Помоги проекту - поделись книгой:
Картины красивые, но все смотрятся по-разному. Ученики дружат, ходят вместе на выставки. И как-то на одной из них, мы вдруг сделали удивительное открытие: все мы совсем иначе стали смотреть на картины, видеть то, чего не видели раньше. У нас открылось второе зрение. Мы как будто увидели мир заново. И этот мир стал ярче и прекраснее. И я не устаю открывать его снова и снова. Теперь я смотрю на него широко открытыми глазами и вижу картины невероятной, фантастической красоты. И я безмерно счастлива, что научилась видеть это. И как же хочется запечатлеть все это на полотне!
А какие чувства испытываешь, когда пишешь картину! Все заботы и мысли куда-то уходят, видишь только оживающее под кистью полотно, цвет, свет… «Счастье творчества» – теперь эти слова стали так близки, так понятны.
Как можно жить без этого? И еще много чудесных вещей есть на свете: книги, хорошие фильмы, любимая музыка, интересные встречи, добрые дела.
Мне кажется, я знаю, что нужно для счастья – трудиться, видеть красоту мира, любить людей. А еще – мечтать! Да-да, мечтать! Несмотря ни на что.
Как мы пережили войну
В ОККУПАЦИИ
Оккупация
Нападение на Советский Союз нацистской Германии и ее союзников (Румынии, Финляндии, Венгрии, Италии), ознаменовавшее начало Великой Отечественной войны, привело в течение 1941–1942 годов к оккупации значительной части советской территории.
Немецкой оккупации подверглись территории Белорусской, Украинской, Эстонской, Латвийской, Литовской ССР, 13 областей РСФСР.
Молдавская ССР и некоторые районы юга Украинской ССР (Транснистрия) находились под управлением Румынии, часть Карело-Финской ССР была оккупирована финскими войсками.
60–65 миллионов советских граждан остались жить на оккупированной территории. Многие не хотели уезжать в том числе и потому, что считали: немцы скоро будут остановлены, оккупация скоро закончится, а самовольная эвакуация может быть расценена как дезертирство.
Оккупационный режим, установленный захватчиками, отличался исключительной жестокостью и зверствами по отношению к мирному населению, массовыми репрессиями и уничтожением людей, разрушением и разграблением народного хозяйства, культурных ценностей.
Сущность этого режима вытекала из целей нацизма в войне против СССР – уничтожить и расчленить Советское государство и превратить его в аграрно-сырьевой придаток, источник дешевой рабочей силы для Третьего рейха.
Жертвами оккупантов стали более десяти миллионов советских граждан. Как указывает в своем исследовании «За что сражались советские люди» российский историк А. Р. Дюков, «жестокость оккупационного режима была такова, что, по самым скромным подсчетам, каждый пятый из оказавшихся в оккупации семидесяти миллионов советских граждан не дожил до Победы».
Там, где население пострадало от боев, где города были разрушены (Белоруссия, Ленинградская область), жизнь протекала намного тяжелее, чем там, где боев почти не происходило (Украина, Северный Кавказ, Кубань).
По оценке Тэйлора, представителя обвинения от США на Нюрнбергском процессе, «зверства, совершенные вооруженными силами и другими организациями Третьего рейха на Востоке, были такими потрясающе чудовищными, что человеческий разум с трудом может их постичь… Я думаю, анализ покажет, что это были не просто сумасшествие и жажда крови. Наоборот, налицо имелись метод и цель. Эти зверства имели место в результате тщательно рассчитанных приказов и директив, изданных до или во время нападения на Советский Союз и представляющих собой последовательную логическую систему».
Как указывает российский историк Г. А. Бордюгов, в делах Чрезвычайной государственной комиссии «по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников» (июнь 1941 – декабрь 1944 года) зафиксировано 54 784 акта о зверствах в отношении мирного населения на оккупированных советских территориях. Среди них – такие преступления, как «использование гражданского населения в ходе военных действий, насильственная мобилизация мирного населения, расстрелы мирных жителей и уничтожение их жилищ, изнасилования, охота за людьми-невольниками для германской промышленности».
Немецко-фашистская оккупация СССР и ее инициаторы были публично осуждены международным трибуналом в ходе Нюрнбергского процесса.
А стойкость и мужество людей, прошедших ужасы оккупации, сумевших выжить и найти свое достойное место в мирной жизни, достойны не просто уважения, но и самого искреннего восхищения.
Проводы на войну были короткими…
…Когда я смотрю на нынешнее поколение молодежи, я испытываю двойственное чувство. С одной стороны, мне радостно, что люди живут в достатке и на селе тоже, что избы их полны современной бытовой техники, что в магазинах сельских все можно купить и огород сажать необязательно. С другой стороны, мне кажется, что, несмотря на трудное, неспокойное время, мое поколение было гораздо счастливее, чем нынешнее.
Но это из области ощущений, ведь у каждого поколения свои понятия о счастье, не так ли? И все-таки порой кажется, что чем-то обделены современные дети, чем-то очень важным и нужным; и не купишь это «что-то» в магазинах и на рынках. Но у нынешнего поколения есть самое-самое главное условие для счастливой жизни – это мирное чистое небо над головой. А тогда… А тогда небо выглядело таким же чистым и синим, такое же яркое солнце светило людям, вот только…
Весной 41-го, как и всегда, хватало хлопот и забот на огороде и в саду, но мы со всем справлялись. Отец все чаще хмурился, слушая радио и читая газеты. В июне месяце страшная весть облетела наше село. Помню, как притихли мы, дети, как заплакали мать и бабушка, как возле дома на завалинке отец долго курил и думал о чем-то. Тогда в нашей семье было пятеро детей: старшему Василию – 13 лет, а младшему Пете – два годика. Везде, во всех домах звучало страшное слово – война. Отец в то время работал секретарем в сельском совете. Начали приходить повестки. Проводы на войну были короткими, строгими, со слезами, но без лишних истерик и рыданий – на правое дело провожали своих мужей, братьев и сыновей русские женщины. В конце июня отец получил повестку. Он пришел домой и сказал, что подготовил последние списки военнообязанных. Помню, как мы все провожали его до околицы, как плакали, как отец давал нам наставления, особенно старшему брату, чтобы мы жили дружно и берегли мать и дедушку с бабушкой. Тогда мы и узнали, что мать наша была беременна и осенью должна была родить нам братика или сестричку. И потянулись тяжелые длинные дни, так и хочется назвать их хмурыми и пасмурными. Казалось, что и солнышко светит как-то не так, как при мирной жизни, а может, мне так казалось оттого, что наша улыбчивая и веселая мать улыбалась тогда очень редко. А для улыбок не было повода: через село отступали наши солдаты, слышался рев фашистских самолетов – мы быстро научились отличать их от своих и бежали прятаться от бомбежки в окопчиках на огороде. Не прятался только дедушка Василий – он оставался в доме, потому что считал себя старым, считал, что ему пора умирать. Вскоре он действительно умер, но не от бомбы, а видимо, от старости. Наступил час, пожалуй, один из самых тяжелых в истории нашей страны. Немецкие самолеты бомбили наши города и села, а люди недоумевали: что же это? Почему же мы не можем дать отпор захватчикам? Разве не самая сильная в мире наша Красная армия? Разве не самый справедливый бой ведет она, очищая свою родную землю от фашистской нечисти? Ответ на этот вопрос мы не узнали и много лет спустя после войны, да и нет его и сегодня, единственного верного ответа.
А тогда через наше село отступали русские солдаты. Грязные, оборванные, голодные. Бабушка варила картофель в мундирах, и мы, дети, набирая его в карманы, шли на дорогу, на огороды, по которым отступали наши. Мы отдавали им картошку, а они, бедные, ели ее прямо с кожурой. И никогда мне не забыть виноватые их взгляды. Они избегали смотреть нам в глаза, словно чувствовали за собой вину перед нами, несмышленышами. Помню, как появились первые немецкие солдаты на мотоциклах. Они со страшным ревом проносились по селу, поднимая клубы пыли на дорогах. Они заходили в дома и не просили, нет – требовали молоко, яйца, сало, хлеб. Бабушка, когда они пришли и в нашу избу, вынула из русской печки огромный кувшин с топленым молоком, налила в кружки и молча, подала немцам. Они жестами дали понять, что сначала она сама должна отпить из кувшина, и только когда она сделала несколько глотков, начали пить молоко. Теперь-то я понимаю, что они боялись отравы, а тогда была удивлена, надо же, какие добрые – бабушку «угощают»… Село заняла немецкая часть, очень многие жители остались без крыши над головой – их выгнали из родных домов. Там теперь размещались немецкие солдаты и офицеры. Люди ютились в сарайчиках, в коровниках и курятниках. Некоторые выкапывали землянки и устраивались там. В нашей избе теперь тоже жили солдаты. Они вечерами напивались и во всю глотку орали песни. В центре села появилась комендатура, и конечно же, сразу нашлись и те, кто пошел добровольно служить новой власти. Но и среди полицаев люди были разные: одни просто захлебывались от радости: кончились, мол, ваши Советы, а другие прятали глаза при встрече с односельчанами, видимо им было стыдно.
Если раньше дни были пасмурные и хмурые, то теперь их можно было назвать черными, беспросветными. Началась оккупация, которая длилась с октября 1941-го по август 1943-го. В церкви теперь держали раненых военнопленных, наших русских солдат и офицеров, а около церкви под открытым небом находились остальные военнопленные, те, кто не поместился в церкви. Помню, как они жались друг к другу от холода, ведь теплой одежды у них не было. Мы носили им отварную картошку в «мундирах» и кидали за ограждение, чтобы не увидели немцы. Потом пленных увезли куда-то, куда – никто не знал, но все догадывались, что их расстреляли.
Я и сейчас помню наглые, самодовольные лица немецких солдат. Они чувствовали себя хозяевами на нашей родной земле. Но самые страшные впечатления остались от того дня, когда в село пришли эсэсовцы. Казалось, даже птицы притихли, даже ветер затаился.
На территории нашего района действовал партизанский отряд «В бой за Родину». Непроходимые брянские леса стали спасительным укрытием для партизан. Сама природа, сама земля русская встала на бой с фашистскими захватчиками. В нашем селе был связной (конечно, об этом стало известно только после войны). Немцы страшно боялись партизан и выжигали целые села и поселки, если получали сведения о том, что там появлялись партизаны. Такие села как Рессета, Долина, Бруссна и многие другие, были сожжены, а их жители расстреляны за содействие партизанам. Особенно злобствовали полицаи, выслуживались перед новыми хозяевами. Староста не раз предупреждал нашу мать, чтобы она поменьше выпускала нас на улицу. Он был очень спокойный человек, я бы сказала даже добродушный, несмотря на то что служил фашистам. Очень многим жителям нашего села удалось избежать расстрела только благодаря ему, казалось, он сочувствует своим односельчанам. Через несколько лет после окончания войны мы узнали, что он-то и являлся тем самым связным. Но ему чудом удалось избежать смерти. Когда наши освободили Подбужье, старосту схватили и хотели повесить как предателя. Люди не дали этого сделать, и тогда солдаты предложили ему просто уйти из села – ведь не все же знали, кем он был на самом деле.
Мы боялись спать по ночам, боялись ночных стуков, малейшего шороха. А письма от отца все не приходило. Мы не знали что и думать, а мать, едва оправившись после родов (у нас появился братик Миша), пыталась нас успокоить. Представляю, что творилось у нее в душе в то время. Дни в оккупации тянулись – не шли. Люди голодали – не было хлеба, а что такое соль, мы все давно забыли. Помню, как бабушка в кипящую воду окунала дощечку от бочки, в которой когда-то хранилась у нас соль. Дощечка была крепко просолена, и это давало какой-то результат – вода приобретала солоноватый привкус. Питались мы в это время в основном картошкой да свеклой, а у большинства наших односельчан и того не имелось.
Конечно же, мы все с нетерпением ждали нашу Красную армию, ждали освобождения, в которое верили все от мала до велика. Но в один из жарких июльских дней 43 года в селе появилось множество немецких солдат, охранников, полицаев. У многих из них в руках были ведра и факелы. Всех жителей согнали на дорогу, ведущую к Слободе (село, расположенное недалеко от Подбужья, километрах в семи), и погнали по направлению к Брянску. А село наше уже пылало, охваченное огнем. Нам не дали даже собраться, в чем были, в том и выгнали на дорогу. Нас гнали в течение нескольких дней, под дулами автоматов. Ночевали мы в поле. Никогда не забуду как мы, перепуганные насмерть, бежали, держась за бабушку. Мать несла на руках маленького Мишу (он родился в октябре 41-го). Так мы прошли около ста километров и оказались на станции Любохна Брянской области. Там под открытым небом организовали лагерь для тех, кого собирались отправлять на запад, но не хватало вагонов. Потом нас погрузили в вагоны и долго везли, а рядом с нашими составами шли другие, с ранеными немецкими солдатами, с контейнерами, нагруженными награбленным, – немцы вывозили все, что представляло собой хоть какую-то ценность. Вот так мы и ехали в товарных вагонах, не зная куда. Спали на соломе, а что ели, я и не помню, давали ли нам какую-нибудь еду. Но очень хорошо помню гул советских бомбардировщиков, он вселял в нас надежду. А фашисты спешили, ведь 1943 год был годом наступления наших войск, и немцы всеми силами пытались вырвать нас у наших. Советские войска шли буквально по пятам вслед за нами, и охранники были начеку. Кое-кто пытался бежать, когда поезд останавливался, но это редко кому удавалось – их ловили и сразу же расстреливали. От скученности и грязи, от нечеловеческих условий в вагонах появились больные тифом. Их выбрасывали на остановках, а иногда прямо на ходу.
В конце сентября 1943 года нас привезли в Эстонию, в крупнейший лагерь в Прибалтике. Увидев огромное количество бараков, огражденных колючей проволокой, многие не выдерживали – плакали, кричали. Плакали и наши мать с бабушкой, и мы, предчувствуя близкую смерть. Разместили нас в бараках, тоже скученно; кормили один раз в день – давали баланду из турнепса с отрубями да маленький кусочек хлеба, который никак не жевался. Грязь, вонь, полуголодное существование сделали свое дело – началась эпидемия тифа. Вот таким был лагерь Клоога, расположенный в Эстонии недалеко от Таллина. Лагерь имел множество блоков, вокруг главного барака – радиусом в 30 км.
Были и спецбараки, где пытали людей. Имелись и бараки для больных тифом, конечно, оттуда никто не возвращался. Были на территории лагеря и салотопки, сладковатый удушливый смрад которых я помню до сих пор.
Мы очень боялись, что заболеет мать, и она заболела, изнуренная дорогами, голодом, непосильным трудом. Бабушка постоянно молилась за нее. Наши соседи (так получилось, что мы попали в один барак с нашими соседями по улице) подсказали нам, как прятать мать от охранников, которые приходили каждый день с проверкой – нет ли новых больных тифом, чтобы забрать в тифозный барак. Мы знали – из тифозного барака никто не возвращался, поэтому изо всех сил старались спрятать мать. Мы с сестрой насобирали тряпья и закрывали мать этим тряпьем с головой. Приходилось даже иногда зажимать ей рот, чтобы не было слышно, как она стонет в бреду.
Старший брат (ему в то время было уже почти 15 лет) работал на оборонительных рубежах – рыл окопы для немцев. Там он простудился и очень долго болел. Мы все надеялись, что и мать, и он выздоровеют. Наконец, начала потихоньку подниматься мать. А в лагере, не переставая, дымили салотопки. Нас тоже ждала такая же участь, ведь лагерь Клоога был карантинным, перевалочной базой. Отсюда людей отправляли дальше: кого на тот свет, кого в страны, где царил фашистский режим. Шел 1944 год – год освобождения Прибалтики. Фашисты метались и от ярости просто зверели на глазах. В конце 44-го они буквально вырвали нас из рук освободителей и перегнали в другой лагерь на острова Саарема, на остров Гзаль – самый крупный из этого архипелага. Перегоняли сначала по ледяной дороге, под мокрым снегом. Мы, мокрые, замерзшие, не шли, а ползли все эти 20 километров. Потом нас погрузили на баржу и через Балтийское море переправили на острова. И вот снова бараки, на этот раз в дремучем лесу, за колючей проволокой, рядом со складами боеприпасов.
Помню, что было страшно холодно – кирпичный барак не имел окон, ничем не отапливался, и мы постоянно дрожали от холода. Кормили баландой, только теперь она была рыбной. Рыба, конечно, была тухлой, ну никак эта баланда не лезла в горло. Бабушка насильно вливала нам ее в рот – хоть какая-то еда, но нас сразу же рвало, хотя жутко хотелось есть. Иногда старший брат брал кого-то из нас, младших, и через лаз в колючей проволоке протаскивал в лес. Там было много всякой ягоды: черники, брусники, клюквы. Мерзлая, но вкусная ягода была для нас настоящим спасением. Мы ели ее сами и собирали для матери, бабушки и маленького Миши.
В лагере было неспокойно, очень часто эстонские пьяные полицаи устраивали проверки и били нас плетками. Теперь уже все начали понимать, что шансов на спасение у нас нет. Только бабушка все молилась и молилась – а что еще оставалось? Старшего брата взяли в батраки богатые эстонцы, хутор которых стоял неподалеку от лагеря. Он пас скот, выполнял много другой тяжелой работы по хозяйству. Там, в хозяйских сараях, наш брат прятал одного русского военнопленного, которому посчастливилось бежать из лагеря. Ни одна живая душа не знала о том. Можете себе представить, что бы было, если бы его обнаружили. И военнопленный этот выжил, благодаря нашему старшему брату. Родом он был с Украины, из Винницы. После войны они переписывались, и раза два или три он приезжал к брату в гости со своей семьей.
Однажды, поздно вечером, фашисты окружили наш барак, заперли двери наглухо, а потом долго возились с фундаментом барака. Оказалось, они заминировали бараки, а сами куда-то уехали на грузовиках. Они удирали от русских, ну а нас решили взорвать. Мы плакали и молились, обнимались, прощаясь друг с другом. Через некоторое время раздался звук моторов – мотоциклы. Конечно, мы и предположить не могли, что это были наши, советские солдаты, но терять нам было нечего, и мы начали кричать. Наши поняли, что в бараках находятся люди, и выломав двери, выпустили нас на свободу А мы, обессиленные, ползли к ним, целовали их сапоги. Возможно ли описать те мгновения?
Пока минеры возились с разминированием бараков, люди плакали, не веря в свое освобождение. Нас накормили хлебом с тушенкой. Было ли в моей жизни что-то вкуснее этого хлеба, этой тушенки? Нет, не было! У этой пищи был особенный вкус – вкус свободы, вкус нашей скорой победы. Вскоре приехал и брат – хозяева сразу же его отпустили. Потом мы жили в тех же бараках, ожидая машины, которые должны были отвезти нас на пристань. Но совсем по-другому мы себя чувствовали – ведь мы были свободны. Машины отвезли нас к пристани, мы пересекли Балтийское море вместе с нашими ранеными солдатами и снова оказались в том же лагере, где пребывали на карантине.
Разместили нас в тех же самых бараках, только теперь они были чистыми, внутри пахло карболкой. Здесь мы ожидали, когда будет поезд, – нас отправляли на родину, домой. Наши солдаты были очень приветливы и добры к нам, детям. Мы видели печи, в которых сжигали людей, горы одежды и обуви – заключенных сжигали голыми. Спустя некоторое время нас посадили в вагоны; помню, что они были холодными, но внимания на это никто не обращал, нас всех переполняло чувство свободы. Мы выехали из Эстонии по направлению к Нарве, затем на Ленинград, а затем на родной Брянск.
За окнами вагонов лежала обугленная, разрушенная, опустошенная земля. От больших городов остались одни руины, а от деревень и сел – только сиротливо торчавшие печные трубы. На железнодорожных станциях и полустанках не было электричества, проводники зажигали керосиновые фонари. Казалось, вся Россия погрузилась во мглу Наша бабушка, глядя на все это, плакала, руки ее дрожали – она сильно сдала за это тяжкое время, хотя находила силы поддерживать нас морально. Теперь же она поникла. «Смотри, Катя, – говорила она нашей матери, – что они, изверги проклятые, сделали с нашей землей. Я же эту землю, родную нашу кормилицу, своими руками рыхлила, разминала, удобряла, поливала…» Она протягивала свои высохшие руки: морщинистые, с набухшими венами – руки великой труженицы. И в который раз они обе плакали. «А ты, Катя, не горюй, дети вырастут, и земля воскреснет, оживет». Сколько же было в этих людях оптимизма, веры в возрождение.
Родилась в 1933 году, в селе Подбужье Жиздринского уезда Орловской губернии. Теперь это Калужская область.
По образованию – педагог. Более сорока лет проработала в сельской школе преподавателем русского языка и литературы.
Скончалась после болезни в 2006 году в Калуге, где и похоронена.
В книгу вошла часть воспоминаний и несколько фотографий и документов из семейного архива.
Путь домой
Начиналась Вторая мировая война. 1 сентября 1939 года фашистская Германия напала на Польшу. Через несколько дней бои начались на территории Западной Белоруссии, которая согласно Рижскому договору принадлежала Польше с 1921 года до середины сентября 1939 года.
Сразу после начала боевых действий, меня, Самущика Ивана Павловича, 29-летнего молодого человека, призвали в Польскую армию и направили в кавалерийской полк. Наш полк отправили на передовую. Немецкие войска ожесточенно наступали, земля стонала под бомбовыми ударами и артиллерийскими обстрелами. Вокруг стон, смерть и разруха. В одном из сражений, в местечке, недалеко от Варшавы, остатки нашего полка были окружены вражеским танковым батальоном. Страшный бой унес жизни многих моих товарищей. Оставшихся в живых немцы взяли в плен. Среди пленных оказался я.
Немцы гнали нас под конвоем трое суток практически без еды, воды и сна. Так я оказался в Германии в лагере для польских военнопленных. Лагерь состоял из бараков, был обнесен забором. Территорию патрулировали немецкие автоматчики. После дезинфекции и допросов всех военнопленных вывели на плац. На площади перед нами стояла группа людей в гражданской форме. Один из немецких солдат стал выкрикивать людей по профессиям: сварщики, токари, слесари, крестьяне… Военнопленные выходили по одному и их распределяли по группам. Так отбирали пленных для работы в сельском хозяйстве и на предприятиях Германии. Я был распределен на сельскохозяйственные работы – меня выкупил хозяин большого хутора. Кроме меня к этому хозяину было распределено еще двое военнопленных из лагеря.
Каждое утром, согласно распределению, всех пленных вели под конвоем на работу. Возвращались мы поздним вечером также в сопровождении вооруженных немецких солдат. Спустя некоторое время хозяева сами стали забирать и сопровождать своих работников в лагерь. Хозяин, взявший меня в работники, был спокойного нрава, уважал наш нелегкий труд и неплохо кормил нас. Но мы должны были соблюдать строгие правила: общаться с хозяином и его семьей исключительно о работе, выполнять все его поручения, следить за хозяйством, работать в поле, при необходимости помогать по дому Весной 1940 года условия содержания военнопленных изменились. Нас больше не забирали в лагерь – разрешили жить у хозяев. Однако, иногда из лагеря приходили военные и интересовались у хозяина качеством нашей работы.
Вдалеке от дома в тяжелой работе прошло несколько лет. Я часто вспоминал мой родной край, небольшую деревню, Герутево, Гродненской области, в которой родился и вырос, в которой остались мои родители, молодая жена, Нина, и сынишка, Анатолий. Как они, живы ли? – часто задавал я себе вопрос, но не находил ответа. По радио передавали сводку об оккупации Белоруссии, продвижении немецких войск на восток и ожесточенных боях Красной армии. Меня неутомимо тянуло домой, и мысль о побеге не покидала ни на минуту.
Мы решили бежать вместе с моим товарищем, Андреем Матяс, с которым были родом из одного края. Собрав накануне немного провизии, мы покинули хутор и незаметно, короткими перебежками добрались до леса. В лесу бежали быстро, не чувствуя ударов веток. В голове была только одна мысль – убежать как можно дальше, чтобы на утро нас не догнал конвой. Но, по всей видимости, хозяин не стал сразу заявлять о нашем побеге и нам удалось затеряться в лесной чаще. Так начался наш путь домой. По территории Германии мы шли лесами, ориентируясь по звездам и мху. Но через несколько дней мы с товарищем заспорили о правильности выбранного направления. Я хорошо ориентируюсь в лесу и был уверен в точности запланированного мною пути. Однако Андрей решил идти иной тропой. Так мы расстались и каждый пошел своей дорогой. Около границы между Польшей и Германией я пристал к обозу с продовольствием, чтобы преодолеть блокпосты и заставы. Я неплохо говорил по-немецки, хорошо знал польский язык и представился польским крестьянином. Не вызвав подозрений и благополучно миновав границу, я поблагодарил крестьян и пошел своей дорогой. Но не все так благополучно было на моем пути. Однажды, на дороге, около небольшой деревни, я подошел к польскому крестьянину, чтобы уточнить дорогу на Белосток. Вероятно, крестьянин что-то заподозрил и начал громко звать на помощь. Я пригрозил ему, сказав, что убью, если он не замолчит. Но мои угрозы оказались тщетны – крестьянин не унимался. Я несколько раз ударил его кулаком по голове и бросился в лес что было мочи. Через некоторое время вдалеке за спиной я услышал обрывки немецких фраз и лай собак. По всей видимости, немцы увидели бесчувственного крестьянина со следами ударов и бросились за мной в погоню. Голоса быстро приближались. Что делать? Погоня близко? – думал я. Вдруг я увидел волчью нору. Без промедления я забрался в нее. На мое счастье волка в норе не было. Я затих, чуть дыша и не шевелясь. Немцы пробежали совсем рядом от моего убежища, но собаки не взяли след. Запах волка перебил запах человека и конвой пробежал мимо. Опасаясь новой облавы, я просидел в волчьей норе весь день и только ночью вылез из нее, мысленно поблагодарив «хозяина» за спасение.
Я шел по чужой стороне под защитой густых лесов. Мне помогал случай и помощь добрых людей и через две недели я пришел домой, в свою родную деревню. В предвкушение скорой встречи с семьей я чуть не потерял бдительность и не попал в руки к немцам. Как выяснилось, в деревне обосновались немецкие солдаты. Большинство юношей и мужчин призвали в ряды Красной армии, многие ушли в партизаны. В селе остались только женщины, старики и дети. Я на несколько часов зашел домой, обнял родителей, жену и сына и ушел к партизанам в лес. Леса у нас густые, болотистые. Немцы боялись прочесывать лес, и партизаны уверенно обосновались в землянках. Посыльные периодически предавали нам весточки из дома и снабжали продовольствием.
Наш небольшой партизанский отряд под командованием Николая Дышливого совершал набеги на немецкие обозы с оружием и продовольствием. Однажды партизаны из нашего отряда убили одного из немцев. На следующий день фашисты вывели жителей села из домов и сказали, что если не сдадутся виновные в смерти, то всех жителей расстреляют, а деревню сожгут дотла. Делать нечего, чтобы сберечь мирное население двое партизан сдались немцам и были расстреляны на глазах у жителей. Однако, фашисты не пощадили мирных жителей и для устрашения расстреляли еще трех стариков и четырех женщин.
Прошло два года. Только в 1944 году после освобождения Беларуси от немецких захватчиков партизаны смогли вернуться в родные дома. Всех бывших партизан зачислили в ряды Красной армии.
Первоначально каждый из партизан заполнил анкету, в которой необходимо было указать не только автобиографические данные, но и свой боевой путь. Через день меня вызвали на допрос. Я не скрывал, что в 1939 году был призван в ряды Польской армии, что провел несколько лет в немецком лагере для военнопленных, рассказал о том, что работал как раб на хуторе у немецкого хозяина и о том, что при первой возможности бежал из плена. Заключение следствия было жестким: я был направлен в лагерь для бывших военнопленных.
Шел 1944 год. Впереди меня ждала неизвестность. Утешало одно – я на родной земле! Под конвоем меня доставили на станцию и затем переправили в лагерь, расположенный в Сталиногорске (ныне Новомосковск) Тульской области. Долгих три года я работал в забое на шахте. Каждое утро построение, переклички, а по ночам проверки и допросы, до двенадцати раз за ночь. Ужасные условия труда, отсутствие техники безопасности. В переполненном бараке люди умирали от голода и истощения.
На шахтах, вместе с пленными, но на более легких участках работали местные жители. С одним из них мы подружились: я рассказал ему о своей семье, о родном крае, о том, как под гнетом польских панов долгие годы жила моя Родина, как жестоко обращались с белорусами и их детьми польские хозяева, как уничтожали культуру, насаждали свои порядки и язык. Мой товарищ морально поддерживал меня, делился со мной куском хлеба и верил, что наступит день освобождения, когда я смогу вернуться домой.
Домой я вернулся в 1947 году благодаря стараниям и любви моей жены. Именно она все эти годы ходатайствовала о моем освобождении перед партийными и военными органами власти. Неоднократно она писала письма на имя военкома с просьбой пересмотреть мое дело, в котором подробно указывалось, что в 1939 году я был призван в Польскую армию и не предавал Российского государства, так как был подданным другой страны. О моем освобождении также ходатайствовал бывший командир партизанского отряда, Николай Дышливый.
После возвращения домой я вступил в партию и начал восстановление сельского хозяйства на должности бригадира колхоза.
Сегодня, я в окружении своих пятерых детей и внуков я вспоминаю о тех далеких днях, рассказываю им о войне, о страшном времени, чтобы берегли мир, уважали свои семьи, любили Родину и помнили, что только в единстве наша сила!
Гордая и стыдливая любовь
Украина. Страшные времена оккупации
Когда началась Великая Отечественная война, нашей маме было 27 лет, мне три с половиной года, а сестре год и восемь месяцев.
Отца призвали 28 июня и отправили в Винницу на формирование то ли команды, то ли эшелонов. Каким-то «бабьим чудо-радио» маме передали, что отца должны отправить через день дальше, на фронт. Она, оставив детей на родителей, рванула в ночь в Винницу пешком, так как поезда уже не ходили. А это все-таки почти полсотни километров, даже если по полям, а не по шпалам. Время было непростое, путники в дороге могли повстречаться всякие, и как мама уцелела, никто не знает, кроме нее самой.
А вскоре пришли немцы и румыны, так как юго-запад Украины попал в смешанную немецко-румынскую зону оккупации.
Перед тем как наши войска оставили наше село, я находилась у бабушки по отцовской линии в другом селе, которое отделяла от нашего села большая гора совсем без растительности, всеми называемая Горб. Увидев уходящих солдат, мама испугалась, что я остаюсь без нее, и бросив младшую Веру на своего отца Якова, побежала забрать меня домой. И вот, когда она со мной на руках бежала по этому пустому Горбу, над ними появился немецкий самолет. Немецкий летчик изобразил пикирование, как я теперь понимаю, но не стрелял. Мама бросилась на землю, закрыла меня своим телом и замерла. Самолет вроде бы улетел, но стоило маме подняться, как немец вновь прилетел. И так повторялось несколько раз. В полуобмороке от ужаса мама со мной пролежала, не двигаясь, до самой ночи, хотя немец уже давно улетел. Начались страшные дни оккупации.
Мама всегда поддерживала в доме идеальный порядок. Но, немцы начали становиться на постой, и чтобы хотя бы как-то обезопасить себя, мама быстро набросала на пол и лавки всякого мусора и даже навоза. Сама она оделась в рванье, больше подходящее для огородного пугала, чем для молодой и красивой женщины, какой мы всегда считали маму.
Немец вошел в дом, сказал традиционное: «Млеко, яйки» – взял что хотел, а потом подошел к матери, которая с ужасом прижимала к себе нас с сестрой ни жива ни мертва. Он брезгливо показал на весь набросанный мамой на пол и на лавки мусор, сделал вид, что ударил ее по вымазанным сажей щекам, и что-то сказал, типа: «Швайн!» или «Шлехт!» Вдруг младшая сестра расплакалась, и громко, сквозь рыдания, спрашивала: «Чого вин горгочыть, як гусак?» – то есть «Чего он гогочет, как гусь?» я, как старшая, потупив глаза, молчала. Я вообще в детстве не умела, по-моему, плакать.
Немец наставил свой автомат на сестру, что-то крикнул, добавил: «Пух-пух!» – засмеялся, еще раз изобразил маме пощечину и вышел. К маме на постой так никого не поставили.
Что может перенести мать, любая, не только наша, когда на ее ребенка наставляют автомат и чего-то требуют? Какие силы нужно иметь в это мгновение, чтобы и не упасть без сознания, и не вцепиться в глотку этому такому страшному уже своим чужестранством и неприятием, чтобы хоть как-то защитить своих детей!
По приказу мамы, на кухне, в ящичке стола всегда лежал десяток яиц, а на столе стояла «глечик» – крынка с молоком, которое мы не имели права трогать. Любой немец, румын или местный полицай, которые уже появились, входя в дом, подходил к столику, забирал что хотел, выпивал молоко, пытался о чем-то заговорить с детьми и уходил. Мама была обязана ходить на полевые работы, за опоздание били нагайками, дети оставались одни, иногда их прибегали проведать мамины родители.
Совсем зимой, когда куры несутся мало, яиц стало мало, мама придумала такой способ укрывания яиц от немцев: их все спрятали на чердаке, где всегда холодно, и яйца замерзали. Брала их мама по потребности 1–3 штуки для детей, сама она их точно не ела, не считала возможным. Кто эту тайну узнал и донес немцам, непонятно, но пришел немец, мама была на работах, и наставив автомат на меня, приказал лезть на чердак: «Яйки, давай, шнель!» Сам он не полез, все немцы очень боялись партизан. Я полезла по стремянке, «драбыне» по-нашему, на чердак, но яйца брать не собиралась, просто посидела у теплого «лежака»-дымохода и слезла обратно к немцу. Я, ребенок, развела руками и сказала: «Нет яйки, нет яйки!» Странно, но немец мне поверил.
Корову, кормилицу семьи, спрятали в коморе, за занавеской, там было темно, немцы туда заходить боялись. Корова как будто понимала все, вела себя тихо и не ревела никогда.
Однажды, в первые месяцы оккупации, кто-то из «добрых людей» донес румынам, которые стояли в селе, о корове, пришел румын и повел корову на станцию Фердинандовку, за три километра, где формировали эшелон для отправки в Германию. Как мама узнала об этом, не знаю, но она прилетела с поля, где работала, когда корову уже выводили со двора, и почти всю дорогу до станции шла рядом с коровой, причитая и упрашивая румына: «Киндер, млеко, пан, пожалуйста, голод, помрем, отдай корову!» Где-то за полкилометра до станции румын не выдержал маминых причитаний и вернул корову маме, и она огородами и оврагами, лесочками повела корову домой, чтоб не дай Бог, не увидел кто-то со «злыми» глазами. А «злые» глаза были, кто-то верил, что немцы пришли навсегда, и пытался наводить «новый порядок», кто-то отдавал своих дочерей и сыновей на работу в Германию, ведь за это немцы выделяли сколько-то десятин земли.
Родителям после женитьбы под дом выделили участок из бывших до коллективизации земель соседа слева, который после прихода немцев стал полицаем и активно старался помогать немцам. И теперь он начал требовать, чтобы мама вернула ему все земли, ранее ему принадлежавшие, потому что ее муж в «Красной банде». И началось!
Сначала в окно кухни среди ночи бросили огромный булыжник, и он только случайно не упал на маму, прикорнувшую на лавке. Мама вскочила, рванулась к нам, спавшим на печи, и там просидела всю ночь до утра, прижимая к себе детей и ожидая чего-то самого страшного. Там их и застал дедушка Яков, пришедший проведать их. Они с бабушкой регулярно это делали, хотя у самих тоже хлопот хватало – приходилось прятать младшего сына Сашу от Германии: в свои 14–15 лет он был рослым и выглядел старше. Не помню, где и как его прятали от немцев, и Сашу обошли все беды, и оккупацию он пережил, а погиб после призыва в армию в 18 лет, в первом же бою под Перемышлем, сейчас это уже Польша.
Тогда сосед наш огород отобрал и посадил на нем картошку. На мамин вопрос, чем ей детей кормить, с ухмылкой ответил: «А ты их корми коммунистическими идеями!» В отчаянии мама ночью выкопала эти посадки и засеяла рожью, но он бросился на нее с лопатой и даже ударил несколько раз. К счастью, дело происходило днем, и спасибо люди усовестили его, и он отступился. Но не успокоился…
Я как старшая в отсутствие мамы, гоняла воробьев с грядок, расположившихся почти на самой границе участка, рядом с землей этого соседа. Вот этот урод ночью специально разбросал вокруг грядок битое стекло, и я так сильно порезала ногу, что мама боялась, что повреждены сухожилия, и я на всю жизнь останусь хромой. На этот раз все обошлось, но мама понимала, что ее в покое не оставят, и не знала, что делать. Добрый человек посоветовал маме обратиться с жалобой к начальнику полиции в Немиров. Он якобы многим помогал. Мама отнесла в платочке начальнику полиции все, что могла: яиц, шмат сала. Как сама рассказывала, долго плакалась ему, что одна с малыми детьми живет, от мужа ничего нет, и жив ли он, она не знает, просила помочь, чтобы над ней хотя бы не издевались. Начальник полиции ничего у нее не взял и пообещал помочь. После этого визита маму и правда оставили в покое.
Уже в 60-е годы, когда вышли мемуары А. Безуглого о винницком подполье, мы узнали, что этот человек, капитан Красной армии, Леонид Ведыбеда, был подпольщиком, и потом в 1943 году его замучили в гестапо.
А из всех тех, кто издевался над мамой и такими же солдатками, никто в живых не остался: кого убили дезертиры-лжепартизаны, как и нашего соседа, а кого после освобождения призвали и как сдавшихся в плен направили в штрафбат, где они и погибли. Лжепартизан тоже всех пересажали или расстреляли. Вот такая жизненная и историческая справедливость!
Перед освобождением весной 1944 года опять начались бои, и немцы поставили танк за нашей хатой в лесочке. Началась артиллерийская перестрелка, в доме оставаться было очень страшно, мама схватила нас даже не одетыми, и мы спрыгнули в яму во дворе, где хранилась картошка. Было очень сыро и холодно, а вылезть страшно. Там нас и нашел дедушка Яков.
Мама еще раз ходила на свидание к отцу, уже после освобождения, и прямо на фронт! Как отец дал знать маме, что он находится рядом с домом, буквально в 35–40 километрах южнее, где-то в районе станции Каролина, не знаю, просто назвать место он не мог, видно, с кем-то передал эту сумасшедшую новость, ведь практически три года она о нем ничего не знала. Мама опять оставила детей на родителей, а сама снова пешком рванула на свидание к мужу По ее рассказам, поход был очень жутким, они шли группой, но не все знали друг друга, были и незнакомые. Под самым райгородом к ним пристал какой то мужик и начал расспрашивать, куда идут, да к кому, да где часть мужа стоит. А потом этот мужик пропал, но началась бомбежка, и они очень перепугались, что это немецкий шпион, и их тоже могут арестовать, и главное, не пустят повидаться с мужем. Вот это ее больше всего волновало, а страха за свою жизнь совсем не испытывала.
Приехала мама в часть. Отцу сообщили, что жена приехала. Смотрит Евдокия: идет ее Федор, красивый, подтянутый, стройный, с белым воротничком. Она же с дороги – грязная, голодная, немытая… Вручила ему сало, что привезла, и говорит: «Хорошо, что повидала, мне к детям пора». Он взмолился: «Да куда ты? У нас тут можно переночевать, помыться, нам комнату выделят». Развернулась: «Там дети одни» – и, обливаясь слезами, ушла. Вот такая любовь была. Гордая и стыдливая.
Вот прожили мама с татом до маминой кончины 1 января 1983 года почти полвека. И не слышала я от них слов любви друг к другу, и всякое было в их отношениях… но вот эти истории о походах мамы на фронт, мне кажется, маму характеризуют с такой стороны, что и никакие разговоры о любви тут уже и не нужны. Да и не приняты они были в их время, к большому сожалению! Отец же после маминой смерти прожил один 17 лет, а перед своей кончиной за два месяца начал искать маму.
Сохранилась фотография, которую мама отсылала отцу на фронт. Эту фотографию отец привез с собой с фронта. Мама на фото в вышитой мелкими цветочками по вороту и на рукавах льняной домотканой сорочке, возможно даже в той, в какой она выходила замуж. Я и Вера стоим в каких-то, по-моему цветастых одинаковых платьицах и в старых туфельках. Я была почти на голову выше Веры, и на голове у меня бант.
Отца демобилизовали только в сентябре 1945 года, с собой он не привез каких-либо трофеев, только хорошую опасную бритву и какие-то кожи на сапоги. Эти куски кожи так и валялись потом в коморе, и ничего путного он из них не сделал. Да он и потом как ветеран войны никогда не пользовался льготами, которые ему причитались, и от талона на автомашину тоже отмахнулся. Такой был человек.
Когда отец пришел домой, мама работала в поле, я пасла корову далеко, аж на Горбе, дома оставалась только младшая Вера. Увидев расхаживающего по двору дядьку, она тут же по моей инструкции закрылась в доме и не отвечала на призывы отца открыть. Она же отца фактически не помнила, а от меня имела строгий наказ: «Никого в дом не пускать, что бы кто ни говорил!» Увы, чужой усатый дядька не уходил, и Вера тайком вылезла через застреху сзади дома и рванула ко мне с докладом.
За то, что Вера бросила дом и хозяйство на чужого дядьку, я тут же надавала тумаков сестре, схватила корову за веревку-»налыгач» и пошла «спасать» дом. Вера плелась сзади, подгоняя не желающую уходить голодной корову, и ревела вовсю от обиды на сестру и чужого дядьку, и что мамы нет, и пожалеть некому, а наоборот, от мамы за все еще будет добавка. Вот так почти одновременно мы и подошли все ко двору: и прилетевшая с поля мама, которой тоже сказали, что отец вернулся, и я, и заплаканная Вера, и голодная корова. Я отца помнила и тут же бросилась ему на шею, мама, естественно, тоже с другой стороны. А Вера, получив свои поцелуи и подарки, еще долго исподлобья присматривалась к этому усатому дядьке, который оказался ее «татом», то есть отцом. Отец на фронте отпустил усы, потом он их сбрил.
Поделиться книгой: