Пособие для желающих поступать в медицинские вузы

Константин Пятковский

ПОСОБИЕ ДЛЯ ЖЕЛАЮЩИХ ПОСТУПАТЬ В МЕДИЦИНСКИЕ ВУЗЫ

(Сборник тематических ситуационных задач для самостоятельного анализа)

В этой жизни все мы — ученики. Никто из нас не знает, когда прозвучит звонок и Учитель прикажет сдавать контрольную работу…

Работая над «Пособием…», автор не имел намерений кого–либо поучать. Он сам ученик.

«Пособие…», несмотря на свое название, не является специальным медицинским изданием и рассчитано на широкий круг читателей.

«Пособие…» не является завершённым произведением. Оно уже неоднократно дополнялось и дорабатывалось. Каждый день жизни подсказывает новые сюжеты. Автор вносит коррективы в «Пособие…», жизнь указывает на ошибки автора…

Чего нет в «Пособии…», так это выпестованной профессиональными литераторами монументальной фигуры врача–героя. Именно по этому поводу автору приходилось слышать слова разочарования и даже раздражения некоторых читателей первого издания «Пособия…». Автор считает своим долгом предупредить: и во втором издании врач остаётся простым смертным человеком, которому присущи обычные для человеческого рода недостатки, пороки, потребности…

Несколько слов о жанре «Пособия…». Надеюсь, что профессиональные публицисты простят меня, если я назову «Пособие…» репортажем. Репортажем, который пишется в журналистской командировке продолжительностью в жизнь.

=

Вся наша жизнь уходит на то, чтобы научиться пользоваться ею.

Пьер Буаст

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

(«С другой точки зрения…»)

Врачиха была старая, толстая, антипатичная и работать явно не спешила. Медсестра отличалась от своей «шефини» лишь немного меньшим возрастом. Создавалось впечатление, что они собрались в кабинете главным образом для того, чтобы обсудить накопленные за нерабочее время проблемы. Я уже минут пять сидел в кабинете, а мной и не думали заниматься. Сестра перекладывала из одной посудины в другую какие–то инструменты, а врачиха что–то записывала в свои многочисленные бумажки. Разговор при этом явным образом касался подробностей чьей–то семейной жизни. В конце концов их внимание переключилось на меня. Как и в каждом из предыдущих кабинетов, стандартный диалог:

— На что жалуетесь?

— Я здоров, медкомиссию в стройотряд прохожу…

— Давайте Ваши бумаги, я отмечу.

— Спасибо. До свидания.

— Будьте здоровы.

В следующем кабинете примерно то же самое. А ещё перед кабинетом высидишь очередь: никто не хочет понять, что тебе незачем сидеть полчаса под дверью ради минутного дела. И всё только для того, чтобы здоровый человек получил справку, что он здоров. Вообще, досадно относительно здоровому человеку тратить время на поликлинику. К тому же, если там в каждом кабинете такие…

………………………………………………….

Я теперь часто вспоминаю этот и ещё некоторые подобные эпизоды. Теперь, когда сам много лет, приходя на работу, надеваю белый халат. Вообще, на многие вещи интересно взглянуть с другой стороны. Многие вещи интересны с другой точки зрения. Например, «Мысли и сердце» Амосова я читал дважды: школьником и относительно недавно. Две разных книги. То есть: слова одни и те же (зажим, иглодержатель, верхушка сердца, комиссуротомия…), но смысл совсем иной. Совсем… Будто французская песня до и после изучения французского… Нет, не то сравнение! Будто до и после многих лет жизни в Париже.

………………………………………………….

Сегодня я на поликлиническом приёме. Больных не так уж и много. Вот вышла бабушка после промывания слёзных путей. Сестричка собирает инструменты. Мне ничуть не мешает её рассказ о вчерашней свадьбе дочери. Я помыл руки и делаю запись в бабушкиной карточке. Я должен это сделать. Непонятно только, почему не может подождать две–три минуты молодой человек, второпях вбежавший в кабинет…

………………………………………………….

