«Пастух кору надрезал у березы…»
Пастух кору надрезал у березы. Склоняясь, тянет сладковатый сок. За каплей капля падает в песок Березы кровь прозрачная, как слезы. А над землей — дыхание весны, И все деревья с корня до листочков, Едва раскрывшихся, напоены Железной силой, рвущей створки почек. Так ясен день! Так небосвод глубок! Так журавли курлычут, пролетая! И в этот миг березе невдомек, Что, может быть, смертельна рана злая, Что, может быть, от муки холодея, Она увянет к будущей весне: Иссохнет ствол, и ветви онемеют, И помертвеют корни в глубине. Но этот черный день еще далек, И долго будет кровь еще струиться, Над нею станут бабочки кружиться И пчелы пить густой пахучий сок. Покуда ж все, как прежде: зеленеет Наряд ветвей, и зелень так свежа! И пьет пастух. И на коре желтеет Глубокий след пастушьего ножа. Январь 1941
«Осенний лист упал на колею…»
Осенний лист упал на колею, В сырую грязь, набрякшую дождями. Все лето — в зной, в грозу — между ветвями Оберегал он красоту свою. Он зеленел и наливался влагой, Мужал, темнел под солнечным лучом И, непонятной одержим отвагой, Вдруг сам, как солнце, заиграл огнем. И не было ни боли, ни страданья, Ни горечи в последней вспышке той. Он и не знал, что это увяданье Пылает в нем прощальной красотой. Он будет смят проезжим колесом, Его огонь померкнет в луже грязной, А он лежит — недрогнувший, прекрасный, С открытым перед гибелью лицом. Январь 1941
«Ты была моим дыханьем…»
Ты была моим дыханьем, Чистым утренним лучом, Полдня жарким полыханьем, Тихой ивой над ручьем. Ты меня дорогой счастья Рядом, за руку, вела, Ты была моею властью, Пленницей моей была. Но войны слепая сила Мирный день грозой сожгла, Наши руки разлучила, Наши судьбы развела. Я прошел дорог немало, День за днем я жил войной, Гибель грудь мою искала, Смерть летала надо мной. Ты не раз меня спасала Тем, что в сердце ты была, Ты мне голос подавала, К воле, к мужеству звала. Через вражеские мины, Сквозь огонь в морском бою, Будто чудом, из пучины Выносила жизнь мою. Ты навек вошла мне в душу, Без тебя же, все равно Как без воздуха, мне душно, Как без света, мне темно. 1941
«Зима заметает дороги…»
Зима заметает дороги, Поземкой по насту звеня. Опять ты проснулась в тревоге, Опять вспоминаешь меня. Я вижу твой быт немудрящий. Деревня. Уют избяной. Грустят непроглядные чащи, Хрипят петухи за стеной. Хозяйка встает, громыхая Дровами, заслонкой в печи. Бегут огоньки, полыхая, Синеют рассвета лучи. Ты ждешь пробуждения сына. Все ярче заря за стеклом, Морозная стынет равнина, Россия лежит за окном. Россия! Холодные дали. Под снегом родные поля. Какой неизбывной печалью Исполнилась нынче земля! Россия! Помяты, побиты Посевов твоих зеленя. Их топчут стальные копыта, Скрежещущих танков броня. Но крепнет былинная сила Твоих золотых сыновей. Она им пути преградила Сыновнею грудью своей. Все двинулось в гневном походе, Взывает о мести врагу… Ты за руку сына выводишь, Он видит деревню в снегу. Он топает, розовый, быстрый, В глазах его — небо и снег, И в воздух, по-зимнему чистый, Взлетает мальчишеский смех. Пускай ему солнце сияет Лучами победного дня!.. А снег все метет, заметает, Поземкой по насту звеня. 1942
Военная весна
