Приемная, где велась запись, оказалась просторным, искусно затемненным помещением, которое своим интерьером могло бы удовлетворить самые взыскательные вкусы искателей чуда. Стены и низкий сводчатый потолок были затянуты черной материей. Пол покрыт мягким ковром. Вдоль стен стояли низкие кожаные черные диваны, на журнальных столиках, затянутых черным бархатом, чадили свечи, сверху на прозрачных лесках свисали всевозможные магические предметы – от корня мандрагоры и высушенной шкуры саламандры до православной иконы и грубо вырубленного из дерева мадагаскарского идола. По углам стояли украшенные тускло переливающимися разноцветными стекляшками высокие кальяны, нестерпимо благоухали индийские благовония, на узких полках зловеще скалились небольшие фигурки вуду с торчащими в них иголками и длинными спицами, отсвечивали серебром изящные кувшины с тонкими горлышками, в которых то ли хранилась святая вода, то ли квартировали джинны и ифриты. В углу, отгороженная полукруглой стойкой из натурального камня, часть которой представлял собой крохотный, еле слышно журчащий фонтанчик, где плескалась одинокая золотая рыбка с пышным хвостом, сидела секретарша.
Высокая прическа девушки представляла собой клубок туго заплетенных кос со специальными насадками на концах, причем уложенных таким образом, что издали их вполне можно было принять за извивающихся змей. Из одежды на секретарше было только некоторое количество пальмовых листьев, сотканных в причудливо колышущееся платье.
Когда Павел вошел, девушка вежливо поднялась и двинулась ему навстречу – словно только затем, чтобы продемонстрировать свой невероятный наряд. Когда она подошла достаточно близко, откуда-то появился сопровождающий – лысый карлик на кривых ногах. Девушка взяла Павла за одну руку, карлик – за другую, и вместе они в полной тишине, которую нарушало только журчание воды в фонтанчике, подвели Павла к одному из диванов и усадили на мягкое сиденье. Н-да, прием тут был на высоте.
Полуголая секретарша опустилась на пол рядом с Павлом и устремила на него зовущий взгляд, одновременно удобно пристраивая на коленях вполне современную планшетку с расписанием приема магов-специалистов. Ткачев невольно сосредоточился на девушке и потому не заметил, как у него за спиной карлик внезапно взметнулся на журнальный столик и что есть силы заорал:
– И да пребудет с тобой!… Павел так и подскочил на месте.
Обернувшись, он увидел, что карлик уже спрыгнул на пол и, бормоча себе под нос что-то невнятное и беспорядочно жестикулируя, поплелся за стойку. Очевидно, это был своеобразный ритуал посвящения в клиенты салона.
– Какая у вас проблема? – низким грудным голосом спросила секретарша. – Несчастная любовь? Неверная жена? Навязчивая преследовательница?
– Ах да!… – вспомнил Павел о цели своего прихода. Надо было немедленно придумать какой-то повод, чтобы попасть на прием. Чем банальнее – тем лучше. Ну, хотя бы этот… Павел напустил на лицо скорбное выражение и, запинаясь для пущей убедительности, произнес: – Моя девушка. Она нашла другого. Полного придурка.
– Первая консультация, – более деловым тоном сообщила секретарша, – у нас практически бесплатная. Тысяча рублей. Приворот простой – две, с пожизненной гарантией – семь. Приворот по фотографии – четыре, по вещи – три с половиной, освящение жилища по фотографии – полторы, с выездом на дом – восемь…
– О, даже с выездом можно? – тут же оживился Павел. – И Лариса Матвеевна приедет?
– Что вы! – Секретарша даже порозовела от возмущения. – Лариса Матвеевна никуда сама не ездит. Это я вам называю не ее цены, а других наших специалистов.
– Вы знаете, я хотел бы именно к ней попасть. Сумма меня не смущает.
– Э-э… видите ли… Мы к Ларисе Матвеевне временно не записываем. Дело в том, что у нее очередь на год вперед.
– Но что же мне делать? – состроил несчастную мину Павел. – Я не могу ждать целый год. Мне срочно надо. Девушка уходит, еще, чего доброго, замуж выскочит. Может, можно как-нибудь, в обход официальной очереди? – понизил он голос. – Я бы и перед вами в долгу не остался.
Секретарша, казалось, засомневалась.
– Не знаю, молодой человек… Лариса Матвеевна… Нет. Это невозможно. Она меня с работы выгонит. Разве спросить ее…
Девушка легким движением поднялась на ноги, пересекла приемную и скрылась в темной арке, выложенной влажными камнями, словно вход в пещеру Аладдина.
Прошло минут пять. Внезапно серебряная пуля на шее у Павла дернулась, и его обдало волной холода. В голове что-то напряглось, и Павел почувствовал приближение объекта. В темном арочном проеме ему на секунду почудилось смутное движение, мелькнула чья-то тень, и Павел тотчас узнал глаза, жесткий взгляд которых он уже однажды почувствовал на себе – в тот вечер, в ресторане «Сатурн».
На мгновение через всю комнату – от Павла к арке – протянулся золотистый луч. Сканирование шло в обоих направлениях, и Павел угадал по его интенсивности, что там, в полумраке, стоит противник, сражаться с которым ему предстоит (если дело дойдет до этого) не кулаками, а куда более серьезным оружием. Таким, что не стоит на официальном вооружении ни одной армии мира.
В следующий миг наваждение исчезло. Голова стала ясной, пуля вернулась на прежнее место. В полумраке арочного проема появилась секретарша. Девушка досадливо кусала губы, часто моргала, на щеках играл сердитый румянец.
– Прошу прощения, молодой человек, мы просим вас немедленно покинуть салон, – скороговоркой произнесла она, пересекая приемную и недвусмысленно распахивая перед Павлом дверь. – Не заставляйте меня вызывать охрану.
– А могу я поинтересоваться, в чем причина столь пренебрежительного отношения? – спросил Павел, не особенно надеясь на ответ.
– Вы пришли с недоброй целью, – отрезала девица. – Вас не примут. Ни Лариса Матвеевна, ни кто-либо другой.
– Вон!!! – неожиданно заорал сзади карлик, лихим прыжком вскакивая на стойку и вытягивая вперед руку с агрессивно выставленным указательным пальцем и задевая головой свисавшее сверху чучело крокодила с оскаленной пастью.
Прядильная фабрика представляла собой мрачное четырехэтажное здание красного кирпича с зарешеченными окнами, больше напоминающее тюрьму. Здесь существовала такая же многоступенчатая система охраны, что и в «Салоне связей», а кроме того, фабрику окружал высокий глухой забор, поверху которого шла колючая проволока. По периметру шагал вооруженный человек с немецкой овчаркой на поводке. Попытки Павла проникнуть на территорию легальным путем (под видом торгового представителя швейного производства, намеревающегося заключить договор об оптовых поставках) не увенчались успехом. Один раз засветившись перед охраной, он не мог появиться там вновь с другой легендой. Оставалось только ждать, когда на город опустится ночь, чтобы под прикрытием темноты пробраться внутрь, так сказать, в обход официальных каналов, а проще говоря – по трубам и люкам канализации.
Павел выбрал себе в качестве наблюдательного пункта какой-то недостроенный дом по соседству с фабрикой. Катя сопровождала его в этой вылазке. От нее-то он и узнал, что на этой стройке – а возвести предстояло многоквартирный кирпичный жилой дом – вот уже восемь лет беспрестанно меняются подрядчики. Раствор месили то бессловесные таджики, то велеречивые молдаване, а с полгода назад в родную Поднебесную укатила группа китайских строителей, измученных многомесячными задержками зарплаты. Ходили слухи, что шефство над замороженным объектом возьмет на себя оборотистый московский мэр, которому жители Глинска настрочили жалобное письмо со множеством подписей, но пока он сюда как-то не выбрался, а может, не счел перспективным подобное вложение ничтожных, по его меркам, средств.
Фабрика, или «кирьяшка», как ее величали в народе, работала в три смены, и, когда стало смеркаться, Павел увидел из своего укрытия, как к воротам от автобусной остановки унылой вереницей потянулись работницы. «Что-то в их походке не чувствуется воодушевления. Нет радости в предвкушении праздника труда», – отметил Павел. Невеселые лица, сгорбленные спины, тяжелое шарканье обуви по асфальту. Картина начала прошлого века. Убожество. Нищета. Обреченность…
Медленно сдвинув крышку люка, Павел осторожно подтянулся на руках, выглянул наружу и осмотрелся. Уже стемнело, но в свете фонарей ему удалось разглядеть, что находится он во внутреннем дворе, возле самой стены здания прядильной фабрики. Чуть в стороне разгружали фуру молчаливые грузчики, одетые в робы и черные вязаные шапочки, почему-то именуемые в народе «пидорками». Мужики перетаскивали на спинах солидных размеров тюки, крест-накрест перехваченные металлическими полосками. «Хлопок, – догадался Павел. – Прекрасно. Двери распахнуты и только ждут гостей». Он уже совсем было собрался проскочить внутрь под видом грузчика, но вовремя удержался. Из кабины фуры, со стороны пассажира, тяжело отдуваясь, спрыгнул человек, внешностью напоминающий не то таджика, не то узбека. Навстречу ему из ворот цеха неторопливо, вразвалочку вышел маленький кряжистый лысоватый мужичок в сопровождении здоровенного детины, видимо, телохранителя.