Возможно, я когда–нибудь перечитаю «Мысли и сердце» в третий раз…

* * *

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ЧАСТЬ ВТОРАЯ

(О «хороших» и «плохих»)

Почему я начинаю свою книгу с таких объёмных вступительных частей? Наверное, это попытка зародить в читателе мысль, что любая оценка любого поступка является субъективной. Нет, я не собираюсь никого учить. Я сам пришёл к такому выводу слишком поздно, чтобы быть чьим–нибудь учителем.

Когда я был совсем маленьким, я делил всех людей на хороших и плохих. «Папа, а этот дядя — хороший?» — спрашивал я и удивлялся, почему отец иногда надолго задумывался. Ведь всё было просто, как в кино: красные — хорошие, белые — плохие; наши — хорошие, немцы — плохие; вьетнамцы — хорошие, американцы — плохие. И т. д.

Уже будучи школьником, я удивлялся: как могли ошибаться такие большие массы людей? Ну, хорошо: одного–двух ввели в заблуждение, один–два дураки… Но чтобы столько! Почему, например, американцы не делают у себя Великую Октябрьскую социалистическую революцию, как мы? Почему Чехословакия, Польша и прочие соцстраны не присоединяются к СССР? Почему во время гражданской войны не все выходцы из рабочих и крестьян воевали на стороне Красной Армии? Интересно, какими мотивами они руководствовались?

Гораздо позже «выяснилось», что «ошибались» как раз не ТЕ, а ЭТИ.

А может быть, всё зависит от точки зрения? То, что для меня справа, для моего визави — слева. Может, не нужно спорить? Может, следует попробовать на некоторое время стать рядом с визави, взглянуть с его точки зрения и понять ход его мыслей?

Даже серийных убийц, осуждённых на смерть или пожизненное заключение, долго донимают всякие психоаналитики, стараясь понять: как такое могло произойти?

Впрочем, возвращусь к причинам написания этой книги. Я часто бывал неправ. Часто бывал прав. Многим своим словам и поступкам я и до сих пор не могу дать однозначную оценку: + или — . Одни считают меня хорошим человеком, другие — плохим. Так вот, эту книгу я пишу с мыслью о тех, других. Кто–то из них (быть может!) возьмёт в руки эту книгу. Кто–то (очень хотелось бы!) поймёт меня. Кто–то (спасибо!) простит…

Раздел первый

ЭМОЦИИ ВРАЧА

Жизнь на 10 % состоит из того, что с нами происходит, и на 90 % — из того, как мы на это реагируем.

Станислав Лем

Ситуация

(Счастье)

Я иду с работы пешком[1]. Сначала направился было к автобусной остановке, но, подумав, решил идти пешком. Вдруг в автобусе мне помнут букет!

Это пионы. Белые пионы. Огромный букет огромных белых пионов. Никогда раньше не видел таких больших пионов. Нет, всё–таки видел… Но это было давно, очень давно, в детстве, когда я и сам был не выше куста пионов… Определённо, эти цветы — из моего детства!..

Я поднимаю букет выше, погружаю в него лицо и всем своим естеством ощущаю себя во дворе далёкого родительского дома, среди кустов цветущих пионов… Сейчас на порог выйдет молодая мама, скрипнет калиткой, возвращаясь с работы, совсем ещё не седой отец… Да и мне всего пять лет, и всё у меня ещё впереди: я ещё не знаю, что через много лет стану врачом и в один прекрасный день буду идти по улицам далёкого городка с огромным букетом огромных пионов…

Опускаю цветы чуть пониже, чтобы видеть дорогу. Эти пионы принесла мне девочка. У неё высокая близорукость с астигматизмом. Нет, я не избавил её от этого недуга. Пока что это невозможно. Я реалист и рад уже тому, что девочка пришла ко мне с «тремя строчками в очках», а ушла с шестью. Вот будет ей лет восемнадцать, тогда можно будет поговорить и о хирургической коррекции зрения… Впрочем, к тому времени, наверное, появятся какие–нибудь новые методики…

На лавочке перед одной из калиток сидит дедушка. Из тех, что уже не первый год находятся «на заслуженном отдыхе». Букет явно привлекает его внимание.

— Вы, молодой человек, наверное, на свидание идёте? — по–деревенски просто спрашивает дед.

— Нет, домой иду, с работы, — возражаю, улыбаясь.

— Тогда Вы работаете врачом, — делает вывод дедушка.

Улыбаясь, смотрю на букет. «А ведь дед прав, — думаю. — Такие красивые цветы дарят или любимым, или врачам… Или же любимым врачам!»

Разумеется, мне и раньше дарили цветы. Были даже розы среди зимы. Эти пионы, конечно же, стóят не такую кучу денег, как те зимние розы. Но они стоят чего–то намного большего, чем куча денег…

Вот навстречу идёт Леся. Она в этом году заканчивает медучилище. Одно время я там преподавал на полставки. Леся учится хорошо и готовится в мединститут. Улыбаясь, отмечаю, что Леся тоже засмотрелась на цветы.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, Леся.

Разошлись. Затылком чувствую, что Леся оглянулась. Действительно, цветы необычные. И день сегодня необычный. Дай Бог, Леся, чтобы и у тебя было много таких дней и таких цветов!

* * *

Ситуация

(Отчаяние)

Сегодня домой не иду, а плетусь. Не хочу ехать в автобусе, чтобы никoму не смотреть в глаза. Ведь я — последний дурак из дураков. И бездарь И ничтожество. Зажрался. Гордыня обуяла. Чересчур высокого о себе мнения… Надо было отменить операцию. Но кто же знал?.. Чёрт меня дёрнул оперировать этого деда!..

И не оперировать нельзя было. Через день–два всё равно пришлось бы, но глаз был бы ещё хуже… Одними каплями и таблетками не обошлось бы: ведь глаукома вторичная, вызванная набуханием катаракты, нужно было обязательно устранить первопричину… Вот и «устранил»… Теоретик!

А ведь у деда это был единственный зрячий глаз… Впрочем, зрячим он был до приступа. Дед ещё пару дней дома сидел, боль терпел, думал: пройдёт!.. Но что с деда возьмёшь? У него четыре класса образования, да и те семьдесят пять лет тому назад! Но ведь если бы операция удалась, был бы шанс на зрение. Не снайперское, конечно, однако тарелку с ложкой дед видел бы. Возможно. Риск был велик. Я перед операцией так и говорил и больному, и родственникам. А ведь они мне верили. И сейчас верят. Иначе забрали бы деда в область. А если бы всё–таки забрали деда оперировать в область или даже в столицу? От экспульсивного кровотечения не застрахован никто! Видал таких больных «оттуда»… Но ведь то — Центр! Есть у людей стереотип: если неудача произошла в провинциальной больнице, то врачи обязательно виноваты в том, что не отправили больного «выше». А если та же неудача происходит в столичном НИИ — ну что же, раз уж на таком высоком уровне и такое произошло, то на то воля Божья…

