Сидр для бедняков

Стало темно, как в сумерки. Марта перебежала каменный мост: внизу, под кустами, наверно, протекала речка.

Внезапно перед ней словно из-под земли вырос незнакомый старик в полосатой рубашке.

— Механик, — с трудом выдохнула Марта. — Есть тут станция обслуживания?

Старик посмотрел на нее как на пришельца из другого мира. Решив, что он не понимает, Марта повторила вопрос. Он сглотнул и поднес руку к открытому вороту рубахи, будто желая что-то утаить.

— Non, non, non[2], решительно замотал он головой. — Pas ici[3].

— Гастон! — послышался за стеной женский голос. Только сейчас Марта заметила домики, прятавшиеся в листве, которая утратила дневные краски и стала серо-черной, как на фотографии. Она пошла на голос. Старик, что-то бормоча, поплелся следом. Из-за угла налетел ветер, взвихрив палую листву, дорожную пыль, пожелтевшие обрывки газетной бумаги. В одном из домов у маленького открытого окошка стояла женщина и что-то говорила. При виде Марты она оборвала фразу на полуслове.

— Скажите, пожалуйста, нет ли здесь поблизости автомастерской? — повторила Марта свой вопрос.

Женщина не ответила и скрылась в глубине темной комнаты. Марта обернулась было к старику, но и тот исчез. Где-то рядом кудахтали и хлопали крыльями куры. Стукнула дверь. Мимо пробежали ребятишки — не испуганные, как сначала показалось Марте, но с такими озабоченными и серьезными лицами, словно выполняли важное дело.

Небо нависло над верхушками деревьев, как наполненный тьмой и грохотом мешок, вот-вот готовый лопнуть. Марта пошла за детьми вдоль домов, похожих на грязные известковые гроты или на пещеры, высеченные в сером камне. Между домами и проезжей дорогой росли сорняки, там и сям пропаханные колесами телег. Из крайнего дома доносился гул голосов. Какой-то человек в берете выбежал оттуда, по-видимому продолжая спор с кем-то, оставшимся в комнате. Он бросил взгляд на Марту, с тревогой поглядел на небо и пошел запирать сарай. Мимоходом Марта прочла на табличке у крыльца: «Д. Марешаль».

Судя по громким голосам в доме, Марта решила, что там собрались гости. Но за окнами вдруг стало очень тихо.

Едва она робко поднялась на крыльцо, как в дверях появилась женщина, желтолицая, худая, с короткими, черными с проседью волосами. Обтерев руки подолом мешковатой юбки, она поглядела на Марту живыми молодыми глазами, которые никак не соответствовали ее изможденной фигуре и старческому лицу. Ни взгляд ее, ни тонкие сжатые губы не выражали ни малейшей приветливости.

— Nous avons des ennuis avec notre voiture[4], — смущенно пробормотала Марта. Ей казалось, что она неудачно подбирает слова и ее не понимают. — Mon… il у a quelqu’un la-haut sur la colline, dans l’orage[5].

— Грозы еще нет, — возразила женщина. Она стояла неподвижно, осматривая Марту с головы до ног. — Что у вас с машиной?

— Право, не знаю. Я пошла искать механика.

Женщина покачала головой.

— Вы что, журналисты?

— Мы из Нидерландов. В отпуске. Думали, сегодня вечером будем в Париже и там заночуем. Нет здесь кого-нибудь, кто сумел бы нам помочь?

Женщина пожала плечами. Марта ждала ответа, прекрасно понимая, что недоверчивость собеседницы вызвана не столько нежеланием помочь, сколько стремлением выиграть время.

— Что ж, посмотрим. Войдите!

В комнате с низким потолком было так темно, что Марта несколько раз наткнулась на мебель.

— Обождите здесь, — коротко бросила хозяйка и скрылась за боковой дверью.

Над столом керосиновая лампа. Стулья беспорядочно сдвинуты, точно комната в спешке покинута людьми. На плите громоздились пустые бутылки и стаканы. Мухи ползали по столу, подбираясь к разлитым лужицам. Пахло парусиной, плесенью, едой и еще чем-то кислым и неприятным. За окном стонали от ветра деревья. Но громовые раскаты доносились как будто слабее. Ждать пришлось довольно долго, наконец хозяйка возвратилась с человеком в берете, которого Марта уже видела на улице. Он задал ей несколько технических вопросов, ответить на них Марта не смогла. Не добившись от нее толку, он вышел из дома и стал открывать двери сарая. Ржавые петли скрипнули, створки зашуршали по давно выбитым канавкам. Марта, выбежавшая из дома вслед за мужчиной, видела, как он, что-то бормоча себе под нос, вытащил из сарая моток троса и швырнул его в старенький «форд». Машина была без стекол, без дверей, на высоких, старомодных колесах и все же внушала доверие. Марта хотела сесть рядом с водителем, но он сказал:

— Не надо. Подождите здесь.

Однако женщине, наблюдавшей с порога за его действиями, это не понравилось, и она начала что-то говорить. В ответ он разразился запальчивой тирадой, которой Марта не поняла. Женщина умоляюще подняла руки, потом беспомощно уронила их на свои тощие бедра. Весь в клубах пыли, «фордик» помчался по улице. Марта неуверенно проводила его взглядом: найдет ли он Рейнира по ее объяснениям? Первые капли дождя упали ей на руки и на шею.

— Ne restes pas la?[6] — сказала за ее спиной женщина.

— Это мсье Марешаль? — спросила Марта, указав на дощечку с фамилией, а потом на удалявшуюся машину, которая уже миновала мост и почти скрылась из виду.

— Да, мой муж.

Марта прошла в дом. Ей хотелось заговорить, нарушить угрюмое молчание хозяйки, но та возилась у плиты, собирая в ведро бутылки и стаканы.

— Я тут видела детей. Куда они все подевались?

— Ушли, — не сразу ответила хозяйка. — В школу, узнать насчет процессии.

Марте вспомнилось, что утром, когда они проезжали через поселки и деревни, им попадались группы детей, одетых во все белое.

— По случаю Вознесения? — нерешительно спросила она, стараясь показать заинтересованность.

— Да, об этом заботится кюре, il se donne bien de la peine[7].

Женщина вышла из комнаты с полным ведром посуды. Марта придвинула стул к окну. Подоконник был усыпан дохлыми мухами. Она подняла с полу газету и смахнула мух на улицу. Между небом и землей висела сероватая мгла.

Марта подошла к столу и раскрыла газету. Она оказалась местной, жирные шапки сообщали о забастовках в промышленных городах на севере страны. Упоминалось происшествие в Рубе — стычка между полицией и демонстрантами, один полицейский убит, убийца скрылся. Газета была вчерашняя. Утром Марта и Рейнир немного заблудились в Рубе. Они долго кружили по улицам меж серых бараков, плутали среди закопченных виадуков, железнодорожных путей и фабричных предместий. На стенах попадались плакаты, но Марта не придала им значения.

После проведенной в Антверпене ночи она чувствовала себя очень усталой, все тело было налито тяжестью, а сердце щемила тревога: что произошло с Рейниром? Вечером они, точно по уговору, оттягивали время и не ложились спать. Было уже далеко за полночь, когда после плотного ужина с вином они поднялись в номер отеля на Кейсерлей, с помпезными кроватями красного дерева, с темно-красными обоями и кружевными гардинами на окнах — до смешного непристойная обстановка для свидания, первого после года разлуки. Ночники горели в комнате всю ночь до рассвета, проникшего наконец сквозь складки плюшевых драпировок. Лежа без сна, с табачным привкусом во рту, углубившись в свои мысли, они молча ожидали, когда звон посуды и шаги на лестнице подскажут, что отель проснулся и начался новый день.

Переулки и фабричные предместья Рубе, серые даже при ярком солнце, странным образом перекликались с настроением Марты, которая оставалась ко всему безучастной.

Только сейчас, в комнате Марешалей, она вспомнила лабиринт узеньких переулков, серый булыжник мостовой, неприглядные домишки по обе стороны улицы. На тротуарах, на углу возле кафе, у виадуков — там и сям стояли группы людей, которые равнодушно указывали им дорогу. На окнах домишек в Рубе висели пыльные занавески из дешевой кисеи; обитатели и не подозревали, что эти шторы превращают их жилища в жалкие карикатуры на уютные домики зажиточных мещан. А у Марешалей и этого не было; их комната выглядела очень запущенной. На потрескавшихся, выцветших обоях проступали бурые пятна сырости. Кроме допотопных трактирных стульев и стола, никакой другой мебели не было. За плитой на высоте человеческого роста Марта заметила еще одно небольшое окошко и, выглянув в него, увидела часть заднего двора с полуразвалившимися хозяйственными постройками. Откуда-то неслись детские голоса. Марта подошла к боковой двери, за которой скрылась хозяйка, и, толкнув ее, очутилась в узком коридорчике. У стены дулами вверх стояло несколько ружей. Коридор упирался в другую обшарпанную дверь. Быстрый топот босых ног — шлеп-шлеп-шлеп: кто-то, еще невидимый для Марты, бежал по двору. Оказалось, это был мальчуган в сером фартуке, он спешил в дом, явно жаловаться, лицо у него было обиженное. Увидев Марту, он замер, притом так внезапно, что с разбегу едва не упал; Марта не успела рта раскрыть, как мальчишка уже исчез. Она вышла во двор и заметила стайку ребятишек, кажется, она уже видела их: мальчика и двух девочек лет десяти. Дети тоже замерли и опасливо вылупили на Марту глаза, сверкавшие как бусинки на грязных личиках.

— Ребята, вы здесь живете? — спросила Марта. Дети молчали. Они походили на заговорщиков, пойманных с поличным и готовых солидарно отвечать на все: «не знаю». Тогда она прибегла к другой тактике: — Разве процессия кончилась?

Снова молчание, показавшееся Марте еще более тягостным, чем неразговорчивость мадам Марешаль. Или они просто не понимают ее? Порыв ветра швырнул ей в лицо пыль и песок, взлохматил детские волосенки.

— Я вас не съем, — сказала Марта. — Во что вы играете?

Мальчишка в сером фартуке нетерпеливо переминался с ноги на ногу и гримасничал. Марта повторила свой вопрос, обращаясь к нему.

— Пиф-паф, пиф-паф! — вдруг закричал он. — Пиф-паф! Sale flic! Смерть полицейским ищейкам! — И разразился потоком ругательств, которых Марта толком не поняла.

Она хотела было спросить, что это за негодяй-полицейский и в чем его вина, но тут одна из девочек подскочила к мальчишке и грубым, почти недетским голосом приказала заткнуться да еще надавала оплеух. Тот заревел благим матом, явно чувствуя в Марте поддержку. Остальные дети затеяли какую-то непонятную ссору. Марта оглянулась и увидела молодую женщину в короткой черной юбке: слегка склонив голову набок, она нервным жестом отбросила за ухо прядь волос. Вид у женщины был испуганный. Плачущий мальчик уткнулся в ее подол. Дети что-то закричали наперебой, а Марта с растерянной улыбкой пожала плечами. В эту минуту подоспела мадам Марешаль и еще издали начала пронзительным голосом отдавать распоряжения, смысла которых Марта не уловила. Отогнав ребят, старуха напустилась на молодую женщину. Марта вернулась в комнату. Заметив на стене тусклое зеркало, поглядела в него, вынула из растрепавшейся прически шпильки и, держа их во рту, стала пальцами приглаживать волосы — гребешок остался в машине. Поправляя прическу, она чувствовала на себе пристальные взгляды мадам Марешаль и молодой женщины, вошедших в комнату следом за ней. В убогой обстановке этого жилища Марта вдруг устыдилась своего нарядного летнего платья и элегантных туфелек, которые надела утром, рассчитывая к вечеру попасть в Париж. Женщины молчали, не выказывая ни дружелюбия, ни любопытства, и Марта внезапно ощутила между ними и собой неодолимую преграду. Иной мир, иной порядок вещей. Марта понимала, что она здесь чужая: явилась как снег на голову из дальних краев, обитательница той же планеты, но дышащая другим воздухом, который для жителей этого дома столь же недосягаем, как воздух водолазного колокола. Рядом с зеркалом висел отрывной календарь на 1914 год. Поблекшие цветочные гирлянды обрамляли четырехугольник, где когда-то давным-давно находились отрывные листки. Похоже, время здесь остановилось или просто не существовало. Не было ни прогресса, ни развития — лишь коловращение неизбежных, насущных забот.

Женщины поставили на плиту большой таз, доверху наполненный листьями.

— Что вы делаете? — спросила Марта, пытаясь улыбкой завоевать их расположение, но это не помогло.

— Сидр варим, — пояснила мадам Марешаль. — Сидр для бедняков.

Она смотрела на гостью твердым, спокойным взглядом, и вдруг губы ее скривились, обнажив плохо пригнанную искусственную челюсть, словно ей нравилось дразнить Марту. Потом она запустила руку в таз и вытащила горсть листьев.

— Feuilles de frene[8], — медленно пояснила она своим надтреснутым голосом, отчеканивая каждое слово, как на уроке. — Кладу листья ясеня, добавляю дрожжи, обыкновенные хлебные дрожжи, потом можжевеловые ягоды и даю настояться. Получается вроде как сидр.

— А яблоки вы кладете? — спросила Марта.

— Яблоки? Зрелые продаем, а падалицу, червивые и подгнившие, конечно, пускаем в ход. Их когда сваришь, они еще вкуснее. Oh, oui, bien sur, c’est tres bon, tout de meme. Allez![9] Дай мадам попробовать, — приказала она молодой женщине, и та, скромно опустив глаза, поставила на стол перед Мартой бутылку и чистый стакан.

— Попробуйте, не пожалеете, — добавила хозяйка с неожиданно царственным жестом.

Светло-желтый напиток, холодный и кисловатый, слегка отдавал плесенью. После первых нерешительных глотков Марта допила остальное прямо с жадностью и, осушив один стакан, налила себе второй.

— Очень утоляет жажду, — сказала хозяйка чуть приветливей.

По телу Марты разлилась приятная истома. Ей вдруг стало по-домашнему уютно в этой тесной, сумрачной, пропахшей дымом каморке, в окошко которой доносился аромат сухой земли, чуть смоченной дождем. Мадам Марешаль, подбоченясь, помешивала варево.

— Вон какой ветер. Вы думаете, будет гроза? — спросила Марта.

— Ветер еще ничего не значит. Гроза может пройти стороной.

Меблированные комнаты, которые снимали они с матерью, были обставлены крайне скудно. С хозяйской половины вечно несло вареной красной капустой и прочими запахами дешевой харчевни. На этом фоне Марта всегда и вспоминала мать: рано постаревшую, не щадившую себя, чтобы дать дочери то, чего сама в свое время была лишена — хорошую школу, серьезное образование, все, что помогло бы ей в будущем стать независимой.

«Я не из нежных матерей, — временами говорила она с горькой усмешкой, скрывавшей, как догадывалась Марта, непритворную любовь, — но я не допущу, чтобы твоя судьба стала повторением моей. Ты не должна зависеть от людей и унижаться из-за куска хлеба. Ради этого я и тружусь не покладая рук».

Марта с детских лет поняла, почему они вынуждены так жить, и уединенное, замкнутое существование совершенно не тяготило ее. Она посещала школу на другом конце города, в районе, где жили люди с достатком и где негласно дискриминировали выходцев из иной среды. Поэтому Марта не могла пригласить одноклассниц к себе домой, приходилось ограничиваться контактами в пределах школы. К тому же у Марты рано проявилось чувство сдержанности, свойственное детям, не желающим насмешек над своим ближайшим окружением. Вместе с тем, становясь старше, она все больше отдалялась и от дворовых ребят, с которыми прежде играла. Она не избегала их, не порывала с ними связи, но мало-помалу между нею и друзьями детства вырастал барьер, и этим барьером было ее неизмеримо более высокое умственное развитие. Марта и ее мать повсюду пользовались хорошей репутацией: дельная, энергичная женщина и красивая, вежливая девочка, только вот слишком тихая; соседи приветливо заговаривали с ними на лестнице, на крыльце, в магазине, приглашали в гости — на чашку кофе или чая, но все эти люди оставались для них чужими и рассчитывать можно было только друг на друга. Однако, вспоминая старый квартал, где они жили, Марта думала о нем как о «родном доме». Впоследствии она побывала там разок, прошлась по прямым, унылым улицам мимо бани и бакалейного магазина, мимо подвала, где ставили на хранение велосипеды, и лавки зеленщика, перед которой в былые времена громоздились на тротуаре мешки с картошкой. В полуоткрытые двери виднелись тесные парадные, облезлые стены, крутые лестницы с выщербленными ступенями. И будто те же ребятишки из времен ее детства играли на крыльце, и те же собаки шныряли возле мусорных баков, обнюхивая содержимое. И даже трамвай по-прежнему бежал по улице, с протяжным перезвоном замирая у остановки напротив химчистки. Но знакомых Марта не встретила. Только старый аптекарь еще помнил ее.

По вечерам мать занималась делопроизводством для профсоюзов. Управившись с уроками, Марта садилась ей помогать: составляла повестки, надписывала на конвертах адреса. Позднее, во время оккупации, прибавилась и другая работа, например, изготовление трафаретов для размножения военных сводок. С той поры такие слова, как «право», «мир», «свобода», всегда ассоциировались для нее с резким запахом штемпельной краски. Стоит только зажмуриться, и Марта видит перед собой склоненную над столом седую голову мамы, отблеск лампы в ее очках, плотно сжатые губы и быстрые движения рук.

Марта не помнила себя романтической девицей. Готовилась к независимому будущему так, как солдат готовится к бою. По окончании университета при содействии товарищей, участников Сопротивления, получила стипендию для научной работы. Тогда она уже знала, что мама больна раком и медленно умирает на ее глазах, оставаясь до конца строгой и неподатливой, по-прежнему отвергая казавшиеся ей излишними заботы о себе. В последние месяцы ее жизни Марта ничем не умела облегчить ее страдания, единственное, что она могла, — это работать в комнате мамы над своей диссертацией по социологии. Оторвавшись от книг и справочников, она видела в кресле, а потом уже в постели обращенное к ней изжелта-бледное лицо матери.

Мадам Марешаль подняла голову, прислушалась. Потом прошла мимо Марты и распахнула входную дверь. Ветер будто того и ждал: как дикий зверь, учуявший добычу, ворвался он в комнату. Теперь и Марта услыхала далекое гуденье клаксона. Следом за хозяйкой она выбежала на улицу. Старенький «форд» приближался к дому, таща на буксире их машину; Рейнир держал одну руку на руле, а другую, с сигаретой, небрежно высунул из окна. Марта невольно расхохоталась. Сидр явно поднял ей настроение. И Рейнир, и она сама, и поломка машины, и гроза, и ветер, и вообще весь этот въезд в деревушку показались ей не более чем забавным приключением.

Выруливая к сараю, где уже столпилось несколько мужчин, Рейнир смерил ее возмущенным взглядом. Но Марта продолжала смеяться и махать ему рукой, будто приветствуя высокого гостя, прибывшего с важной миссией. В таком вот шутливом настроении она и встретила Рейнира, когда он немного погодя вошел в дом.

— Хочешь освежиться, у тебя, наверное, пересохло в горле?

— Что это за напиток? — сердито буркнул Рейнир.

Молодая женщина принесла чистый стакан и опять скрылась за дверью. Мадам Марешаль спокойно стояла у плиты и, не скрывая любопытства, смотрела на них.

— Спасибо, ваше здоровье! — сказал Рейнир, поднимая стакан.

— Vous etes chez vous[10], — ответила она хмуро, что никак не вязалось с любезной фразой.

Комната мало-помалу наполнялась терпким запахом сидра.

Марта и Рейнир вышли на улицу. Чуть посветлело. Грозовые тучи ушли, мгла рассеялась, и небо было равномерно серого цвета. Машина Рейнира стояла под навесом возле распахнутых дверей сарая, где были сложены поленницы дров и части сельскохозяйственных орудий, а вокруг машины на корточках сидели Марешаль и еще несколько пожилых мужчин. На вопрос Рейнира, удалось ли им обнаружить причину аварии, Марешаль только выразительно махнул рукой.

— Quelle tristesse de voiture[11].

Марте скоро наскучили рассуждения о технических неполадках, которые были для нее китайской грамотой. Она достала из машины свою сумку, присела в углу на дрова, с интересом поглядывая на мужчин, столь горячо толковавших об автомобильном двигателе, будто речь шла о спорте или о политике. Марешаль говорил больше других. В его поведении теперь не было и следа той неохоты, с какой он отправился вызволять Рейнира. Сняв рубашку, в одной фуфайке и берете, с сигаретой в зубах, которой его угостил Рейнир, он улегся под машиной.

— Это не скоро кончится, — бросил Рейнир Марте поверх голов собравшихся.

— Ну и что ж, ничего страшного.

— Но тогда нам придется здесь ночевать!

— Ну и что ж, — повторила она деланно равнодушным тоном, гневный голос Рейнира выводил ее из себя.

— А я вот, представь себе, к этому не расположен. Ты вообще представляешь, где мы находимся? Это ведь даже и не деревня, а просто глухая дыра. Пяток домишек на этом берегу и от силы столько же справа за мостом, там, где замок.

— Замок! Но это же чудесно! — оживилась Марта.

— Ну, как сказать. Обычная усадьба — вот что здесь называют замком.

— Позвони туда, — попросила Марта.

— Ты опять за свое. Куда звонить? — он пожал плечами. — Это местечко даже на карту не нанесено. Называется Шатиньи-сюр-л’Эн или что-то в этом роде.

— Но что мы потеряем, если заночуем здесь? Торопиться нам некуда. Мы ведь так хотели уехать от всего подальше! Ну чем здесь плохо?

— Да ведь это не наша деревня, а французская. Ты хоть вокруг осмотрелась? Подумала, что здесь негде спать и нечего есть?

— Пожалуйста, не преувеличивай! — Марта почувствовала, что краснеет от негодования. — Мы тут среди людей. По-моему, куда приятнее спать на сене или просто на земле, чем в такой бордельной обстановке, как вчера.

Рейнир пожал плечами, отвернулся и пошел проверить, что там с машиной. «Барин изволил выехать на лоно природы, но спасовал при первой же неудаче, — не без сарказма думала задетая за живое Марта, в то же время досадуя на свою вспыльчивость. — Привык смолоду, чтобы ему во всем угождали, — да, сэр, слушаюсь, сэр… И все же Рейнир остается Рейниром, он все отлично понимает, но в известном смысле пытается закрыть на это глаза. Ведь что ни говори, он в плену у того мира, в котором вырос, предубеждения которого всосал с молоком матери. По сравнению с ним я — жалкая цыганка».

Она вскочила и выбежала из сарая. Проходя мимо Рейнира, хотела кивнуть ему или потрогать за рукав, но он стоял к ней спиной и не видел ее или притворялся, что не видит.

Отца он застал в директорском кабинете, где еще висел сигарный дым после только что закончившегося заседания. Не отрываясь от бумаг, перебирая папки, делая пометки в записной книжке, Морслаг недовольно сказал присевшему напротив сыну:

— И что тебе приспичило говорить со мной сию минуту? Нельзя ли отложить эту беседу? Поедем домой — выпьем по чашке кофе.

Он привстал, но глаза его были по-прежнему устремлены на лежавшие на столе бумаги. Это обстоятельство, а также сердитая складка, появившаяся у отца между бровей, побудили Рейнира остаться на месте.

— Мне нужно поговорить с вами именно сейчас. Я не отниму у вас много времени.

Овальный полированный стол палисандрового дерева. На блестящей поверхности чашки с недопитым кофе и набитые окурками пепельницы. Рейнир взял со стола горстку пакетиков с сахарным песком, украшенных эмблемой «утес и якорь», символом надежности страховой фирмы. Подержав пакетики в руке, он ссыпал их обратно в вазочку. Отец между тем рассовал по карманам пиджака записную книжку, очечник и вечное перо и нетерпеливо сказал:

— Ну, хорошо. Выкладывай, только покороче!

Знакомая формула, ею отец всегда скрывал досаду, едва речь заходила о каком-нибудь щекотливом предмете. Рисунок дерева — не то огненные языки, не то хлынувшие на берег морские волны. Рейнир помнил, что стол преподнесли дирекции служащие в честь пятидесятилетнего юбилея страховой компании. Рейнир был тогда ребенком и едва доставал головой до края стола. Но сходство с пожаром или наводнением он уже тогда заметил. Впоследствии эти зигзаги стали больше напоминать ему графики, вроде тех, которые вычерчивал сейсмограф, регистрируя колебания почвы. Поступив на службу в страховую компанию, он и сам провел много часов за этим столом, участвуя в технических совещаниях и конференциях, неделя за неделей, месяц за месяцем одно и то же: смена требований и тенденций, повышение и понижение курса акций, приливы и отливы деловой жизни, точно морская зыбь…

Самодовольные голоса ораторов. Запах кофе и табачного дыма не мог подавить в нем отвращения ко всему этому. И всегда, сам не зная почему, Рейнир чувствовал затаенный вызов, который бросала ему полированная поверхность стола. И совсем другое — тайнопись благородного дерева. Трудно выразить словами мучительное несоответствие между структурой живого дерева — а оно действительно живое, об этом говорит его рисунок, огненные языки и морские волны — и мертвыми графиками ошеломляющей концентрации экономической мощи.

— Я уволился, — объявил Рейнир.

— Опять?