– Ас-салам, Экбол! – приветственно раскинув руки, изобразил радость кряжистый.
– Низкий поклон, Аркадий Львович! – отозвался Экбол. Он говорил с сильным среднеазиатским акцентом, но одет был, насколько успел рассмотреть Павел, вполне по-европейски.
– Как дорога, без приключений? – осведомился Аркадий Львович.
– Нормально. На постах – как договаривались, по таксе. Один раз только проблема возникла, на обходной трассе. Какой-то шибко честный патруль попался, пристал как банный лист: «Покажите груз!» Мы уж с Шафкатом и так крутились, и эдак – ни в какую! Ну, сами напросились…
– Ты что хочешь сказать, Экбол? – напрягся кряжистый.
– А что оставалось делать, Аркадий Львович? – развел руками азиат. – Сами знаете, на миллионы груз везем. Зачем рисковать? Как говорится, на все воля Аллаха.
– Ладно, ты мне Аллахом-то зубы не заговаривай. Лучше скажи – чисто сработали? – перевел разговор в деловое русло Аркадий Львович.
– Чисто. Место там безлюдное. И чего эти менты к нам полезли? Не иначе, как говорят у русских, сами под кайфом были.
– Ну, ладно, Экбол, надеюсь на тебя, – похлопал узбека по плечу кряжистый. – Но если что – не обессудь. Сам знаешь, что за проколы у нас полагается. Пошли в кабинет, получишь свои законные.
– И незаконные тоже, Аркадий Львович, – осклабился Экбол и вслед за кряжистым двинулся по направлению к воротам, ведущим к зданию фабрики.
Павел рывком выскочил из люка, пригнувшись, короткими перебежками двинулся за ними. Однако молниеносного броска не получилось. Из ворот навстречу Аркадию Львовичу и Экболу вновь вышла группа смурных грузчиков, они выстроились позади фуры, и какой-то человек (надо полагать, тот самый Шафкат) принялся подавать им из кузова тяжелые тюки.
Павел затаился, вжался в стену, прикидывая расстояние до распахнутых ворот. Улучив момент, когда последний из грузчиков скрылся в дверях цеха, он проскользнул внутрь.
Прямо перед ним простирался огромный зал. Точнее – цех. «Как он там называется? Чесальный, что ли…» – подумал Павел, прячась за каким-то неработающим агрегатом. Ожидать, что Аркадий Львович будет расплачиваться с курьером прямо здесь, не приходилось, поэтому Ткачев повернул направо и по слабо освещенной лестнице двинулся вверх.
Где-то на третьем этаже хлопнула дверь. Взбежав по лестнице, Павел увидел крашенную темно-зеленой краской, местами облупившейся, металлическую дверь с надписью: «Прядильный цех». Вбок отходил узкий коридор, в глубине которого виднелась другая дверь – с табличкой: «Бухгалтерия». По всей вероятности, решил Павел, это и есть обитель Аркадия Львовича.
Он сделал пару шагов по коридору, но тут услышал на лестнице чьи-то голоса. Коридор, который вел в бухгалтерию, отсюда просматривался как на ладони, и Павел, лихорадочно оглядевшись в поисках подходящего убежища, толкнул неприметную дверцу справа. Та подалась, Ткачев скользнул в тесное, душное, темное помещение и рухнул на груду каких-то конусообразных бобин.
Голоса постепенно стали удаляться. Выждав несколько минут, Павел хотел было вернуться в коридор, но в этот момент увидел в противоположной стене кладовки другой выход. Перебравшись через бобины, он осторожно приоткрыл дверь и выглянул в образовавшуюся щель.
Это был огромный цех, в котором ровными рядами стояли грохочущие, лязгающие допотопные станки, между которыми ходили полуголые женщины в коротких черных халатах и с косынками на головах. На каждом станке с бешеной скоростью крутились сотни веретен, наматывавших нить. Цех освещался длинными лампами дневного света, и на стенах, выкрашенных унылой серой краской, плясали диковинные лохматые тени, словно темные сущности, обитатели нездешних миров. Высокие, до потолка, окна были почти доверху заколочены досками, так что дневной свет проникал только в форточки. Жара в помещении стояла ужасающая, несмотря на надсадно гудевшие над головой вентиляторы и странные, похожие на пожарную сигнализацию, установки, которые разбрызгивали по цеху какую-то жидкость. Скользкий цементный пол, весь в темных пятнах и разводах, местами устилали похожие на клочья тополиного пуха белесоватые сгустки пыли. Вообще пыль была везде – она носилась в воздухе, оседала на черных, мокрых от пота халатах женщин, забивалась в ноздри, в волосы, в глаза, проникала в легкие. Шум и грохот стояли такие, что в первый момент Павел едва не оглох.
Работницы, к его удивлению, обходились без респираторов. Они быстро переходили от станка к станку, механическими движениями меняли бобины, связывали порванные нити, молниеносно просовывая пальцы между валиками и веретенами. Казалось, огромные станки распахивают оскаленные пасти, готовясь поглотить тех, кто приближается к ним.
В этот момент, перекрывая шум, по цеху пронесся отчаянный крик. Павел инстинктивно повернул голову и увидел, как возле крайнего от окна станка медленно оседает на пол женщина с перекошенным от страшной боли лицом. Она прижимала руку к животу – к тому месту, где расплывалось что-то густое, темное.
Головы остальных работниц в цехе дружно повернулись в сторону несчастной, но ни одна женщина не сдвинулась с места. Раненая кричала все громче, и наконец к ней подбежала одна из съемщиц. Склонившись над судорожно дергавшейся женщиной, она попыталась остановить кровотечение, но ей это не удалось. Через минуту раненая потеряла сознание. Съемщица вскочила и побежала к выходу. Через несколько секунд Павел услышал, как она барабанит кулаками в дверь бухгалтерии.
– Аркадий Львович, Аркадий Львович! – донесся ее осипший от волнения голос. – Врача! Скорее! Галине челноком живот поранило!
Павел, услышав, как лязгнул замок, осторожно перебрался к противоположной двери, той, что вела в коридор, чуть приоткрыл ее – ровно настолько, чтобы увидеть, как рыдающая съемщица отступила назад, а на пороге бухгалтерии вырос кряжистый мужичок. Лицо его пылало гневом, рот кривился от ярости.
– Черт бы вас побрал!!! – вне себя завопил Аркадий Львович. – Что вы врываетесь? Кто вас звал?
– Несчастье, Аркадий Львович! – плача, повторила съемщица. – Челнок со станка сорвался – и Галине в живот…
– Какого черта! Не умеет обращаться с техникой, пусть не лезет на производство! Когда вылечится, пусть убирается вон! Сколько времени теперь станок простоит, я вас спрашиваю? Хватит нюни распускать! Ваше дело какое? План выполнять! Идите и работайте!
– А как же Галина? – не отставала работница. – Врача надо…
– Да черт бы ее взял, Галину эту! Ладно, будет вам «скорая». Только не стоите здесь, не голосите.
Кряжистый махнул рукой, но все же пошел вслед за работницей в цех, опрометчиво оставив дверь бухгалтерии приоткрытой.
Павел бесшумно выскользнул в коридор, в два прыжка добрался до кабинета Аркадия Львовича, успев по пути мысленно сосредоточиться, чтобы просканировать помещение. Внутри, к его удивлению, никого не оказалось. Куда делся Экбол, было непонятно. Что ж, тем лучше. Никто не помешает сделать то, зачем Павел предпринял этим вечером вылазку на комбинат Ларисы Кирьяш:.
Операция заняла меньше минуты. Павел метнулся к большому, красного дерева столу, заваленному папками, по дороге извлекая из кармана рубашки крохотную, с ноготь, коробочку. Просунул руку под крышку, подержал «жучок» несколько секунд, пока тот не прилепился к шероховатой поверхности. Ну вот, дело сделано. «Жучок» прекрасный. Проверенный. Радиус действия до двух километров. Теперь, даже находясь за пределами фабрики, можно слушать, о чем тут ведутся разговоры.
Бесшумно и быстро Павел вернулся в тесное помещение кладовки.
В коридоре снова послышались шаги, и кто-то громко хлопнул дверью бухгалтерии. Похоже, рассерженный Аркадий Львович вернулся-таки вызвать врача для пострадавшей. Ткачев уже было устроился поудобнее и вставил в ухо миниатюрный наушник, как вдруг пол под ним плавно поплыл вниз. «Лифт, – мелькнуло в голове. – Значит, это не кладовая, а лифт. Очень хорошо. Легче будет пробраться на первый этаж».