Дубовый стереотип! Хотел бы я увидеть, как профессор справится с такой ситуацией… Стоп! Что ты такое несёшь?! «Хотел бы увидеть…» Разве можно пожелать кому–либо такой ужасной ситуации?! Ситуации, когда всё стекловидное тело буквально вылетает в рану, а за ним лезут сосудистая с сетчаткой, а дальше всё это дело заливается кровью… И всё это за каких–то 15 секунд! Операционная сестра говорила тогда, что она за тридцать лет работы такое впервые увидела. За каких–то 15 секунд!.. Не ври! Не оправдывайся! Не за 15, а за 30–40! Ты ведь ещё пытался что–то сделать… А даже и за 40 секунд на «открытом», уже гипотоничном глазу разве успеешь сделать заднюю трепанацию склеры?! И так всё прёт из раны, а если ещё и инструментом нажать… Заранее, говоришь, надо было заднюю трепанацию сделать? В начале операции? Это ты сейчас такой умный, после всего… А тогда кто думал?.. Думал, конечно, но надеялся, что экспульсивного кровотечения не будет. Не всем же лишние дырки в глазу делать! Никто их всем подряд не делает! Ни в одной клинике! Лишние дырки для глаза тоже не всегда желательны. «На всякий случай» их не делают. Делают, если предвидится «что–нибудь такое»… Но ведь перед операцией дед имел сносные АД и ВГД[2]! Нашпиговали глаз армином[3], арутимолом и другой химией. Если бы так капали ещё пару дней, то отравили бы деда… Буквально пропитали глаз всем этим, чтобы хотя бы на операции ВГД было если не в норме, то в пределах 27–28. И у деда так и было. Даже ещё меньше. Если бы можно было вернуть время назад! Конечно, сделал бы даже две задних трепанации! Заранее, в самом начале операции! И кучу предварительных швов наложил бы… Хотя, если подумать трезво, то успел ли бы позавязывать эти предварительные швы? Даже если бы они были? Тяжело сказать! Но всё равно: если бы они были! Если бы я сделал их: и предварительные швы, и заднюю трепанацию! Но ведь ВГД было неплохое, кто же мог предвидеть это экспульсивное?! Надо было предвидеть! Слишком самоуверенным сделался! Много удач подряд порождают самоуверенность, а самоуверенность рано или поздно порождает неудачу… Разумеется, я (в конце концов!) зашил глазное яблоко. Оно даже имеет неплохой вид. Спина взмокла, пока шил. Но ведь видеть глаз не будет! А со временем пойдет на атонию и атрофию. А ведь у деда это был единственный зрячий глаз! Точнее — не зрячий, а с некоторой надеждой на некоторое зрение. Второй глаз не видит с детства, после травмы. И операция вряд ли тому глазу поможет. Даже в Центре.

Каково там сейчас деду? Неделю назад видел буквы, а теперь — темнота! Сколько деду сейчас? Он 1914 года… Семьдесят четыре года… Тяжело в таком возрасте привыкнуть к внезапной слепоте. А в каком легко? В любом возрасте к внезапной слепоте адаптируются тяжело. Если зрение падает постепенно, с годами, люди кое–как приспосабливаются ходить вдоль стенки или с палочкой. А тут…

Знаю: нехорошо торопить время. Но скорее бы уже было утро, чтобы глянуть на перевязке, что творится у деда…

В церковь я хожу редко. Но сейчас молюсь. То есть я не читаю «Отче наш» перед иконой. Я просто обращаюсь к Нему. К кому? К Богу, Космическому Разуму, Судьбе? Может, это всё одно и то же, просто есть разница в терминологии? Высшая Справедливость! Если Ты караешь за грехи меня, врача, то почему страдает больной?! Он–то, больной, здесь при чём?! Если Ты есть, помоги деду! Если только Ты есть на свете!

* * *

Слава Богу, утро. Можно перевязать деда. Хотя повязку снимать страшно.

Удивительно, но повязка не очень и промокла! Да и швы лежат неплохо. О зрении, разумеется, речь не идёт. Хотя… Я направляю в глаз мощный луч света.

— Вы свет видите?

— Да вроде мигает что–то…

Не может быть. Это невозможно ни теоретически, ни практически. Дед просто выдаёт желаемое за действительное. А может… Боже, если Ты есть!!! Ведь старик так несчастен!!!

— Ефросиния Григорьевна! Завтра операций не будет. Бабулю отошлю в область.

Это я операционной сестре.

* * *

Ситуация

(Радость)

— Константин Иванович! Дед Гах уже поёт в палате! Во весь голос!

— Я бы тоже пел на его месте. Он ведь сколько лет этим глазом не видел? Лет десять? И это у него единственный глаз! И всё же, Ольга Ивановна, скажите деду, чтобы он не очень напрягался. Он только вчера оперировался. Ещё напоётся, будет у него время…

* * *

P. S. (Ложка дегтя)

Осторожно с чувством гордости! Чтобы гордость не переросла в гордыню! Да, для этого деда ты — герой. А не забыл ли ты того деда (тоже с единственным глазом), у которого операция закончилась экспульсивным кровотечением и слепотой?

* * *

Ситуация

(Разочарование)

Сегодня пришёл на работу и увидел то, что боялся увидеть: этот глаз всё–таки придётся удалять. И не когда–нибудь, а сегодня. Бабушке уже восемьдесят пять лет. Весит не больше сорока пяти килограммов. Сопротивляемости никакой.

Сегодня суббота. Я сейчас должен идти на поликлинический приём. Обычно в субботу я принимаю последних больных к часу–двум. К тому времени в отделении подготовят всё необходимое для операции. В принципе, операционная будет готова намного раньше, но ведь в поликлинике ждут люди. Ждут именно меня. Это «мои» больные. Они знают, что в первую субботу каждого месяца принимаю именно я.

По пути в поликлинику молюсь, чтобы сегодня больных было поменьше. Подойдя к кабинету, понимаю, что моя молитва не услышана…

Уже с первых больных ловлю себя на том, что веду приём слишком уж второпях. Это очень ощущается в моих словах и движениях. Больные могут не понять. Стоп! А почему я считаю их такими бестолковыми?! Кто, собственно, дал мне право так плохо думать о людях?! Ведь почти все они — мои «постоянные» пациенты. Некоторые из них оперировались у меня. Они поймут…

Я выхожу в коридор.

— Прошу прощения… Мне нужна минута Вашего внимания… Вы знаете: обычно я не иду домой, пока не принимаю всех. Даже тех, кто не записывался на приём. Но сегодня я надеюсь на ваше понимание. В стационаре меня ждёт операция. Я прошу пациентов без талонов прийти в следующий раз, если в приёме нет особой срочности. Если у кого–то из пациентов с талонами также нет особой срочности… Я рассчитываю на Ваше понимание ситуации…

………………………………………………….

Я принял всех. Подбирал очки… Советовал, какие капли применять при начальной катаракте… При хроническом блефарите… Ни один из очереди не ушел. Ни один не счёл возможным отложить свой визит к врачу…

…………………………………………………

Операцию мы начали в 13:50…

…………………………………………………

Врач должен быть терпеливым, тактичным, внимательным. Должен уметь прощать всем и всё. Наверное, я плохой врач. Сегодня я поймал себя на мысли, что иногда просто не могу смотреть на людей…

* * *

Ситуация

(Беспомощность)

Именно этим одним словом можно охарактеризовать и ситуацию, в которой сейчас нахожусь, и чувства, которые бурлят внутри в связи с данной ситуацией.

До сих пор я привык быть хозяином ситуации. У больного катаракта — оперируем катаракту. У больного глаукома — оперируем глаукому. У больного травма глаза — оперируем травму. Если операцию нельзя сделать здесь, направляю больного в область.

Сейчас же ощущаю себя жалким и беспомощным. Я не могу ничего сделать для этой больной. Она нуждается в операции, которая не делается ни здесь, ни в области. Вдобавок, оперировать нужно как можно скорее. Время «работает» против больной.

Операция требует уникальной аппаратуры. Ни наш городской, ни областной бюджеты не в состоянии приобрести такую аппаратуру. Да и вроде бы ни к чему она нашей малонаселённой области. Такие больные бывают нечасто, аппаратура простаивала бы… Пускай бы она лучше простаивала!