Опять весна шумит над кораблями, Опять лучами даль озарена. По всем дорогам к западу с боями Идет в поход военная весна. И город весь, как бивуак походный, Оберегая выход на залив, Как знаменосец доблести народной, Стоит, лицо на запад обратив. Подъяты к тучам хоботы зениток, И ястребки обходят небосвод, И счет врагов расстрелянных, подбитых, День ото дня умноженный, растет. Для внуков станут сказкой наши были, Войдут в преданья гордые дела. Зима прошла. Ее мы пережили. Нам не забыть, какой она была. Зверел мороз. Дома, как люди, зябли. Свет не горел. Пошли лучины в ход. И, отзвенев скупой последней каплей, Отбормотав, застыл водопровод. С утра хозяйки за водой студеной К Неве, тропинки протоптав, брели. Гремели ведра, чайники, бидоны, Везли на санках и в руках несли. Порой снаряды, воя, пролетали, И обагрялся кровью снег зимы, Но не сдавались, бились, воевали — И выдержали, выстояли мы. Пускай у нас чуть-чуть погнулись плечи И в волосах чуть больше седины — Мы, как бойцы, идем боям навстречу, Как воины, мы слышим клич весны. «В поход, в поход!» — поет весенний ветер. «В моря, в моря!» — курлычут журавли. «Вперед, вперед!» — все, как один, ответят Герои моря, неба и земли. И наша сила вражью силу скосит, И снова город станет молодым, И, серый пепел с купола отбросив, Опять Исакий будет золотым. И, вновь напомнив пушкинское имя, Адмиралтейства славная игла Навеки свой чехол защитный снимет И станет новой славою светла. И Всадник Медный, бережно укрытый Рукой достойных правнуков своих, Подъяв коня тяжелые копыта, Взлетит, «победы новыя вкусих». Залечит раны победитель-город И пыль боев с могучих плеч стряхнет, И площадей притихшие просторы Опять поток веселья захлестнет. Настанет день: отцы вернутся к детям, И цветом яблонь зацветут сады. Шуми, весна! Труби, походный ветер! Плывите в море, ладожские льды! 1942
Сине море
Сине море, сине море, Белый парус, ярый шквал! С детских лет про сине море Только в сказках я слыхал. В тульском поле, на равнине, В тихих лиственных лесах Я мечтал об этой сини, О заморских чудесах. Если утром луг в тумане Будто волнами кипит, Это в море-океане Чудо-юдо, рыба-кит. Улетали птицы клином В край далекий, за моря, И вставали из пучины Тридцать три богатыря. В том краю не знают горя, В том краю не видят зла. Пел я песню, как по морю Лебедь белая плыла. Сине море, сине море, Неизвестные края! За родную землю споря, В сине море вышел я. Мне не в сказке волны пели, Ты теперь не только сон — Я в морской твоей купели Боевым огнем крещен. Надо мной вставал железный Шквал смертельного огня, Подо мной кипела бездна, Синей влагой леденя. Я подумал: «Нет, не сгину! Ярость мне дана не зря, — Выходили ж из пучины Тридцать три богатыря!» За родную землю споря, Я родным тебя назвал, Сине море, сине море, Белый парус, ярый шквал! 1943
Ярославна
Догорела заря-заряница, Во полуночи див прокричал. Ярославне ночами не спится — Улететь бы на дальний Каял. Долететь бы до княжьего стана, Приподнять бы палатки края: «Где ты, Игорь мой, князь мой желанный. Трижды светлая лада моя? Кабы мне обернуться зегзицей, Куковала бы я над тобой, Стерегла бы твой сон до денницы, Перед войском летела бы в бой. Я простерла бы крылья, как руки, К тайным силам небес и земли, Чтобы Велеса добрые внуки В поле ратном тебя берегли. Чтобы стрелы не сохли в колчане, Чтоб копье не тупилось в бою, Чтоб стрелой не пробил половчанин Сердце Игоря, ладу мою!» И, слезой обжигаясь горячей, Одержима горючей слезой, Причитает княгиня и плачет До зари на стене городской. Будто видит: ковыль серебрится, Реют стяги, как слава чисты, Рыщут волки, и брешут лисицы, На червленые брешут щиты. «Где ты, Игорь мой, воин мой? Жив ли?» Предрассветные дали молчат. Над бревенчатым тихим Путивлем Петушиные крылья стучат. 1943
Медаль
Пройдя сквозь долгий грохот боя, На слиток бронзовый легла, Как символ города-героя, Адмиралтейская игла. Взгляни — заговорит без слова Металла трепетный язык. И воздух города морского, И над Невой подъятый штык — Вся бронза дышит, как живая, В граните плещется река, И ветер ленты развевает На бескозырке моряка. И даль пылает золотая, И синью светят небеса. И вдруг, до слуха долетая, Встают из бронзы голоса: «Мы так за город наш стояли, Так эту землю берегли, Что нынче музыкою стали, Из боя в песню перешли. Мы слиты из такого сплава, Через такой прошли нагрев, Что стала бронзой наша слава, Навек в металле затвердев». Слова уходят, затихая, В металл, в бессмертье, в немоту, — И снова, бронзой полыхая, Игла пронзает высоту. 1944