– Ну как, успешно? – нетерпеливо спросила Катя, когда Павел предстал перед, ней, грязный, взлохмаченный, весь в пыли и обрывках ниток.
– Более чем, – лаконично ответил он. – Ты-то как время провела?
– С пользой, – похвасталась Катя. – Прогулялась до автобусной остановки, по пути познакомилась с одной старушенцией. Говорит, живет неподалеку. Фабрику ненавидит, преисподней величает.
– Да, что-то такое в этой фабрике есть, – неопределенно поддакнул Павел, решив не рассказывать Кате ни про несчастный случай, свидетелем которого он стал, ни про хлопковые тюки, весьма подходящие для транспортировки наркотиков из Средней Азии. – Вредное производство.
– Она не про производство говорила, – усмехнулась Катя. – Тут все гораздо серьезнее. Местные жители давно уже стали замечать, что на фабрике то и дело пропадают люди.
– Как это – то и дело?
– Примерно раз в год. Официальная версия – командировки, обмен опытом, лечение в санаториях. Только обратно пациенты, преимущественно одинокие, не возвращаются. Народ подозревает неладное.
– Что именно?
– Наверное, на этот вопрос ответит еще один мой новый знакомый.
– Это какой еще? – напрягся Павел.
– Пойдем, увидишь. Тут недалеко. Полчаса назад случайно наткнулась. Может, еще там.
Они перешли через улицу и вышли к небольшому скверу, посреди которого стоял довольно большой то ли ларек, то ли магазин.
– Гляди
– Слышь, Петрович, – раздался недовольный женский голос, и из ларька на тротуар вышла девица лет двадцати пяти. – Давай домой вали. Хватит тебе на сегодня, а то потом опять начнешь стекла бить и песни горланить. Где сотовый, давай я водителю твоему позвоню, поедешь домой с ветерком.
– Изыди, крыса, – отозвался Петрович. – Поеду, когда сам сочту нужным.
Девица обреченно махнула рукой и скрылась в ларьке. Павел, не желая гадать, кто этот беспутный персонаж, которому каждый встречный может по его же мобильному телефону вызвать личного шофера, обернулся к Кате и вопросительно поднял брови.
– Что за папуас? – кивнул он в сторону Петровича.
– А сам не догадываешься? Павел присвистнул.
– Неужели он?
– Собственной персоной. Николай Кирьяш, супруг Ларисы, нашей обожаемой примадонны.
– Лихо. И часто он так гуляет?
– Почти постоянно. Месяцами не просыхает.
– Умница! – похвалил Павел и чмокнул Катю в щечку. – Ну что, будем ловить момент? Бессовестно воспользуемся тем, что он лыка не вяжет? Кто за? Единогласно.
Они неторопливо направились к лавке и пристроились на ней с другого края. Судя по всему, Николай еще не успел набраться до бесчувствия. Но, как известно, это дело поправимое, а потому с расспросами следовало поторопиться.
«Ничего, – думал про себя Павел, подходя к ларьку и покупая бутылку армянского коньяка, – разговорим. И не таким языки развязывали…»
Минут через двадцать Николай вместе с Павлом сидели возле закрытого (и, по всей видимости, заброшенного) летнего кафе. Здесь с прежних времен сохранилось несколько столов и стульев, представлявших собой изрядно подгнившие и потрескавшиеся пеньки разного диаметра и высоты.
– Вот скажи мне, – ударяя Павла по плечу пятерней, спрашивал Николай, неожиданно для себя найдя в случайном знакомом заинтересованного слушателя, – как жить, когда такое творится? Когда нет места на земле порядочному человеку? Когда черти, черти – везде? И на работе – черти! И дома – черти! Куда податься, вот скажи ты мне?
Павел понимающе кивал, подливая коньяк в раздобытые Катей в киоске пластиковые стаканы. В основном он молчал, не пил, только делал вид, и лишь изредка задавал наводящие вопросы – чтобы нетрезвый собеседник не слишком отклонялся от заданной темы. Вспомнив преподанные ему еще в Москве Женей уроки, он придвинулся к Кирьяшу и, встряхивая головой, будто молодой барашек, произнес:
– Коля, я тебя уважаю. За нас.
Николай солидно кивнул, одним глотком, по-мужски, осушил стакан и привалился головой к плечу Павла. Ткачев предупредительно поднес ему пакет с чипсами. Николай зачерпнул оттуда горсть и задумчиво захрустел.
– Везде черти, – повторил он, – куда ни плюнь – везде…
Поделиться книгой: