Соленый берег

— Ну вот, а мы бежали… — Аня вздохнула, оглядываясь, куда бы присесть.

— А вот мешочек, — сказала одна из женщин. Возле нее трава пряталась под серым слоем подсолнечниковой лузги. — Садись, дочка, садись, — добавила она, заметив какую-то скованность у Ани. — С половой мешочек, мягкий. С базара мы, с райцентра. Который день тут живем, а вертолета нет. Скотину жалко. Поросеночек, бедный, вишь извелся весь.

— Спасибо.

— Далеко летите?

— На Савеловскую гидроточку, — сказал Сергей.

— Мы гидрологи, работать там будем, — прибавила Аня.

— Куда? — громко спросил один из мужиков с маленькими черными, как дырки, глазами. Был он в кожаной вытертой шапке. До этого сонно наблюдал за игроками, спрятав маленькое, давно небритое лицо в ладонях.

Сергей повторил.

— А, к Пашке, значит. Привет ему передай. Скажи, Гришку видел, он знает. Мол, на Мыю подался, на лесоразработки. И про Нюрку передай, о бабе его: путается, стерва, с инженером. Он знает…

Мужик грубо выругался и уставился снова на игроков.

— А мне показалось — туристы вы. Ишь какие мешки набили, — кивнула женщина на их рюкзаки.

— Что вы! — сказала Аня. — Мы не туристы. А в мешках одежда, приборы, книги. Там же ничего нет.

— Тяжеленько вам будет. Такие молодые… И зачем таких молодых посылают? — сказала женщина, обращаясь к соседкам по завалинке.

— Нас никто не посылал. Это мы сами попросились туда. Пока молодые — хоть мир посмотреть. А трудностей мы не боимся, — сказала Аня.

— Да какой там мир. Тайга да снег.

— Ничего, нас этим не испугаешь. Работа у нас такая, специальность, четыре года учились. Главное, чтобы желание было. Гидрологи — почти все молодые, правда, Сережа?

Сергей молча кивнул.

— Это хорошо, что вы на работу настроились. А то к нам редко едут. Все больше в город рвутся… А вот туристов по лету целые отряды по тайге рыщут. Чего ходют, чего ходют?

— Так интересно же, — сказал Сергей. — Природа в этих местах замечательная.

— Вот и я говорю. Когда они там в городе работают?

— А на позапрошлой неделе какой пал на Верблюжьей сопке зажгли, — бросил кто-то.

— Так говорили, это Витька Сафонов свою косовицу обжаривал.

— Туристы. Это они, вша вонючая! В городах им места мало! — опять выкрикнул мужик в кепке и опять смачно выругался.

— Послушайте! — весь зажигаясь, сказал вдруг Сергей. — Как вам не стыдно! Вы хоть бы женщин постеснялись!

— Чего это ты? — удивился мужик. Он уставился на Сергея, соображая, всерьез парень или форсит.

Но мгновенную ярость, опалившую Серегино лицо, уже сдуло ветерком, и он, в душе стыдясь крика своего, отвернулся и смотрел в сторону шелестящих молодой листвой топольков, пудрившихся золотой, весенней пылью, которую поднимали, спускаясь к реке, лесовозы.

— Трещит, — не отрываясь от карт, вдруг произнес мужчина в авиационной фуражке.

— Трещит? Где трещит, что!? — всполошились женщины, разом снимаясь с завалинки.

— Вертолет. Что же еще, — отвечал мужчина важно.

Аэродромное начальство явно входило в приятную для себя роль, когда пассажиры начинают бестолково суетиться, хвататься за вещи, сбиваясь к нему поближе, всем своим видом отдавая себя в полное его начальствование. А он, как бы не замечая всего этого, сидел на траве и строго глядел в карты.

— Так не слыхать! — хриплым от отчаяния голосом выкрикнула женщина. В одной руке мешок с половой, в другой мешок с визжащим поросенком. С мешка капало.

— Это тебе не слыхать, — отвечало аэродромное начальство, неторопливо собирая карты.

И только когда над захлестнувшим полнеба кедрачом возникла черная точка, как-то вдруг наполнившая долину тарахтеньем, он кряхтя поднялся с земли, поправил фуражку и направился к избушке, бросив на ходу:

— Давай за билетами.

Тайга. Холодом и одиночеством веет от этих распадков, забитых густым туманом, который едва струится, оплывая седые кекуры, лениво облизывая останцы.

Зеленые сопки, беспорядочно разбросанные, словно стога на колхозном поле, укрытые от белого света хвойной броней, вдруг исчезнут, будто их сдуло, и на дороге; закрывая горизонт, поднимается горный кряж, голый, блестящий от вечной здесь сырости, с редкими кустиками, съежившимися от холода.

Аня испуганно жмется к Сережиному плечу, стискивая в руке наполовину обгрызенное яблоко. Он мужественно хмурится, со стыдом чувствуя, как у него деревенеет лицо, и не может отвести глаз от стекла иллюминатора, в которое, кажется, вот-вот трахнет лохматой лапой какая-нибудь перекрученная всеми ветрами елочка.

Гришка, вытянув ноги в кирзовых сапогах, голяшки которых завернуты чуть ли не до щиколоток, равнодушен. Поросенок, укачавшись, молчит. Женщины спят.

— Страшно как… — шепчет Аня. Прическа у нее сбилась, губы страдальчески морщатся, на лбу выступила испарина.

Сергей прижимает ее голову к своей груди.

— Попробуй уснуть. Это от качки… Не бойся… В это время он чувствует, как из живота быстро поднимается тошнотворная, теплая волна. Вертолет, перевалив горный кряж, стремительно падает вниз. Это еще больше пугает Аню. Она закрывает глаза и утыкается в его колени. Яблоко падает на дребезжащий пол.

Вертолет несколько раз садился у небольших поселков, совершенно незаметных сверху. К вечеру в вертолете остались только Аня и Сергей. Альма скрылась, затерявшись в глухомани. Редко-редко блеснет что-то внизу. Здесь уже было ее верховье. Здесь она зарождалась, всасывая в себя десятки мелких речушек, талые воды старых, седых ледников, почти все лето не сходивших с гор. Здесь проходили частые ливневые дожди, которые, не умещаясь в ее ложе, топили на многие километры округу. Берег встретил мелким, моросящим дождем. Он чуть слышно шуршал в листве густо подходивших к реке вязов, опустивших до самой земли тяжелые, намокшие ветви. Высокие осины блестели зелеными тугими стволами. Река под дождем словно покрылась гусиной кожей.

На грохот вертолета из небольшого бревенчатого домика с односкатной крышей вышел мужчина в накинутом на плечи брезентовом дождевике.

— Принимай, Пашка, начальство на службу! — весело крикнул пилот, затянутый в кожанку.

— Курева-то хоть привез? — сказал Пашка, мельком глянув на начальство.

— Лови, — парень бросил из кабины блок «Севера». — Как жизнь?

— Ничего — живем…

— Ну будь здоров!

— Обязательно буду!

Пилот выбросил окурок и со шлепом задвинул окошко. Вертолет зашевелил своими похожими на ребра какого-то чудища лопастями, через минуту над ним вспыхнуло визжащее кольцо. Ветки деревьев закрутились, наземь грянули мертвые сучки, вода на озере затрепетала. Машина поднялась и боком пошла над рекой, напоминая колесами две большие ноги в сапогах.

Мужчина, задрав голову, долго следил за вертолетом. Был он высок, сух, судя по тому, как ломался на нем дождевик. На вид лет тридцать. Черная, густая шевелюра, несмотря на дождь, воздымала твидовый кепсон, налитый водой до такой степени, что дождь на нем уже не задерживался, а плыл в бороду, конец которой пропадал в расстегнутой на груди рубахе. Мужчина расстегнул пуговицу на животе и там спрятал «Север».

— Ну что, ребята, пошли знакомиться.

Он взял у Ани рюкзак за лямки и пошел к избушке. Сбитые кирзачи уходили по осклизи тропинки, наклонившейся влево, в сторону реки, тогда он взял рюкзак в правую руку.

Что-то интересное, близкое показалось Сергею в его шаге.

— Во мужик! — шепнула Аня, не сводя с Пашкиной фигуры глаз. Мокрая болонья облепила ее тело, и от этого она показалась Сергею такой маленькой и слабой, что он тут же прекратил вспоминать о том, где он видел того, кто шел впереди.

— Да ничего, мужик как мужик. — А потом шепнул: — Ломовой дядя.

Дождь усилился. По тропинке бежали мутные ручьи, из которых выглядывали белые корешки подорожника и вереска. Вот она, их дорога, их тропинка, о которой они говорили и мечтали в городе.

Чувство своей земли… Они пробежали по ней не одну тысячу километров, сбили не одну пару башмаков, вытоптали не одну лужайку в студенческие гулянки за городом… И вот теперь они на этой земле, тоже родной, русской, но что они знают о ней? Чужая, тревожная земля, где даже листок лозняка, сбитый дождем и промелькнувший в глазах, заставляет вздрогнуть, — память рвется назад, туда, где все было привычным, домашним. Но поздно, поздно! Теперь они здесь, на этой земле, пробитой этой травой, захлебнувшейся под этим дождем, остро бьющим по черной тропе и выбивающим из нее черные брызги. Река, дымящаяся под дождем, тело ее бегучее, покрывшееся мурашками дождя-сеянца…

Видно, чтобы все стало близким и родным, надо дотронуться до него разгоряченной от работы душой. А пока в этом новом мире только Аня, тепло ее локтя.

Мужчина открыл дверь, сбитую из горбылей. Пахнуло сыростью и кислой овчиной. На грубо сколоченном столе горела керосиновая лампа с черным от копоти цилиндром. Справа, у маленького окна в одно стекло, располагался топчан, накрытый овчиной, напротив — буржуйка, от которой вверх уходила выгоревшая жестяная труба. Избушку пересекала дощатая перегородка, обклеенная газетами.

— Ну вот, значит, здесь я и живу, а вам туда, — кивнул бородач на перегородку. — Устраивайтесь, ребята. Звать меня Павел Курдюмов, можно просто Пашка.

За перегородкой их встретила точная копия Пашкиной комнаты. Такая же квадратная нора с темными углами. Затертые грязью доски грозно скрипели под ногами. На топчане лежал плоский полосатый матрац.

— Романтика, — сказала Аня, осторожно присаживаясь на топчан.

Приведя немного в порядок свое новое хозяйство, они сели за стол.

Пашка растопил печь. Огонь вырывался из-за неплотно пригнанной чугунной заслонки, будто печь облизывалась от великолепного угощения. Березовые дрова трещали.

Сергей поставил на стол бутылку коньяка, захваченную на этот случай из города. Пашка, покомкав бороду в руке, потянулся к чайнику, который уже вовсю свистел на печке. Рюмку, подставленную ему, отодвинул на середину стола.

— Вы что, не пьете? — удивилась Аня.

Она уже скинула штормовку, сидела в розовой мохеровой кофте, сама раскраснелась от печки и очень хотела говорить.

— Пить-то пью…

— И мы пьем. Это ужас какой-то! Вы не представляете — седьмой день не просыхаем, кто посмотрит, скажет — алкоголики. Ну, на вид — это у нас все со свадьбы. Только-только отметили — и сразу к вам. Я до сих пор в себя прийти не могу… Сережа, дай сигареты… А в поезде что было!.. Ребята подобрались!.. На БАМ торопятся. Песни под гитару, споры, крики. Вы себе не представляете, они нас чуть с собой не увезли. Ты знаешь, Сережа, — Аня засмеялась, — ты знаешь, если бы тебя не было, я бы, наверно, не удержалась и махнула с ними. — Аня закашлялась от дыма.

— Аня, ты не кури, — попросил ее Сергеи.

Аня показала ему язык.

— Ну так, Павел… как ваше отчество?

— Архипыч, — прохрипел Пашка, дуя на кружку с брызжущим от пара чаем.

— Надо выпить, Павел Архипович. За знакомство… за совместную трудовую деятельность.

— Вообще-то я зарок дал, — как бы оправдываясь, сообщил Пашка. — Но коль вы такая веселая, одну маленькую можно. Не повредит, — почему-то шепотом добавил он и посмотрел в окошко.

— Не повредит! Не повредит! — Аня захлопала в ладони и сама налила ему.

Закусили холодной жареной рыбой, которую поставил Пашка.

— Сами ловите? — спросил Сергей.

— А кто ж? Один я тут. Теперь вот вместе будем, если охота есть.

— Хариус?

— Ленок.

— Мне показалось — хариус, я ловил его.

— Показалось.

— Вы знаете, каких он на море красноперок ловил? А камбал? Во! — Аня попробовала обхватить руками стол.

— Да-а-а… — протянул Пашка, улыбнувшись.

— И краба приходилось доставать, — добавил Сергей.

— На рыбака и рыба идет.

— Вы знаете, я с Сережей на все рыбалки ходила. Никогда не думала, что это может быть так интересно. Мы же с ним вместе учились, с одного курса. Сначала ездили на море всей нашей толпой. Но не все же время купаться, загорать, веселиться. Надо чем-то и серьезным заняться… Мы с самого утра на косу уходили, там красноперка только и ловится. — Аня Отхлебнула от рюмки. — С утра море такое ласковое, тихое, ни одной волны, точно оно спит. Вокруг — ни души, правда, Сережа? Только мы да чайки. Я наживляю крючки, Сережа забрасывает спиннинг. Знаете, он дальше всех рыбаков бросает лесу. Вы не думайте… он у меня сильный… Сидим на берегу, молчим, точно во сне — тишина. И вдруг Сережа как закричит: «Аня! Аня! Клюет!» У меня аж сердце оборвется. Я уже и забыла, где мы, зачем мы… Так хорошо.

Аня снова закурила и отхлебнула из стакана.

— В наших местах рыбалка тоже знатная. Бывает, такого тайменя вытянешь — жалко становится, снова в реку пустишь, — сказал Пашка.

— Это зачем же? — спросила Аня.

— Да жалко… Столько лет таился по заводям, жил, а я его в котел?.. Да и зачем он мне… большой. Ленок, хариус — рыбка попроще, помельче да и на уху наваристее. Вот попробуем половим, не заскучаете на точке.

— Что вы, Павел Архипович! Мы сюда не скучать — работать приехали, — сказала Аня.

— Да я ничего… — Пашка посмотрел на бутылку и потянулся к чайнику.

— Чайку не хотите? Таежный, с лимонником.

— Спасибо. Мы допьем, а что же вы? — спросила Аня.

— Нельзя мне больше, ребята, уж извините.

— Вы, наверно, болеете?

— Отболел.