Грачи
Я радуюсь весенним ручейкам, Подснежникам, но мне весна дороже, Когда над всем стоит грачиный гам, Веселый хор, на песню не похожий. Услышишь «карр!» — и воздух свеж и чист. Услышишь «карр!» — таким дохнет простором; Зазеленеет первый клейкий лист, И лютики взбегают на пригорок. Повеет полем, первой бороздой, Пахнет землей — грачи идут за плугом И кланяются… Голубеет зной, И теплый ветер наплывает с юга. Когда ж в полях осенний синь-простор, Когда прохладен и прозрачен воздух, Услышишь на заре прощальный хор — И опустеют брошенные гнезда. И вдруг войдет такая тишина, Такая грусть, что все опять приснится: Ручей, подснежник, детство, и весна, И это «карр!» веселой русской птицы. 1946
«Раскрылись почки у березок…»
Раскрылись почки у березок. И все как в юности опять… А может быть, еще не поздно Опять сначала все начать? Встать на заре, грозой омытой, С такою жаждой петь и жить, Чтоб этот мир, не раз открытый, Как будто заново открыть. И так, как будто все впервые, В тот мир, волнующий до слез, Войти сквозь брызги дождевые, В лицо летящие с берез. 1953
Тростник запел
Тростник шумел, шуршал и слушал, Как в речке плещется вода, И никому немую душу Не открывал он никогда. На языке травы и леса Он еле слышно шелестел. Но человек пришел и срезал Его, и вот тростник запел. Всегда безмолвный, безголосый, Запел тростник. И первый звук Затрепетал над тихим плесом. Как будто выпорхнув из рук. Сперва, казалось, голос птицы Напоминал он, а потом Все, что в живой душе таится, Живой душой запело в нем. Как будто все, о чем от века Шептал тростник, и лес, и луг, В руках искусных человека Всей глубиной открылось вдруг. 1953
Шиповник
Осенний день. Поблекли травы. Сырой, туманный холодок. И вдруг нежданно у канавы Расцвел шиповника цветок. Как будто друг, всегда желанный, Он в этот серый день вошел И, озарив его, румяный, Неукротимый, цвел и цвел. Ему и горя было мало, Что лето за море ушло, Что все вокруг отпировало, Открасовалось, отцвело. В своем порыве одиноком Он жаждой жизни пламенел, И лес, притихший за дорогой, «Не отцветай!» — ему шумел. И лесу вторил шорох ветра И голоса отлетных стай. И я шептал посланцу лета: «Не отцветай! Не отцветай!» 1953
«Глубокая полночь. И только одно…»
Глубокая полночь. И только одно Под самою крышей не гаснет окно — Знать, сердцу чьему-то покоя все нет. Не гасни, не гасни, мой свет! В степи неоглядной далекий костер Мерцает, и меркнет, и радует взор. Теплом его путник продрогший согрет. Не гасни, не гасни, мой свет! Все море во мраке, уснула земля, И только чуть видный огонь корабля Как будто земле посылает привет. Не гасни, не гасни, мой свет! Высокая в небе пылает звезда — Что ей мимолетные наши года! — Горит миллионы беспамятных лет. Не гасни, не гасни, мой свет! Вот так же и ты мне и ночью и днем Сияешь, горишь негасимым огнем, С тобой не страшусь я ни мрака, ни бед. Не гасни, не гасни, мой свет! 1953
«Опять до тебя перегоны…»
Опять до тебя перегоны, И ветер, над крышей гудя, Роняет на стекла вагона Холодные слезы дождя. Опять я шепчу твое имя, Как в первый тот, памятный год. Нет, нет, мы не стали чужими, И сердце, как прежде, поет. А если тебя я обидел И словом своим не согрел, Прости мне: я просто не видел. Каким я богатством владел. И пусть эта ночь и ненастье, И пусть я в разлуке с тобой — Ты стала мне светом и счастьем, Ты стала мне жизнью самой. 1953
Рождение весны
Люблю следить весны рожденье Не в хвойных сумрачных лесах, Где только слабым отраженьем Запечатлен ее размах, Где и студеною зимою Все тот же на ветвях наряд, Все так же ветры в звонкой хвое Неумолкаемо шумят. Нет, я люблю апрельский, редкий, Еще не прибранный лесок, Еще безлиственные ветки, Где животворный бродит сок. Люблю следить, как на пригорке, Пробив сырую целину, Травинок первые иголки Встают, приветствуя весну. А притаившийся подснежник, Едва почуяв солнцепек, Приоткрывает зябкий, нежный, Еще несмелый лепесток. Люблю следить, когда, прорезав Тугую почку, первый лист В глубокой ясной пройме леса Качнется, зелен и лучист. А там пойдет за почкой почка, За веткой ветка зеленеть, Чтоб кружевною оторочкой Лесную просеку одеть. Уже, забыв зимы угрозы, В кругу ликующих подруг, В сережки убрались березы, На ивняке медовый пух. А в речке небо яркой синью Переполняет берега. Вот-вот черемуха раскинет Свои пахучие снега, Засвищут птицы, не смолкая, Гром отзовется с вышины, И встанет радуга, сверкая В честь новорожденной весны. 1954
Баранчики
Нет зимы уже и в помине. Вот баранчики расцвели. Я не знаю, как по-латыни Их ученые нарекли. Так в народе их называли, А ребята, мои друзья, Те и книг еще не читали — Впрочем, их не читал и я. Снег сойдет, пообсохнет поле, Раскудрявится ближний лес. Мы весь день босиком на воле, — Столько разных вокруг чудес! Впрочем, может быть, это сами Мы выдумывали чудеса — И казались нам чудесами Гром, и радуга, и роса. И какой-нибудь первый цветик, Что и красками небогат, Расцветет — и лужок осветит, И лужок — не лужок, а сад. Мы ромашки звали — пупавки, А щавель в лугах — столбецы. Кто в названья их внес поправки — Может, деды, может, отцы, — Мы не знали. А под кустами, По оврагам и у ручья — Там баранчики вырастали, Так ли я говорю, друзья? Длинноноги и неказисты, В желтых венчиках-бубенцах, Вырастали в сухих и чистых Наших лиственных лесах. Был обычай у нас известный — Все на вкус проверять в лесу: Сыроежку и сок древесный, Мед шмелиный или росу. А баранчики расцветали — Все мы с первых весенних дней Стебли сочные поедали, Будто не было их вкусней. Так казалось, а вот, поди-ка, В чем тут дело — не объяснить: Ни малина, ни земляника Не могли их потом затмить. Видно, в мире таком безбрежном Глубже в сердце хранишь своем Самый первый, робкий подснежник, Первый дождик и первый гром. 1954
Памятник Ленину
Ничто — ни музыка, ни слово, Ни кисть, ни бронза, ни гранит — Его, для всех времен живого, Так никогда не сохранит, Как с неподкупной, честной кровью Простые смертные сердца, Что переполнены любовью Такой, которой нет конца. 1954
Тучка
Обильными хлынув слезами, Как будто всей горечью, всласть, Проплакала тучка над нами И в синюю даль унеслась. И снова взлетели стрекозы, И ярче цветы зацвели. Кто знает — о чем эти слезы? Чье горе коснулось земли? Но так мимолетно ненастье, Свод неба такой голубой!.. Ведь так же когда-то от счастья Мы плакали вместе с тобой. 1955
Цикады
Кусты бегут, как водопады, Свергаясь с гор, со всех сторон. О чем всю ночь поют цикады? О чем их шелест, шепот, звон? В ущелье мрак. А над горами, Всю высоту заполонив, Синеет небо в темной раме, На горы звезды уронив. Звучанье, робкое вначале, Уже со всех плывет холмов, А в нем немолчный зов печали, Моей любви бессонный зов. Лишь где-то за горами, где-то За этой цепью черных круч, Уже горящий луч рассвета, Как счастья трепетного луч. 1956
«С бурей, с громом, где-то над горами…»
С бурей, с громом, где-то над горами, Стороной, клубясь, гроза прошла И скатилась в горы. А над нами Ночь сплошными звездами цвела. Сад притих. В ущелье тьма все гуще. Тишина легла на склоны гор. Лишь поток, на самом дне бегущий, Продолжает с кем-то жаркий спор, Да совсем не требуя награды Никакой за свой бессонный труд, Все поют без умолку цикады, До самозабвения поют. Настежь окна — прямо в полночь, в звезды, В яростную музыку цикад, В этот садом напоенный воздух, В эту сказку ста Шехерезад. Пусть она звучит, не умолкая, Пусть она журчит: ведь ей невмочь Замолчать… Так вот она какая, Тысяча вторая эта ночь! 1956
Пес
Костяшки ног едва передвигая, Пришел он к морю, чтобы умереть, Пришел к воде и лег, изнемогая. Хвост повисал, как сломанная плеть. Залив был тих. За горною излукой Сверкала уходящая гроза. Он поднял взгляд. Невыразимой мукой Наполнились печальные глаза. Был жаркий полдень. Но по тощим ребрам Бежала дрожь. А плеск волны у ног Таким казался ласковым и добрым, Как будто муки все унять не мог. Играя галькой, пена шелестела И таяла. Шатаясь, он привстал И вновь упал, вытягивая тело. Вдали синел за дымкой перевал. Пришла к концу последняя дорога. Жужжали мухи. Ясные глаза Взглянули вдаль внимательно и строго. Сползла в песок последняя слеза. И он застыл. А горы зеленели. А полдень цвел, не изменив лица. И всей могучей грудью волны пели О жизни той, которой нет конца. 1956
Чайки
Мы из порта вышли на закате. Встречный ветер, как пастух сердитый, Гнал стада барашков непокорных, И они, резвясь и убегая, Рассыпались пеной серебристой. И все дальше уходила гавань, И все дальше отступали горы. А за нами, за кормой высокой, Шесть отважных белых-белых чаек Вслед летели, словно провожали. Сильной грудью рассекая воздух, Широко раскидывая крылья, То они как будто повисали, Недвижимы, упираясь в ветер, То к волне зеленой припадали, В брызги пены крылья окуная. Вот уж солнце в тучу закатилось, Потемнели голубые горы, Стали волны синими, как тучи, Что, клубясь, окутывали небо. Становился злей пастух сердитый — Исполинский кнут его со свистом, От волны до самых туч гуляя, То хлестал по волнам, то по тучам, То по белой мачте корабельной. Но упрямо пробивались чайки, Всё махали крыльями, прощаясь. Улетайте, чайки, возвращайтесь! Улетайте в гавань: крепнет ветер, Торопитесь, чайки: будет буря, Оглянитесь — еле виден берег, Потонули горы в темной дали, Торопитесь, чайки, — ночь подходит… Если б так же, не сдаваясь буре, Если б так же, не пугаясь мрака, Люди нас душою провожали, Те, что в тихой гавани остались, Был бы ночи мрак уже не страшен. Легче бы дышалось тем, кто в море. 1956
24 октября 1917 года
Он в этот вечер здесь, за этим Столом, у этого окна, Знал, перед будущим в ответе, — Задача будет решена! Теперь все ясно: то, что было Несвоевременно вчера, Не может ждать и до утра… Он окунул перо в чернила. Рука торопится: пора! Сегодня. Завтра будет поздно. Сегодня — или никогда! Россия ждет. В молчанье грозном Притихли села, города. Россия ждет. Иссякли сроки, И все висит на волоске. Бегут уверенные строки, Мысль горяча. Перо в руке Не дрогнет. Слабых убеждая, Оно с друзьями говорит. Но мысль, перо опережая, Уже в грядущее глядит. Уже расчетом полководца Она готовит близкий бой, Нелегкий бой, но сердце бьется: Оно всей кровью, всей судьбой, Всей силой высшего прозренья Победу видит впереди — В ней революции спасенье. Иной дороги нет. Веди!.. Не утихал октябрьский ветер, Качался тополь за окном — В тот миг единственный свидетель Строк, переполненных огнем. Скорей же в бурю, в ночь, в дорогу! Он сам, как буря, окрылен. Перо скрипит… Еще немного — И настежь дверь откроет он. 1956
Арка Главного штаба
Строенья раздвинув плечами, Взлетает она в высоту, Сто лет и ночами и днями Бессменно стоит на посту. И все же она знаменита Не тем, что столетье над ней Упрямо вздымают копыта Шесть бронзовых ярых коней, Но тем, что с великою верой, Для штурма равняя штыки, Из прошлой в грядущую эру Отсюда шагнули полки. 1956
Кони на Аничковом мосту
Веленью мастера покорны, Пройдя чистилище огня, Взвились на воздух вихрем черным Четыре бронзовых коня. И в тот же миг четыре юных Могучих всадника, с земли Вскочив, поводья, словно струны, В единоборстве напрягли. Напрасно кони бьют копытом, Сорваться с места норовят, И ржут, и прядают сердито, И рвут поводья, и храпят. Но мышцы юношей могучих, Сноровка, разум и напор, Остепеняя нрав кипучий, Уже решают старый спор, Поводья натянув тугие, Смиряют дикий нрав коня… Так город мой смирял стихии Воды, и стали, и огня. 1956
«Заката лучи догорели…»
Заката лучи догорели, Весь город укрыт синевой. Как сумерки долги в апреле! Как свеж ветерок над Невой! Как чуткие ночи бессонны! Теперь и ночам не до сна. Опять под мостами со звоном Свой лед разбивает весна. Он ладожский, северный, синий, Серебряный весь по краям. Он зимнюю стужу России Уносит, уносит к морям. Когда бы и мне мою стужу Угнать бы в моря, за моря! Когда бы и мне в мою душу Запала веснянки заря! 1956
«Врываясь в жизнь, горя, любя…»
Врываясь в жизнь, горя, любя, Вдыхая жизни аромат, — И запах роз, и чад, и смрад, — Я ветром чувствую себя, Что вносит воздух для живых, Огнем я чувствую себя, Что закаляет молодых, Водой я чувствую себя, Что может жажду утолить, Свинцом я чувствую себя, Что может грудь врага пробить, Лучом я чувствую себя, Что может вытянуть росток, Ключом я чувствую себя, Что может вырасти в поток, Скалой я чувствую себя, Что может реку преградить, Я словом чувствую себя, Что может выше скал парить, Что свет любя, Что, мрак губя, Способно мир преобразить. 1956
«Когда уйду с пути земного…»
Когда уйду с пути земного От всех тревог, забот и снов, Когда я стану только словом, Негромким томиком стихов, Возьми меня с собой в дорогу, Открой, проснувшись поутру; Пусть я уйму твою тревогу, Пусть я слезу твою утру. Открой меня, когда ненастье Затмит все дали впереди. Открой меня, когда от счастья Займет дыхание в груди. И все, чем я горел когда-то, Воспламени, переживи, Все, чем душа была богата, В своей душе восстанови. И я воскресну, и незримо С твоей сольется жизнь моя, Я стану другом и любимым, Твоей опорой стану я. 1956
Вечер Александра Блока
(Из поэмы «Молодость»)
Туманной памяти внимая, Я воскрешаю этот год. И вот он — Белый вечер мая, К театру хлынувший народ. Дверей распахнутые створки, Волненье, говор, теснота И от партера до галерки Заполоненные места. Задернут занавес. И где-то За ним, вот здесь, — так недалек! Он сам — «Дитя добра и света». Он сам, Волшебник слова — Блок! И вот уж словно легкий ветер Прошелся. Занавес открыт. И вот уж слово о поэте Корней Чуковский говорит. И голос звонкий и высокий Поет магические строки, Как «ворон канул на сосну», Как «тронул сонную струну». России образ, Тень Равенны. В снегах двенадцать без креста — Он все напомнил вдохновенно. Ушел. Все стихли. Ждут. А сцена Светла, огромна и пуста. Все ждут. И вдруг неслышной тенью На сцену слева он шагнул И встал. Еще шагнул. В волненье Ему навстречу колыхнул Весь зал, вставая, гул приветствий, Аплодисментов бурный шум. А он стоял, застыв на месте, Весь в черном, строен и угрюм. Стоял, пережидал… А в зале Со скольких мест — не сосчитать — Стихов названья выкликали, Его просили прочитать. Когда ж возможность отозваться Пришла к поэту, он сказал Усталым голосом: «„Двенадцать“ Читать я не умею», — Зал Притих. И голос глуховатый «Седое утро» стал читать. И он, влюблявшийся когда-то, Опять влюбляется, опять. Опять лепечут колокольцы, Опять разлуки боль в сердцах, Опять серебряные кольцы Блеснули на ее руках. Опять все молодо. И снова Россия, Русь, Ермак, тюрьма, И вновь над полем Куликовым Зарей пронизанная тьма. И пусть копье дрожит и гнется, Стальные ломятся щиты, И пусть над степью ворон вьется — Не пропадешь, Не сгинешь ты! И как раскаяться, расстаться, Оставить боевой редут — Там, впереди, уже двенадцать В снегах с винтовками идут… Тревоги полный голос Блока Дышал грядущего судьбой, Как бы в раздумье, одиноко Он сам беседовал с собой. Он был как ясное виденье, Светловолос и сероглаз. И не угрюмство, Не паденье — Крылатый стих летел на нас. И пусть мы строки эти знали, И пусть они знакомы, пусть, — За ним неслышно повторяли Мы эти строки наизусть. И молодых сердец биенье — Все было — Так и назови — Не только знаком уваженья, Но и раскрытием любви. В любви к нему, К его России Иная зрела в нас любовь — К России той, что в дни иные Расплатой за года глухие Детей своих теряла кровь, Что, землю кровью обагряя, На небывалый встала путь… И зал от края и до края Гремел. Душили слезы грудь. И вместе радость накипала. И памяти уже невмочь Припомнить, как тогда из зала Мы в белую шагнули ночь… 1956
Ленинградская гравюра
День — как на дереве гравюра, Где ярок свет и тень резка, Где льдом покрытая, как шкурой, В граниты врезана река. В садах деревья, словно смерчи, Застыли в инее седом, И в купол неба смело вчерчен Рукой искусной каждый дом. Пронзает воздух луч веселый — И каждый штрих горит ясней, И клочья снега, будто седла, На спинах клодтовских коней. И Невский, длинной панорамой Развертываясь прямиком, Летит к Неве и ввысь упрямо Взлетает золотым штыком. Сработал мастер нелукавый Весь этот взлет, и тень, и свет, Все, что не меркнет в лаврах славы, Не увядает сотни лет. 1960
«Конопляники. Клевер. Полынь…»
Конопляники. Клевер. Полынь. Край, что с детства вошел в мое слово, Ты меня не забудь, не отринь, Не суди меня слишком сурово. Ты, как в детстве, повей надо мной Той веселой березовой рощей, Ты дохни мне опушкой лесной, Где черемуху ветер полощет. Материнскую ласку верни, Прошуми на рассвете хлебами, Родником под горой прозвени, Затеряйся в хлебах за холмами. Тихим словом, что шепчет не раз Материнское сердце в разлуке, Вспомяни меня в трудный мой час, Протяни мне родимые руки. Сколько лет от тебя я вдали, От твоей первородной теплыни!.. Мне бы горсточку тульской земли, Мне бы веточку тульской полыни! 1960
Кукушка
Зозуля… Зязюлька… Кукушка… Так ласковы все имена! О чем же грустишь ты, подружка? Взгляни, как бушует весна, Как весело плещет ручьями, Зеленым разливом берез, Как бьет золотыми лучами Сквозь брызги серебряных рос! По всей неоглядной России, В каком-нибудь сонном леску, В рассветной бестрепетной сини Вдруг дальнее дрогнет «ку-ку!» Зарей еще спится и снится: В былой отшумевшей дали Гадает, горюет зегзица Над судьбами русской земли. И горестный возглас кукушки Звучит отголоском судьбы Забытой в веках деревушки, Соломою крытой избы, И древним Путивлем, и блеском Рассветных над Русью лучей, И копий, ломаемых с треском, И скрежетом синих мечей. «Ку-ку!» — и охватит прохладой, И, в прятки играя, зовет, И так одаряет отрадой, Что сердце вот-вот разорвет От счастья, которому сбыться… Кукуй же, судьбы не тая, Зозуля, зязюлька, зегзица, Бессмертная юность моя! 1960
Живопись
От низин до звездной выси, Все, что видеть мне дано, Я хочу, как живописец, Положить на полотно. Но не кистью и не краской, Не палитрой в сто цветов, А упрямой, трудной, властной, Всемогущей силой слов. Я ищу их дни и ночи, Я ищу не те слова, Что ложатся вдоль обочин, Словно мертвая листва. Пусть лежат! Мне их не надо! Отыскать бы мне тона, Чтобы всей земли отрада В них была отражена: Ливни света, Краски неба, Плеск ручья, В ромашках луг, Добрый дух ржаного хлеба, Сердца трепетного стук. Чтобы краски под руками Сами пели, Сами шли, Чтобы смелыми мазками На полотнах зацвели, Чтоб палящий и студеный, Грозовой, Цветной, Земной, Как бы заново рожденный, Мир сиял передо мной. 1961
Март
