три года меня отвели в детский сад на углу Жуковского и улицы Чехова № 25. Мне сшили платье из наматрасника горчичного цвета и отделали голубой шелковой бейкой. Очень красивое. В этом платье было столько фантазии. Воротничок и кармашек необыкновенный, вшит в шов уголком. Этот кармашек закрывал заштопанную дырочку. Шила платье тетка Рая. Она с сестрой всю блокаду работали в костюмерной Театра оперетты.
Модистки. Сколько выдумки, изящества, вкуса и природного эстетизма вкладывали они в свои творения. Когда бабушка вынесла в эвакуации на базар свои сшитые до войны платья, то толпа повалила ее в снег. Остались только два платья и блуза, которые бабушка носила долго после войны.
Я быстро росла. Впитывала в себя все что видела. Есть я не любила. Все было безвкусное и бесцветное. Особенно я не любила печенку. Жесткая и горькая. После войны долго ее не ела. Однажды я услышала разговор бабушки и мамы, что на завтра нет хлеба, а кроме хлеба, ничего не было. Во время обеда, откусив тоненький ломтик, я вспомнила это и положила в кармашек передника остальное. Когда я дома вспомнила и стала искать ломтик, то в переднике обнаружилось чуть-чуть крошек. Бабушка все равно похвалила меня.
Может ли любой человек понять голод в большом северном гранитном городе с коротким летом? Здесь нет кустов, съедобных трав (щавеля, кашки), фруктовых деревьев. Одни камни. Люди, которые сажали что-то на газонах, никогда не пустят пришельцев. Первую ягодку малины я попробовала после окончания войны. Первый кусочек яблока я попробовала уже школьницей.
В конце войны детей спросили, о чем они мечтают. Дети ответили: «Чтоб соевая коровка сдохла». Так невкусно было соевое молоко.
Наверно, война уже отступила от Ленинграда. Мои родные и воспитательницы стали радостнее. С первой встречи с ленинградцами, а это были в основном женщины, меня поразило, какое доброе отношение проявляли ко мне. Детей в городе было мало, и их редко выводили на улицу. Знакомые, соседи и совершенно чужие люди очень приветливо здоровались и с интересом разговаривали со мной. Тогда я впервые познакомилась с ленинградской культурой. Позднее я гордилась, что я – часть этой культуры, и старалась быть всегда приветливой и улыбчивой.
Воспитательницы детского сада вкладывали в наше развитие свои знания. Я до сих пор помню их имена. Раиса Ивановна и Злата Исааковна. Воспитатели нас учили рисовать, танцевать и петь. Мы разучивали стихи. Однажды они повели нас по улице Чехова. Мы рассматривали атлантов, которые на своих плечах держали небо.
В детском саду праздновали Новый 1945 год. Мы танцевали танец с коромыслами. Детям подарили тряпочных клоунов, сшитых из кусочков ткани. Воротничок из бинтика стягивался у ворота тесемочками, а внутри сладкие белые и голубые горошинки.
Дома бабушка спрятала клоуна в гардероб. Мне давали иногда подержать его в руках. Он сохранился, и я сдала его в Музей блокады. Мне рассказывали, что когда кто-то угостил меня конфеткой, то я не поняла, что это съедобно.
Соседи, пережившие блокаду, рассказывали, как им удалось выстоять в самые лютые времена. Люди возвращались из эвакуации. Все делились своими переживаниями. Я слушала их рассказы.
Война закончилась, когда мне исполнилось три с половиной года. По городу ездили машины и трамваи с флажками. Все были радостные. Вечером мы пошли на Дворцовую площадь. Было много народу. Я шла, держась за руки мамы и бабушки. На Дворцовой площади стояли прожектора. Струи света бегали и шарили по небу и перекрещивались. Кругом все целовались, смеялись. Играла гармошка, пели песни. Чувствовалось, что все надеются на новое лучшее, о чем думали и мечтали всю войну Я тоже жила надеждами. Такое состояние продолжалось до возвращения солдат.
Хорошо помню, как по Аничкову мосту (тогда говорили так), пересекая Невский, идут танки. Башня танка открыта, и на танке сидят и стоят солдаты с красными флагами. Вдоль тротуара до цирка стоят ленинградцы, все кричат: «Ура! Победа!»
А затем наступили рабочие будни. Дома принялись ремонтировать и красить. Дома на Невском покрасили розовым и голубым. Невский проспект стал простым, неинтересным. Через год весь Невский перекрасили в благородные, характерные для города цвета. Заиграли колонны, картуши, лепнина, орнаменты.
В шесть лет бабушка отдала меня в школу. Я гордилась тем, что живу в таком прекрасном городе. Что принадлежу к сообществу людей, которые выстояли, остались такими человечными и к людям, и к животным.
Я принадлежу к ленинградцам, буду беречь и любить мой гордый город. Не забуду, как я и мои родные жили мыслями о мире, об окончании войны, вспоминали, какой был город до войны. Фашисты разграбили, разбомбили все, что им встречалось на пути. Все эти послевоенные годы народ восстанавливал и строил. Мы бережем все, что нам дорого и прекрасно.
Не стреляйте в меня! Я не ела хлеб!
Блокада Ленинграда! Страшное, немыслимое явление. Надо бы подробно описать все, ведь пережила тяжело самые страшные дни осени-зимы 1941–42 годов. Давно пора, но очень тяжело вспоминать до сих пор.
В мае 1941 года я получила письмо из Либавы (Лиепаи) о том, что стреляют в спину, что, как видно, скоро в бой. Там служил мой друг Саша Мошкарев. В первых числах июня все успокоилось вроде.
Так что мы ждали, что скоро война. Германия подошла вплотную к нашей стране. 22 июня я с друзьями поехала в Териоки рано утром. Там мы узнали о начале войны, решили все же погулять там до вечера. Обратно возвращались чуть ли не на подножках вагона. Домой вернулись в два часа ночи.
Конец февраля – начало марта 1942 года. Я оказалась без работы. Ожидала, что меня возьмут в армию, ходила в военный стол 32 отд. милиции (там был военкомат Невского р-на). Родители мои, вместе с братом Володей и сестрой Ниной, выехали на работу на Ледовую дорогу. Я вспомнила, что, по рассказам отца, в тресте столовых Куйбышевского р-на работает его знакомый Козлов, начтреста, что на ул. Герцена, 3.
Я с большим трудом, с долгими остановками поднялась на высокий этаж (вроде 5-й). Вошла в кабинет – за столом сидит мужчина и читает газету. Я представилась, он сразу поднял голову и удивился, что я здесь, а не уехала вместе с родителями. Я стала просить какой-нибудь работы. Предложил он мне командировку на Ладогу, но сказал, что отправить меня транспортом не может. «Ищите сами какие-нибудь машины попутные, пропуск выпишу, как найдете машину». Такое заявление до сих пор меня удивляет. Город выглядел мертвым, редкие прохожие попадались. Любое движение давалось людям с трудом. Поиски машины затянулись надолго, на 2–3 недели, так как сил на поиски этой машины у меня не было. Эти недели я провела в столовой № 6 на ул. Желябова (по его совету). Продавала дрожжевой суп. Готовился он так: в котел с горячей водой бросали большую пачку дрожжей, заправляли эту жидкость сухой морковью. За этим горячим варевом стояла очередь. Торговала я в маленьком помещении, «американке», как называли тогда. Теперь там пышки продают. Холод в этой «американке» был жуткий. Спасибо швейцару (был такой в этой столовой), он принес мне под ноги деревянные мостки.
Помимо продажи этого супа я со всеми работниками этой столовой ходила к Дворцовому мосту на Неве за водой. Сильные повара забирали воду из проруби и передавали выше остальным. Меня они звали студенткой и – спасибо, вечно помнить буду, – оберегали. Нюра-повариха впрягалась в сани рядом со мной и требовала, чтобы я не тянула лямку, а только держалась за нее. Вот такие бурлаки тянули всей группой бочку или две воды. У моста в это время стояла подводная лодка, скованная льдом. Охраняли ее моряки, головы их были замотаны шарфами.
И вот однажды меня поставили продавать хлеб. Кладовщик взвешивал, а я носила в буфет для продажи. Пока я переносила хлеб, он украл буханку. Во время продажи я взвешивала до грамма, ко мне выстроилась очередь. Удивлялись люди, почему я опухшая и выгляжу не лучше их. Одна из женщин из очереди предложила мне каракулевую шубу за кусочек хлеба, что вызвало мое возмущение и тех, кто это слышал. Я им всем сказала, что также голодаю, что здесь я случайно. Одна женщина предложила мне пойти к ней, у нее есть дрова, и она вымоет мне голову. Я согласилась. Взяла с собой 175 г хлеба, норму служащей. Она жила на ул. Герцена за кинотеатром «Баррикада», во дворе, на 4-м этаже. Она затопила печь, нагрела воды, вымыла мне голову. Стыдно, но я не помню ее имени. Я удивлялась ее силе и возможностям – ее муж работал в милиции, ребенок был отправлен, как многие дети, на Большую землю. Потом мы сели пить горячий кипяток с хлебом, но она, видно, решила, что я сыта, и хлеб принесла для нее, она съела и свой, и мой хлеб полностью. Я, конечно, молчала. Мне просто становилось плохо. Я хотела есть, может быть, больше, чем она. Мы легли спать. Уложила она меня на хорошую кровать с чистым бельем. Я всю ночь плохо спала, вскакивала с криком: «Не стреляйте в меня, я не ела хлеб!» На следующий день я должна была отчитаться перед бухгалтером талонами за хлеб, который я продавала накануне. Ужас! У меня не хватало талонов, несмотря на то что я вклеила все талоны из своей карточки вперед до конца месяца. Это грозит расстрелом. Вот когда выявилась кража кладовщика. Не знаю, как решила эту проблему бухгалтер Мария Ивановна, но после разговора с кладовщиком она сказала мне, чтобы я не боялась, что она уладила. Больше я никогда не занималась торговлей.
Вскоре после этой истории сотрудники моего дяди, Андрея Гавриловича, предложили мне быть заведующей булочной на Невском проспекте. Ввергли меня в такой ужас, что потом долго успокаивали.
Только что прошла передача о польском писателе Юзефе Хене, его скитаниях по Узбекистану в 1942 году. Вспомнила наши скитания в эти годы.
Май 1942 года. Мы, наша семья, на полках товарного вагона (американского) вместе с другими ленинградцами: мать с сыном и дочерью, научный сотрудник Эрмитажа, изможденные, воскресающие из полумертвых; режиссер «Ленфильма» Лефевр с пятилетней дочерью, которая необычно для детей тихо и часто спрашивает у матери разрешения поплакать. До сих пор слышу ее голосок: «Мамочка, можно Милочка поплачет?» Ребенок не мог еще освободиться от ужасов блокады.
Ниже на полке – две девушки, сестры. Одна из них в предвоенные годы потеряла жениха в застенках «Большого дома».
В противоположном конце вагона совершенно ослабленный ученый-ботаник сохранял сортовые семена злаков, погибая от голода рядом с зерном на Исаакиевской площади.
Муж и жена пожилые, молодой человек, молчавший всю дорогу, и другие едва живые люди.
Все друг другу помогали. Мой отец и брат в этот период немного окрепли. Их обязанность, добровольная конечно, была держать за руки каждого из жильцов вагона, справляющих нужду в открытые двери вагона. Поезд иногда шел без остановок сутками. Я и Володя (брат) ходили с бидонами, кастрюлями за питанием. Две сестры и сын научного сотрудника Эрмитажа также ходили за питанием для всех ослабленных. Мертвых по дороге из вагона вынуждены были выбрасывать с записками, с документами. Вдоль всей железной дороги лежали тела умерших, которых хоронили жители близлежащих селений.
Так что попробуйте подсчитать, сколько умерло ленинградцев от голода?!
Шел наш поезд через Вологду, Вятку, через Свердловск, Оренбург, Арысь, Чимкент, Ташкент и далее. Путешествие длилось дней 20.
В Свердловске путевые рабочие спросили жильцов нашего вагона, куда нас направить, к какому составу прицепить.
Нас или к нам – скорее первое – прицепили к польскому составу. Несколько вагонов поляков, ехали из Архангельска, там они оказались в 1939 году, это были бывшие военные польской армии. Дисциплина среди них соблюдалась полувоенная. Утром и вечером мы слышали молитвы, пение гимна. На остановках их струнный оркестр играл, нас приглашали потанцевать, уговаривали ехать с ними. Они собирались в Иран, чтобы потом вступить в армию Андерса.
Подъехали к Чимкенту – зеленый городок. До Чимкента ехали пустыней, впечатление тяжелое. На одной случайной остановке к поезду подошли странные жуткие люди с проваленными носами, вытекшими глазницами. Среди нас оказался врач, он обежал весь состав и кричал: «Проказа, не покупайте ничего!»
В Оренбурге вышел ученый-ботаник, подъезжая, он встал на колени, плакал – доехал до своего дома живой! Что стало с ним дальше – неизвестно.
Вспомнила фамилию научной сотрудницы Эрмитажа – Грекова. Они поехали в Алма-Ату, туда же эвакуировали «Ленфильм», куда направились режиссер Лефевр с дочерью. Где-то они теперь?
Мы вышли в Джамбуле. Направили нас работать в совхоз «Билекуль».
В совхозе, директором которого был депутат Верховного Совета СССР, казах Джумаметов (неразборчиво), нас очень хорошо встретили, мы все стали работать. Отвели нам участок земли под огород – 7 соток и несмотря на разгар лета, все посадили, поливали, все выросло. Зимы там не было тогда. О поливе огорода разговор особый. Огород в форме ванны, в верхней возвышенной части всей площади проходит центральный арык, от него ответвления на каждый огород. Пускают воду в центральный арык, его течение запружает очередной поливальщик и пускает воду на свой участок. Вода буквально хлещет, заливает толстым слоем весь огород твой, кажется, что погибнут все тоненькие стебельки. Но нет, земля крепко их держит, земля как асфальт. Когда вода дойдет до конца участка, ее пускают дальше по центральному арыку, а полившему остается рыхлить землю.
Да, нам еще дали козу с козленком, так что мы имели в это время 3 литра козьего молока!
Казахи – добрейший народ, это открытые, внимательные люди. Конечно, надо и самим быть доброжелательными.
В декабре 1942 года мама и папа заболели тифом. У отца брюшной тиф, а у мамы сыпной. У нас еще не было козы. Просила продать молоко местных русских и украинок – не продали, держа в руках ведра молока. Возвращаюсь домой, совершенно убитая, плача. Навстречу ехал верхом полевод-казах. «Кыз, некерек?» Объяснила в чем дело. Подхлестнул лошадь и ускакал на ферму, где он жил, за 3 км. Привез молоко в бутылке, баурселки (хворост), кефир, масло сливочное, завернутое в газету. «Не плачь, я еще привезу. Лечи мамашку и папашку».
Другой случай. Ходили мы с сестрой Ниной вечером за кизяком и камышом. На пути стояла кибитка скотовода Байсеитова, всегда зазывал к себе на угощения. А как-то прислал дочку Айшу, 6 лет, с запиской: «Обявление. Моя делает байрам. Надечка, мамашка, Ниночка, папашка зову на байрам. Явка обязательна!»
Увидев нас издалека, стали готовить кульчатай, бешбармак, хворост, сливки. Мы пришли втроем без отца (Володя был на фронте). Все принарядились. Хозяину и жене его было по 26 лет, дочке 6 лет. Был у них патефон. Он хотел поставить пластинку с пением его сестры Куляш Байсеитовой, но, к несчастью, заводя патефон, сорвал пружину. Очень расстроился. Мы успокаивали его и сказали, что у нас в Ленинграде есть пластинка с ее голосом. Она была солисткой казахской оперы. Все вместе пели современные песни, потом танцевали. Мы с сестрой русского, а затем его жена и Айша танцевали казахские танцы. Вот какие чудесные люди!
Ангел-хранитель
Боязнь репрессий
К началу Великой Отечественной войны мне исполнилось 9 лет и я перешел во второй класс начальной школы, умел прилично читать и писать. Мама, отчим и я к началу войны жили в коммунальной квартире, расположенной в доме на углу улицы Халтурина (ныне Миллионной) и Мошкова переулка. Меня часто посылали в булочную за хлебом, в гастроном – за колбасой, сливочным маслом, сыром. Кроме того, мне разрешали самостоятельно ездить на автобусе № 2 к моему деду – известному скульптору[2], проживавшему тогда в собственном доме вблизи больницы Мечникова.
Для девятилетнего мальчика я мог считаться достаточно развитым, а также достаточно сильным физически. И это притом, что в раннем детстве переболел многими болезнями, в том числе туберкулезом, корью, воспалением легких. Несмотря на это, поскольку со дня рождения и до 5 лет я проживал с матерью в доме деда на окраине Ленинграда почти в деревенских условиях, по мере возможности сам приобщался к труду. Доставал из колодца неполные ведра воды, неумело, но прибивал молотком отваливающиеся доски от забора, строил из веток и деревянных отходов шалаши. С соседскими ребятами играл на улице в лапту, чем мы немало раздражали соседку, когда мяч залетал к ней в ее огород и мы залезали за ним через забор!
Осенью 1939 года мы с мамой и ее мужем, моим отчимом, уехали в Рязань, где провели целую зиму, а весной 1940 года вернулись в Ленинград. Причиной этого временного переселения была боязнь отчима репрессий. Дело в том, что незадолго до этого отчим, Михаил Хвостов, профессиональный виолончелист и дирижер, в составе делегации, в которую входили такие известные композиторы, как Д. Шостакович, Д. Покрасс, Книппер, посетили Германию. Их там очень хорошо приняли, оттуда отчим привез очень много нот, а также одежды – себе и моей маме. Однако друзья в связи продолжавшимися в стране репрессиями, посоветовали ему на время покинуть Ленинград. В то время каждого вернувшегося даже из официальной поездки заграницу могли обвинить в шпионаже в пользу империалистов.
Лев Шервуд. 1936 г.
Я не случайно решил вкратце описать маленькую часть моей довоенной биографии, чтобы и самому осмыслить причину выживания в жутких, нечеловеческих условиях ленинградской блокады! Общаясь с очень немногими оставшимися в живых людьми, пережившими блокаду, я убедился в том, что выживали только те, кто сумел сохранить прежде всего силу духа! Например, моя мама, родившаяся в 1904 году, получила своего рода закалку, неоднократно испытав холод и голод при царском и советском режимах, не впадая в уныние. Я очень любил маму (хотя и не был никогда маменькиным сынком) и старался подражать ей во всем, особенно в трудных ситуациях. Я не помню, чтобы она когда-нибудь паниковала или сетовала, хотя производила впечатление хрупкой и слабой. В то же время она не была практичной и не догадалась запастись провизией до тех пор, пока не началась паника в связи с отсутствием продуктов в магазинах!
Неожиданное спасение
Не могу не вспомнить эпизод, последствия которого могли бы стать трагическими для всей нашей семьи. В связи с приближением немецкой армии к Петербургу участились налеты на город ее авиации. В качестве одного из заслонов от них широко стали использоваться аэростаты, напоминающие дирижабли, но значительно меньшие по размерам и не имеющие корзин для пассажиров. На место запуска их переносили на руках, преимущественно военнослужащие-девушки по четыре – пять человек с каждой стороны.
Как-то раз с несколькими ребятами из моего класса мы побежали смотреть на набережную Невы на запущенные аэростаты, и я чуть не повторил фразу моего отчима о том, что если немцы займут город, то жить нам будет лучше. Как будто чья-то рука сумела зажать мне рот, и я промолчал! Отчим, побывав в Германии, взахлеб рассказывал о благополучной жизни немцев, не предполагая, что в феврале 1942 года умрет в муках от голода в тисках установленной ими блокады города.
Сейчас, по истечении многих лет, я все больше убеждаюсь в том, что у нас с мамой в то немыслимое время был Ангел-Хранитель! Могу привести несколько примеров, подтверждающих это предположение. В конце сентября 1941 года по просьбе родственников моего отчима – семьи известного академика С. И. Вавилова, которые собирались эвакуироваться, – мы перебрались в их квартиру, дабы сохранить ее. Находилась она в академическом трехэтажном особняке по Биржевой линии Васильевского острова вблизи ГОИ (Государственного оптического института). Через несколько дней после того, как мы перебрались туда, нам пришлось вернуться в свою квартиру, чтобы забрать вещи. То, что мы там увидели, повергло нас в шок. Во дворе нашего дома, куда выходило окно нашей девятиметровой комнаты, взорвалась авиабомба. Невозможно передать словами, во что превратились окно и мебель комнаты. А, если бы в ней в тот момент находились мы?! Выходит, что Вавиловы, сами того не предполагая, спасли нам жизнь!
Вскоре после нашего переселения мы с мамой пошли пешком через Тучков мост проститься с уезжающей в эвакуацию семьей маминой сестры Норы. Жили они на углу Кронверкской и Пушкарской улиц Петроградской стороны. Путь был неблизкий, но в это время обстрелов и бомбежек (последние проводились преимущественно ночью) не было. Недолго побыв у них и простившись, мы двинулись домой. Вслед за нами неслись жалобные крики двухгодовалой дочки Норы, Ольги: «Хеба, хеба!» В то время, когда мы возвращались по правой стороне Большого проспекта и находились в районе Введенской улицы, начался артобстрел. Какой-то мужчина посоветовал нам немедленно перейти на другую сторону и спрятаться в аптеке. Через ее окно мы увидели, как один из снарядов разорвался там, откуда мы успели уйти, следуя совету незнакомца! В тот момент мы даже не осознали, какую неоценимую услугу оказал нам тот неизвестный человек! К счастью, артобстрел продолжался недолго, и мы благополучно вернулись домой.
Зловещее предзнаменование
В первые же дни сентября, сразу после того, как немцы замкнули кольцо блокады, они разбомбили Бадаевские продовольственные склады, не только разрушив их, но и вызвав грандиозный пожар. Он был прекрасно виден нам, хотя мы находились на Университетской набережной Васильевского острова. Несмотря на многокилометровую удаленность пожара от нас и как бы загораживающее от него высокое и протяженное здание Адмиралтейства хорошо были видны поднимающиеся над ним языки темно-красного пламени и густого смолисто-черного дыма! В тот момент я, да и многие другие жители Ленинграда, до сих пор даже и не знавшие о существовании Бадаевских складов, почувствовали приближение неизбежного голода! Хотя некоторые историки и сейчас преуменьшают последствия этого события для города, тот страшный пожар стал для нас зловещим предзнаменованием. Действительно, вскоре еще больше начали урезать нормы хлеба и других редких продуктов по карточкам, и ни о каких их запасах в нашей семье теперь не могло быть и речи, а после съеденного хлеба не оставалось ни крошки! Даже сейчас, по прошествии более семидесяти лет после блокады, я стараюсь не оставлять после себя несведенные остатки хлеба или булки!
Рано наступившие холода и морозы, отсутствие в квартире и доме водяного отопления и вообще водоснабжения заставили нашу семью по-новому обеспечить себя водой, теплом и горячей пищей. Единственным источником воды для нас и наших ближайших соседей стала река Нева. Изначально отчим и я, вооружившись бидонами, вместе ходили на Неву к ее ближайшему гранитному спуску. Спустившись, мы привязанными за веревки бидонами зачерпывали невскую воду, а затем возвращались домой. Дорога туда и обратно проходила мимо университета и составляла около километра. В дальнейшем этим пришлось заниматься мне одному! Когда эта дорога и Нева покрылись льдом и снегом, я стал возить бидоны с водой на саночках. К тому времени Нева замерзла, и воду из нее все черпали из проруби. Для этого по очереди становились на ее краю на колени. Также поступал и я, но однажды, потеряв равновесие, дернул головой и чуть не окунул ее в воду. Счастье, что один мужчина сумел схватить меня за воротник и оттащить в сторону! Но и эта возможность набрать воды скоро прекратилась. Морозы стали крепчать, и прорубь за ночь успевала затягиваться льдом, который все труднее стало разбивать ломом обессиленным от начавшегося голода мужчинам. На наше счастье, начались снегопады. Я стал ведрами собирать около дома снег и появившиеся ледяные сосульки, а в квартире они растаивали и превращались в воду.
Пришло время, когда ходить на Неву нам стало невмочь. Слава Богу, что наступившая зима была не только морозной, но и снежной, причем снег был сравнительно чистый. Мы собирали его в ведра, а образовавшуюся при таянии воду использовали для питья, предварительно прокипятив на «буржуйке», и мытья, а скорее обтирания при помощи намоченной в ней тряпочки лица и рук. Вода эта, естественно, была невкусной, но и она спасала нас от обезвоживания организма. Более вкусной она была, когда удавалось найти и отколоть куски льда и также растопить их. Однако эта работа с каждым днем давалась все труднее и труднее.
Ирина Леонидовна Шервуд
Когда немцы захватили большую часть левого берега Невы, вывели из строя 5-ю и 8-ю ТЭС, а также прервали поступление электроэнергии от Свирской и Волховской ГЭС, наш и большинство других гражданских домов города остались без электрического освещения. И снова пригодился родительский опыт освещения (полученный во время Гражданской войны) – при помощи коптилки. Она представляла собой жестяную баночку со съемной крышкой, в центре которой вертикально к ней впаивалась трубочка. В нее просовывался фитиль, изготовленный, как правило, из скрученной тряпки или пучка ниток, один конец которых торчал сверху, а другой, более длинный, – снизу, и впитывал в себя керосин или масло, налитые в баночку. Верхний конец фитиля поджигался и тускло освещал небольшое пространство вокруг себя наподобие лампадки, но, в отличие от нее, источал малоприятный запах. При таком свете читать было практически невозможно, да и необходимость в чтении отпала – не до того!
Пищевой рацион к этому времени свелся к минимуму. Весьма скудные запасы продуктов кончились, а по карточкам стали выдавать только по 125 граммов (осьмушке) хлеба. Этот, с позволения сказать, хлеб представлял собой ломтик, а скорее, брусочек вязкой коричнево-черной массы, из которой со всех сторон торчали какие-то волоски, похожие на опилки. По вкусу он почти не напоминал хлеб, но даже к нему, как к единственному средству выживания, выработалось благоговейное отношение.
Поделиться книгой: